воскресенье, 24 июня 2018 г.

Вл. Иохельсон. Геся Мееровна Гельфман. Койданава. "Кальвіна". 2018.





                                                     ГЕСЯ  МИРОНОВНА ГЕЛЬФМАН
                                                              Биографический очерк
    Предлагаемый очерк о Г. М. Гельфман был первоначально напечатан в «Календаре Народной Воли», изданном в Женеве в 1883 году, без подписи автора, как и некоторые другие статьи этого издания. Теперь могу сказать, что очерк этот был составлен мной. Он был основан, главным образом, на моем собственном знакомстве с жизнью Геси Мироновны. В течение четырех месяцев, — с декабря 1879 г. по март 1880 г., — мы вместе занимали в Петербурге конспиративную квартиру, и я имел возможность слышать от нее самой рассказы о ее прошлой жизни и ближе узнать ее. Кроме того, в моем распоряжении были еще заметки, составленные, по моей просьбе, Екатериной Тумановой и Софьей Илларионовной Бардиной, товарищами Гельфман по процессу 50-ти, жившими во время составления «Календаря Народной Воли» в Женеве. Некоторые данные, отмеченные в оригинале, как частные сведения редакции «Народной Воли», и относящиеся к последним месяцам жизни Геси, были, мне сообщены Л. Тихомировым.
    Однако, я не могу себе приписать исключительное право на авторство очерка. Я тогда не считал себя еще литератором, и по мой просьбе очерк редактировал Лев Ильич Мечников, состоявший в то время секретарем Элизе Реклю и сотрудником его по составлению «Всеобщей Географии». Он жил тогда в Кларане одновременно со мною. Лев Ильич сделал в моем очерке существенные литературные изменения и сокращения.
    Пересмотрев в марте 1918 г. по просьбе редакции «Былого» этот очерк, я сделал в нем некоторые изменения и дополнения. Более подробные сведения о жизни с Гесей Гельфман на конспиративной квартире и данные об издании «Календаря Народной Воли» вошли в мои воспоминания о «Далеком прошлом», которые печатаются в «Былом».
                                                                        --------
    Вообще откровенная и общительная, Геся неохотно рассказывала о своей семье, о своем детстве; по всей вероятности потому, что ее любящей душе не легко было вспомянуть недобрым словом тех, кто были виновниками ее невеселого детства и тяжелой юности, но к кому до конца она сохранила чувство привязанности. Поэтому наиболее близкие ей люди были мало знакомы с ее жизнью в родительском доме. Но вот что нам известно в общих чертах.
    Г. М. Гельфман родилась в 1855 году в г. Мозыре, Минской губернии, в совершенно безвестной еврейской семье. Отец Геси был далеко не бедняк, а скорее состоятельный еврей. Он отличался той суровой приверженностью к обрядности еврейского закона, которая тогда не составляла редкости в достаточных еврейских семьях и от которой подрастающее поколение нередко страдало хуже, чем от безысходной нужды.
    Положение Геси дома значительно ухудшилось тем, что она очень рано лишилась матери. Вторая жена ее отца очень скоро оказалась для нее той лютой мачехой, о которой так часто повествуется в народных сказках. Ребенка научили читать и писать, да и то с грехом пополам; а затем, если и, обращали внимание на него, то только для того, чтобы подавить в нём всякую самостоятельность, не мирящуюся с ритуализмом патриархальной семейной жизни.
    Когда девушке минуло 16 лет, отец, по тогдашнему еврейскому обыкновению, выбрал для нее жениха, которого она едва ли даже видела когда-нибудь в глаза и о котором знала только то, что он принадлежит к почетному званию «талмудистов». Большинство молодых евреек той среды, к которой Гельфман принадлежала по рождению, считали за особенную честь подобные супружества. Но честь эта покупалась не дешевою ценою, так как толкователи еврейского закона жили совершенными дармоедами и все бремя, содержания семьи и себя взваливали, по большей части, на своих жен. Своею же обязанностью они считали только воплощать в семейном быту тот патриархальный идеал нравственности, который имеет своим краеугольным камнем полнейшее подчинение женщины.
    Шестнадцатилетняя Геся не выдержала такой перспективы и, сознавая полную невозможность отстоять свои права, тайком ушла из родительского дома. Чтобы решиться сознательно на такой шаг, девушке ее лет нужно было не мало решимости и отваги и при более благоприятных условиях. Не следует забывать, что дело происходило в глухом захолустье. Покидая родительский кров накануне свадьбы с «почетным» женихом, 16-летняя еврейка должна была знать, что не только навлекает на себя родительский гнев и проклятие, но что становится предметом ужаса и позора всех своих единоверцев; что от нее с негодованием отвернутся даже и те ее подруги, которые сами чувствуют, как она, но не имеют достаточно душевной чистоты и решимости, чтобы, как она, привести свою жизнь в унисон со своими чувствами.
    Гельфман многому научилась, многое приобрела потом, благодаря хорошим людям, с которыми столкнула ее, судьба; но бегство ее из дому убеждает нас, что значительный запас мужества и того закала, которым многих дивила она в последние годы своей жизни, унесен ею из дома.
                                                                        --------
    Без друзей, без средств, имея от роду всего шестнадцать лет, Геся явилась в Киев в 1871 г. Добыв себе свободу, она ближайшей целью поставила себе пополнить свое крайне скудное элементарное образование. Но нужда заставляла ее работать, и она нанялась за гроши к какой-то портнихе. Это, однако, не помешало ей выдержать очень скоро вступительные экзамены на акушерские курсы, которые она успешно окончила в 1874 г. В течение всего этого времени у нее не было никаких средств кроме тех, которые ей удавалось добывать швейной работой, на дому или у портних. Не удивительно, что ей нередко приходилось голодать; но настойчивая девушка не унывала и выносила свои хронические голодовки с беззаботностью, заставлявшей всех ее знакомых предполагать, будто она с детства уже успела освоиться с самой неприглядной нуждой.
    На акушерских курсах Гельфман близко сошлась с несколькими из своих новых подруг. Через них она познакомилась с университетской молодежью, имевшей очень благотворное влияние на ее развитие.
    Образованные и необразованные к ней привязывались скоро и искренно. Это была некрасивая смуглянка, с неправильными и даже несколько грубоватыми чертами лица. Роскошь черных густых волос придавала оригинальность ее оживленной и подвижной физиономии. В черных, как смоль, глазах светился восприимчивый ум и доброта. Во всяком новом, хотя бы случайном, своем знакомом Гельфман глубоко заинтересовывал живой человек. Без всякой предвзятой мысли, по неудержимому природному влечению, она сживалась с его радостями; а еще более — с его печалями, возбуждавшими в ней не плаксивое сочувствие, а страстное и деятельное желание помочь. Горя и нужды кругом было много; нередко случалось, что Геся лезла из кожи вон, чтобы выручить из беды какую-нибудь знакомую ей швею, и при этом забывала, что она сама не обедала даже накануне. Но эта редкая кротость и доброта, составлявшие одну из отличительных черт ее характера, не доходили в ней до принижения собственной личности. Склонная забывать о себе при виде чужой нужды, она умела вспомнить, что и она живой человек, чуть только кто-нибудь задумывал покичиться перед нею или кольнуть ее преимуществом своего умственного развития.
    Большая часть ее новых знакомых была образованнее ее. Гельфман мало чему научилась дома. Но в Киеве она жадно пользовалась всякой возможностью расширить свой умственный горизонт и приобрести недостающие ей сведения. Читала она очень охотнно; но курсовые занятия, при необходимости существовать плохо оплачиваемой работой и при ее склонности всегда уделить каждому нуждающемуся последние крупицы недостающих ей самой средств и времени, не позволяли ей читать много. Зато она обладала замечательной способностью усваивать себе то, что ей удалось прочитать, и то, о чем говорили с ней или при ней более развитые ее знакомые. Это было время, когда саморазвитие играло в киевском, как и вообще молодом, русском обществе очень видную роль. Гельфман не пропускала публичных лекций, которые читались лучшими из профессоров киевского университета; она любила посещать вечерние собрания, на которых читались различные рефераты или обсуждались интереснейшие явления общественной жизни и литературы.
    Знанием жизни, так называемой практичностью, уменьем расчетливо и осмысленно пустить в ход все небольшие ресурсы, случайно оказавшиеся в ее распоряжении, она значительно превосходила большую часть своих образованных знакомых. В этом отношении она скоро приобрела в их глазах решительный авторитет. Чуть только затевалось какое-нибудь коллективное предприятие, — пирушка ли, общий стол или организация братской помощи, — Гельфман, как бы по прирожденному праву, являлась хозяйкой и распорядительницей. При этом, кроме умелости, в ней обнаруживалась редкая доза радушия и заразительной задушевной веселости, доходившей порой до дурачества. Наслушавшись с наслаждением и пользой чтения хороших книг и развивающих разговоров, она любила досыта накормить гостей продуктами собственной стряпни, не гнушалась порой и спеть им народную песню с прищелкиванием и приплясыванием.
                                                                        --------
    Ко времени окончания акушерских курсов, Гельфман успела в значительной степени оформить и привести в порядок те стремления и понятия, которые первоначально бродили в ней в стихийном виде, подсказывались ей природной общительностью и добротой. Правда, она до конца не сумела выработать в себе той, несколько педантической, рассчитанности и сосредоточенности всех своих действий, без которых едва ли возможно обойтись бойцу, отдавшему всего себя одному какому-нибудь делу, одной, охватившей все его существо цели. Так, например, значительно позже, уже в Петербурге, будучи занята террористической борьбой, Гельфман тем не менее не могла запретить себе волноваться чисто личными невзгодами добрых своих знакомых, принимать близко к сердцу их домашние неприятности, супружеский разлад или денежную нужду.
    Но скоро, еще в Киеве, она поняла необходимость организации, объединения и систематизации разрозненных сил, которые, действуя в разброд и наудачу, разбиваются бесследно о вековую стену косности, застоя и заедания одного человека другим. Когда в Киеве зашла речь о заведении швейных мастерских на артельных началах, по классическому рецепту Веры Павловны, Гельфман со всей своей страстностью ухватилась за эту мысль и принялась за осуществление ее с той неутомимой деятельностью и с той преданностью, которые она вносила в каждое свое благое начинание. Она знала, не по рассказам только, безысходную долю русских швей, и в организации этих мастерских, ей казалось, было найдено надежное средство к улучшению их горькой участи. Она в первый раз почувствовала себя на почве общественной деятельности.
    Мастерские прививались туго. Приходилось на каждом шагу наталкиваться на сотни неожиданных препятствий, мелочных, докучливых. Гельфман увлекалась борьбой, в благотворность которой верили лучшие из окружавших ее людей. Довольствуясь самым скудным вознаграждением, позволявшим ей жить впроголодь, она принимала чрезвычайно близко к сердцу каждый одержанный ею успех.
    Весной 1875 г. приехало в Киев несколько молодых людей московского кружка, ставших известными впоследствии по процессу пятидесяти (1877 г.). Они раскрыли перед Гельфман возможность иной, более широкой деятельности, т.-е. пропаганды социалистических идей среди местного фабричного и промышленного населения, распространения в нем революционных изданий и т. п.
    Гельфман постоянно тянуло в народ, в массу «униженных и угнетенных», к которой она чувствовала себя принадлежащей, если не по плоти, то по духу. Особенное влияние на нее имела одна из приезжих московских пропагандисток. Не бросая окончательно швейную мастерскую, Гельфман, вместе со своей новой приятельницей, стала заводить сношения в мире фабричных, изучать на опыте условия их быта, посещать рабочие артели. Они обе, — по сообщению Тумановой, — прожили некоторое время в Киево-Печерской лавре и готовилась уже «итти в народ», когда — осенью того же 1875 г. — Гельфман была арестована вследствие захвата полицией нескольких писем, адресованных на ее имя.
    С этой злополучной осени начинается ее скитание по тюрьмам предварительного заключения, продолжавшееся вплоть до самого процесса пятидесяти, т.-е. около двух лет.
    Нередко тюрьма действует пагубно, особенно на людей слабых. На Гесю, — писала Туманова, — тюрьма имела обратное влияние: она только закалила ее и укрепила в ней решимость всецело посвятить себя социально-революционной деятельности в народе. Во время следствия Геся держала себя с большим достоинством и, кажется, только этому обстоятельству она обязана сравнительно очень строгим приговором: ее осудили на двухлетнее заключение в рабочем доме.
    Эти два года Гельфман провела в том отделении Литовского замка, где содержатся заключенные, принадлежащие к непривилегированным сословиям. В то же время, в дворянском отделении того же замка, в числе прочих осужденных по процессу 50-ти, сидела и Софья Илларионовна Бардина, сообщившая нам свои воспоминания об этой тяжелой поре искуса Г. М. Гельфман.
    После предварительного обыска с нее сняли собственную одежду и заменили ее казенным тиковым балахоном и безобразнейшим чепцом. Костюм этот как будто нарочно был выдуман для того, чтобы сделать физиономию узницы возможно более непривлекательной и смешной. Всякие попытки придать ему сколько-нибудь благообразный вид запрещались очень строго; а между тем балахон этот больше походил на сумасшедшую рубаху, чем на платье, и назначался, не соображаясь ни с ростом, ни с дородством осужденной, а на удачу — кому какой попадет.
    Даже закоренелые уголовные преступники обыкновенно с невольным содроганием вспоминают тот момент, когда с них снимают их собственное рубище, принесенное ими с воли, и когда, взамен его, на них надевается уродливый казенный халат, неотступно напоминающий им о том, что они перестали числиться в разряде свободных людей, что они уже находятся в пасти бездушного чудовища, ежечасно готового растереть в порошок каждого, кто нарушит как-нибудь, хотя бы только по неведению, его бессмысленный и унизительный ритуал.
    Нелегко рассказать, что должна была чувствовать впечатлительная, нервная девушка, полная чистых и смелых стремлений, в то время, когда ее охватила в первый раз затхлая атмосфера рабочего дома. Сначала Гельфман была там единственной женщиной непривилегированного сословия из числа осужденных по этому процессу. Вскоре, правда, она приобрела себе подругу в лице Анны Топорковой, приговоренной к заключению в том же недворянском отделении Литовского замка. Но Топоркова обладала той невозмутимой кротостью, перед которой останавливаются до известной степени всякие преследования. К тому же, в качестве окончившей гимназический курс с золотой медалью, она внушала некоторое почтение к себе и начальству, и другим арестанткам.
    Гораздо плачевнее была судьба Гельфман, которой общественное положение мозырской мещанки еврейского происхождения и бедной акушерки или швеи, осужденной по политическому процессу, возбуждало во всех окружавших ее злостное желание отравить ей жизнь. Услужливая и обходительная, она, однако, не выносила со стороны даже уважаемых ею лиц малейшего поползновения помыкать ею, попирать ее неотъемлемые человеческие права.
    Здесь же, с первого часа ее заключения, все о том только и думали, чтобы унизить эту гордячку, нравственная чистота и идеалистическое настроение которой звучали диссонансом в атмосфере бесправия, раболепства, наушничества, лжи, нахальства и желания выместить на слабейшем хотя бы малую частицу того гнета, который тяготеет над обитательницами рабочего дома.
    Подругами Гельфман по Литовскому замку были по большей части старухи, осужденные за нищенство, бродяжничество, сводничество и т. п. Молодое поколение было представлено воровками или проститутками самого низшего разряда.
    Таковы были среда и обстановка рабочего дома в Литовском замке, которым деспотически распоряжалась тогда почтенная пожилая особа, выражавшая, по сообщению Тумановой, слезливым тоном в нижеследующих словах свое отношение к подвластным ей арестанткам:
    — Боже мой, ведь не чужие они для меня! Поверьте, я смотрю на них, как на своих собственных крепостных. Но разве эти твари способны чувствовать благодарность! — патетически прибавляла она, тяжело вздохнув и презрительно пожимая плечами.
    В такой-то обстановке суждено было Гельфман прожить два года. Она вступила в рабочий дом, находясь в пылу крайнего увлечения народнической идеей, любовью к массе, к толпе, в которую она слепо верила и в которой могла допускать существование одних только честных, правдивых инстинктов и побуждений.
    С первого же дня ее появления в рабочем доме, эта толпа; почуяв в ней не своего поля ягоду, отнеслась к ней с тупым злорадством. Все арестантки сразу поняли, что Гельфман не станет наушничать вместе с ними, не войдет деятельным членом в те тайные союзы и заговоры, которые они устраивали между собой, чтобы заводить любовные шашни с заключенными мужского отделения, в их дрязги и ссоры, порождаемые завистью и ревностью. Одного этого было достаточно, чтобы все, без предварительного сговора, стали единодушно мстить ей за какую-то неведомую обиду.
    В первый же день ее заключения, по сообщению Бардиной, оказалось почему-то, что дежурной должна быть она. Ее стали заваливать тяжелой черной работой, заставляли мыть возмутительно грязные пол и белье, выносить отвратительные «параши» и т. п. О сопротивлении не могло быть и речи, так как всякое притязание арестанток на командование Гельфман поддерживалось выборными из их же среды старостихами, а затем и самим начальством.
    Это столкновение ее идеалистических мечтаний с безжалостной действительностью заставляло страдать молодую узницу едва ли не больше, чем всякие физические лишения. Но и эти последние были такою рода, что нервный организм Гельфман не мог долго выносить их без неизлечимого расстройства. Пища, состоявшая главным образом из каких-то «тепленьких помоев, в которых плавали куски протухшей капусты или картофеля, а в постные дни снетки»; претила даже ей, далеко не избалованной киевскими голодовками. Ее неспособность глотать эти зловонные продукты тюремной стряпни принималась начальством за противозаконный протест, который вымещался ей с лихвой при каждом удобном и неудобном случае.
    Впоследствии друзья с воли стали доставлять ей чай и сахар, которые не запрещаются тюремными уставами. Но Гельфман, видя ту зависть и жадность, которую возбуждал в ее подругам вид этих продуктов, отдавала им весь свой запас, почти без остатка. Щедрость эта произвела в тюремных воззрениях на нее целый переворот. Многие из самых злостных преследовательниц ее стали подделываться к ней в надежде получить за то подачку; но находились, без сомнения, и такие, которых этот, редко встречаемый ими пример неэгоистического отношения к житейским делам сперва просто удивил, а потом и заинтересовал. Очень может быть, что при продолжительном воздействии на них Гельфман и удалось бы пробить себе тропинку в мысли и сердца своих невольных сожительниц. Но скоро в участи ее произошла перемена.
    При первом посещении рабочего дома членами дамского комитета, Гельфман была замечена какой-то высокопоставленной посетительницей, которая долго говорила с ней с большим радушием. Этого оказалось достаточно, чтобы обратить на нее благосклонное внимание, начальницы. После этого и в арестантках, и в старостихах, исчезает желание ежечасными унижениями и преследованиями доказывать ей, что она — «не барыня какая-нибудь», а такая же отверженная, как и они. Впрочем, сама начальница решила перевести Гельфман в другую камеру, где находилась и Анна Топоркова.
    Материальное положение обеих узниц значительно улучшалось. Так как у обеих, от скверной и недостаточной пищи при непривычной для них тяжелой работе, успел развиться хронический катар желудка и кишок, то обе они, по предписанию врача, были переведены на больничное положение. Начальница избавила их от черных работ, не столько, впрочем, ради забот об их здоровье, сколько потому, что успела оценить их искусство в деле вышивания и рукоделия вообще. В течение долгого времени они должны были вышивать для нее какие-то роскошные ковры, а затем их заставляли шить кителя и белье для войска, находившегося в Болгарии.
    Положение наших узниц, — как и положение политических заключенных и ссыльных вообще, — несколько раз изменялось, то к лучшему, то к худшему, смотря по тому, каким ветром веяло в высших правительственных сферах. После убийства Мезенцова высокопоставленная покровительница Гельфман, появившись обычной чередой в Литовском замке, не посмела уже или не захотела почтить «интересную» арестантку прежним вниманием. Это ничтожное обстоятельство подмечается зорким вниманием начальницы и принимается за сигнал, по которому мгновенно улетучивается ее благодушное отношение к двум политическим узницам ее отделения. От начальницы толчок передается ниже, по всем инстанциям, через старостих к самим заключенным.
    14 марта 1879 г. окончился двухлетний срок заключения Гельфман в рабочем доме, и ее тотчас же по этапу отправили в Старую Руссу, где она должна была оставаться под надзором полиции.
    Здесь ей приходилось жить на шесть рублей в месяц казенного пособия. Своих средств у нее не было никаких. Хотя во время пребывания в Киеве и состоялось ее примирение с отцом, но она не принимала от него денег. После осуждения ее в арестантские роты, отношения к ней родных опять испортились; а между тем придирчивость исправника и других полицейских властей в Старой Руссе делала совершенно невозможным приискание каких-нибудь средств к существованию на месте ссылки.
    К счастью, это ее бедственное положение длилось не долго. Скоро ей удалось познакомиться с молодой дамой, не причастной вовсе к революционной деятельности, что, однако, не помешало ей искренно тронуться положением поднадзорной. Она снабдила Гельфман небольшими деньгами и паспортом для временного пользования. В один прекрасный октябрьский вечер Гельфман зажгла лампу в крошечной и неуютной своей каморке, чтобы замаскировать свое отсутствие, и сама тайком пробралась на станцию железной дороги, где ей и удалось проскользнуть в вагон, не возбудив внимания официальных аргусов, присутствовавших на дебаркадере. В ноябре того же, 1879, года Г. М. Гельфман уже находится в Петербурге и принимает деятельное участие в террористической конспиративной деятельности.
    Пребывание в рабочем доме оставило на ней неизгладимые следы. Нажитая в нем болезнь (хронический катар желудка) так и не проходила уже до самой смерти. Знавшие ее прежде в Киеве не могли надивиться тем печальным переменам, которые злополучные два года пребывания в Литовском замке произвели прежде всего в самой ее внешности. Она сильно похудела; исчез румянец, игравший прежде на ее смуглом лице, которое имело теперь по большей части утомленное выражение. С тем вместе исчезла и неистощимая веселость, не покидавшая ее в прежние годы, даже в самые тяжелые минуты ее жизни. Знавшие Гельфман только в Петербурге, как автор очерка, привыкли видеть ее обыкновенно серьезной, и только припадками, изредка, возвращалось к ней прежнее беззаботное настроение, под влиянием которого она и здесь порой была не прочь похохотать, пошуметь, наигрывая какую-нибудь своеобразную мелодию на особого рода музыкальном инструменте, очень искусно устраиваемом ею из гребня.
    В Петербурге она встретила некоторых из прежних киевских своих знакомых, в том числе и Колодкевича, за которого она и вышла замуж (конечно, гражданским браком) вскоре после бегства из ссылки. Впрочем, они никогда не жили на одной квартире, и эти ее сердечные отношения настолько не отвлекали ее от революционного дела, что для не особенно близких друзей оставались даже вовсе неизвестными.
    Время бегства Гельфман из ссылки совпало как раз с началом формирования партии «Народной Воли», соединившей тогда около себя все живое и деятельное. Чуткая душа Гельфман, ее деятельный, подвижной характер, ее любовь к народу и, наконец, личные связи, — все побуждало ее примкнуть к партии, видным членом которой она с тех пор осталась до конца жизни. Ее деятельность за 1879-1881 г.г. была очень разнообразна и относилась отчасти к пропаганде среди молодежи, отчасти к рабочему делу, но более всего Гельфман оказала услуг исполнительному комитету на почве чисто террористической борьбы с правительством. Ей доверено было устройство некоторых важных конспиративных квартир, где она показала себя чрезвычайно ловкой «хозяйкой». Никто не умел лучше ее ладить с домохозяевами и дворниками, заговаривать, что называется, зубы непрошенным посетителям и отвлекать их внимание от компрометирующих обстоятельств, которые, казалось бы, неизбежно должны были броситься в глаза. Под видом самой непринужденной простоты, даже болтливости, в ней скрывалось замечательное присутствие духа и находчивость. Хозяйкой конспиративной квартиры, устроенной совместно с автором этого очерка, Гельфман делается первый раз в начале декабря 1879 года. Весной 1880 г. на ее руках была общая квартира рабочего кружка народовольцев. Летом этого года — динамитная мастерская. Потом, зимой 1880-81 гг., Гельфман снова переходит к рабочему делу, в качестве хозяйки типографии «Рабочей Газеты». Эта квартира, однако, под влиянием обострившихся обстоятельств, скоро преобразовывается в мастерскую взрывчатых веществ. В феврале 1881 г. квартиру эту пришлось и вовсе покинуть, и динамитная мастерская была перенесена на Тележную улицу, где Гельфман поселилась с Н. А. Саблиным, и где производились подготовления к событию 1-го марта 1881 г. Здесь она была арестована.
    Мы не будем здесь касаться суда над первомартовцами, приговорившего всех, в том числе и Геею Гельфман, к смертной казни. В тюрьме, после осуждения, Гельфман испытывала ужасные муки. Беременность усиливала то ужасное состояние, которое понятно в человеке, ожидающем смертной казни целые месяцы. По сообщению Л. Тихомирова, она просила у товарищей на воле яду, которого ей, однако, доставить не могли.
    Известно, что сочувственные демонстрации в Париже и Марсели и негодование заграничной печати заставили русское правительство показывать беременную Гельфман корреспонденту «Голоса», а потом и изменить тяготевший над нею смертный приговор.
    Ей, однако, не долго пришлось сносить вынужденное великодушие своих заклятых врагов, не отказавших себе в наслаждении помучить на новый лад эту сорвавшуюся с веревки жертву. У нее отобрали ребенка для помещения его в воспитательный дом, несмотря на все просьбы родителей отца, изъявлявших желание взять его на свое попечение.
    Через неделю после разлуки с сыном, Г. М. Гельфман умерла в доме предварительного заключения, 1-го февраля 1882 г., говорят, от воспаления брюшины, причиной которого было искалечение матки после родов.
                                                                        --------
    Р. S. К числу изменений, сделанных мною при пересмотре настоящего очерка, относится, между прочим, устранение из первоначального текста двух мест, могущих набросить тень на поведение Г. М. Гельфман в заключении после суда. Но так как эти два места, к сожалению, остаются напечатанными в издании «Календаря Народной Воли» и при сличении могут все-таки дать повод к невыгодным для покойной страдалицы заключениям, то, чтобы очистить память этой мученицу царизма от всяких сомнений на ее счет, я считаю своим долгом привести тут отдельно упомянутые места и, на основании сведений, имеющихся в редакции «Былого», категорически заявить о неверности их содержания.
    Вот эти два места:
    1. «Зато прежняя нервность усилилась в ней до того, что она во сне отвечала на вопросы, предложенные ей даже не особенно громким голосом [* Частные сведения редакции «Народной Воли». Очень вероятно, что во время последнего ее заключения эта особенность ее была подмечена властями, которым и удавалось порой заставить ее проболтаться во сне. Но делать вредные для других показания наяву ее не могли заставить никакие страдания.]. Особенность эта, интересная в медицинском отношении, конечно, крайне неудобна для заговорщика. К счастью Геся вращалась в Петербурге в таких кружках, где не оказалось ни одного лица, способного воспользоваться этим ее расстройством в ущерб ей самой или общему всем им делу». (Стр. 26, «Календарь Нар. В.»).
    2. «Ходили слухи, будто Геся выдает; но слухи эти появились во всяком случае уже после процесса. До процесса и во время его она была выше даже клеветы. Слухи эти ничем не подтверждаются; но если бы и обнаружились до сих пор никому не известные факты болтливости Геси после ее осуждения, то справедливость требует скорее предположить, что она сделала компрометирующие указания в сонном бреду, который естественно должен был принять усиленные размеры благодаря тем бесчеловечным условиям, в которые она была поставлена» [* Частные сведения редакции «Народной Воли».]. (Стр. 27, «Кал. Н. В.»).
    Эти два места дословно сообщены были Л. Тихомировым и вошли в очерк, как авторитетные и обязательные для издания сведения самого редактора «Календаря Народной Воли» и главы организации.
    По отношению к первому месту замечу, что я тогда думал, что сообщение Тихомирова относится ко времени после сожительства Гельфман со мною на одной квартире, ибо я лично никогда не замечал, чтобы она отвечала на вопросы во сне.
    Ответом на второе место служат опубликованные в «Былом» показания Г. М. Гельфман, доказывающие всю ложность приводимых Тихомировым слухов [* Показания Гельфман см. ниже, в ст. Кантора «Гельфман по официальным документам».].
    В. Иохельсон
                                                                        --------
                                                      Акт о смерти Геси Гельфман1
                                                                                                                          Копия.
                                                                      ПРОТОКОЛ
    1882 года февраля 1-го дня в 5 часов 30 минут пополудни, вследстевие распоряжения Господина Прокурора С.-Петербургской Судебной Палаты, в присутствии Товарища Прокурора С.-Петербургского Окружного Суда барона Рауш фон Траубенберг, заведующего С.-Петербургским домом предварительного заключения титулярного советника Владимира Николаевича Семчевского, отдельного корпуса жандармов поручика Яковлева и нижепоименованных понятых, был произведен через врачей — исправляющего должность врача дома предварительного заключения Афанасьева и врача того же дома доктора медицины Гарфинкеля наружный осмотр тела умершей сего числа в 9 часов 45 минут пополудни государственной преступницы Геси Гельфман. По осмотру оказалось:
    1) Умершая лежит в комнате второго этажа дома, — комната в 2 окна, из которых, каждое в 2¾ аршина высоты и 1 арш. 15 верш. ширины, а сама комната 9 аршин 2½ вершка шириной, 7 арш. 15 верш. длиною и 4 арш. 15 верш. высотой. По удостоверению лиц, служащих в вышеназванном доме, умершая находилась в этой комнате с начала сентября минувшего года, 2) тело лежит на железной кровати, на тюфяке, покрытом простыней, сама умершая лежит на спине, закрыта простыней. Умершая в одежде: в чепчике, коленкоровой кофте, холщевой рубашке и нитяных чулках. Голова умершей лежит на трех подушках. Росту 2 аршина 2 вершка. Отроду 26 лет. Телосложения слабого, подкожный жир слабо развит, мышцы тела тоже слабые; волосы на голове черные, заплетенные в косу. Лицо худое, небольшое, продолговатое. Глаза и рот закрыты. Шея короткая, тощая, грудь правильная, с резко выдающимися из-под кожи ребрами, грудные железы большие, дряблые и отвислые. На животе находится согревающий компресс, живот вздут, половые наружные части правильны, промежность представляет незаживший неполный ее разрыв во время родов; верхние и нижние конечности правильны, задняя поверхность тела покрыта посмертными пятнами.
    На предложенный производившим осмотр врачам вопрос о причине смерти Гельфман, нижеподписавшиеся врачи высказали следующее свое заключение:
    1) 12 октября 1881 года Гельфман родила, при чем произошел разрыв промежности и в послеродовом периоде она в течение продолжительного времени лихорадила, 2) что 24-го ноября минувшего года при первых регулах у нее развилось воспаление околоматочной брюшины (реritonitis и реrimetritis), 3) что 17-го января сего года при вторых регулах сказанный процесс обострился и с 23-го того же января, при потрясающих ознобах, перешел в общее воспаление брюшины (реritonitis Diffusa). Следует признать, что причиной смерти Гельфман было упомянутое выше гнойное воспаление брюшины (реritonitis Diffusa inparotiva).
    Подлинный подписали:
    (Следуют подписи).
    [1. Совершенно секретное дело департамента государственной полиции, части секретаря. № 848 за 1882 г., л. 10-11.]
    /Вл. Иохельсон и Р. Кантор.  Геся Гельфман. Материалы для биографии и характеристики. Петроград – Москва. 1922. С. 5-12, 46-47./

    Беньямин [Вениамин, Владимир, Вальдемар] Ильич [Ильин,] Иосельсон [Іосельсонъ, Иохельсон] – род. 14 (26) января 1855 (1856) г. в губернском г. Вильно Российской империи, в еврейской ортодоксальной семье.
    Учился в хедере и раввинском училище. Член партии «Народная воля». В 1884 г. был арестован полицией и несколько месяцев провел в Петропавловской крепости. В 1886 г. был осужден на 10 лет ссылки в Восточную Сибирь.
    9 ноября 1888 г. Иосельсон был доставлен в окружной г. Олекминск Якутской области и оставлен там на жительство. 28 августа 1889 г. Иосельсон был отправлен из Олекминска в Якутск, а 29 ноября 1889 г. в Средне-Колымск, куда прибыл 17 января 1890 г. 20 июля 1891 г он был возвращен из Средне-Колымска в Якутск, где устроился на работу в канцелярию Якутского областного статистического комитета.
    Принимал участие в Якутской («Сибиряковской») экспедиции Императорского Русского географического общества, в Северо-Тихоокеанской («Джезуповской») экспедиции Американского музея натуральной истории, а также в Алеутско-Камчатской («Рябушинского») экспедиции Русского географического общества.
    С 1912 г. Иосельсон служит хранителем Музея антропологии и этнографии РАН, профессор Петроградского университета. В мае 1921 г. был арестован ЧК, но заступничество М. Горького освободило его из-под стражи. В 1922 г. па командировке РАН, для завершения работы Джэзуповской экспедиции, выехал в США и в СССР больше не вернулся.
    Умер Беньямин Иосельсон 2 ноября 1937 г. в Нью-Йорке.
    Мархиль Салтычан,
    Койданава



понедельник, 18 июня 2018 г.

Великий "белорус" Григорий Осмоловский. Койданава. "Кальвіна". 2018.


    В своей книге «Белорусы и Русский Север». (Минск. 2009.) Валерий Ермоленко, представитель Беларуси в INHIGEO (Лиссабон, Португалия) – Международной комиссии по истории геологических наук, пишет:
                                           САГА О «РУССКО – ЯКУТСКОМ  СЛОВАРЕ»
    Ссыльные белорусы «другой волны изгнания» — конца XIX столетия — внесли более существенный вклад в изучение этнографии сибирских народов. Среди них: Э. К. Пекарский (1858-1934) — автор многотомного «Словаря якутского языка», почетный академик АН СССР (1931); В. И. Иохельсон (1855-1937) - выдающийся исследователь народов Крайнего Севера, побывавший в экспедициях на Колыме, Камчатке, Аляске и островах северной части Тихого океана; Ф. Я. Кон (1864-1941) — первый исследователь этнографии народов Тувы и другие...
    Выдающийся путешественник и естествоиспытатель — географ, лингвист и этнограф Эдуард Карлович Пекарский сделал культуру и язык якутов достоянием мировой науки. Он родился в имении Петровичи Игуменского уезда Минской губернии (ныне Смолевичский район Минской области), в семье разоренных дворян. За пропаганду народнических идей среди студенческой молодежи Московский военно-окружной суд приговорил его к 15 годам каторжных работ на рудниках; однако генерал-губернатор, принимая во внимание «молодость, легкомыслие и болезненное состояние» подсудимого, заменил приговор ссылкой «на поселение в отдаленные места Сибири с лишением всех прав и состояния». С клеймом «государственного преступника» молодой Пекарский был отправлен в Якутию, в захолустный Игидейский наслег Ботурусского улуса Якутского края (1881), где прожил более 20 лет.
    Неожиданные перемены в жизни не сломили его волю — Пекарский быстро приспособился к непривычным для него тяжелым условиям ссылки и сдружился с местными жителями, со временем его стали считать полноправным гражданином наслега. Вместе с бедняками-якутами он ходил на охоту и рыбалку, женился на якутке из бедной семьи, имел детей и благодаря постоянному общению с местным населением быстро овладел якутским языком. Самое близкое его знакомство с бытом якутов началось с того времени, когда он сам стал заниматься огородничеством и разведением скота (1885). Он держался независимо от местных богачей, и те его побаивались, считая не подчинившимся даже самому «белому царю».
    Среди простого народа Пекарский пользовался таким авторитетом и влиянием, какого не имели старосты и старшины. Бедняки любовно и уважительно называли его Карлович.
    Почти сразу же по прибытии в Якутию Пекарский начал исследовать этнографию, фольклор и язык якутского народа, составлять якутский словарь. В Иркутске обратили внимание на его первую этнографическую работу «Якутский род до и после прихода русских» (1895; совместно с политическим ссыльным белорусом Г. Осмоловским) и на критическую Статью по «Верхоянскому сборнику» И. А. Худякова (1890). Как признанный знаток материальной и духовной культуры якутов, Пекарский был привлечен Восточно-Сибирским отделением Русского географическою общества к Якутско-Сибиряковской экспедиции 1894-1896 годов (Якутская экспедиция на средства золотопромышленника И. М. Сибирякова) для изучения Якутии в экономическом, юридическом и бытовом отношениях; он разработал «Программу для исследовании домашнего и семейного быта якутов» из 10 разделов, которая использовалась участниками экспедиции и была опубликована в 1897 году...
    /Ермоленко В.  Белорусы и Русский Север. Минск. 2009. С. 201-203./
    Общеизвестно, что «белорус» В. Иохельсон (Иосельсон), еврей из Вильно, а «белорус» Феликс Кон, еврей из Варшавы. Кстати, про Феликса Кона мог правду сказать один из научных рецензентов книги «Зб. Вуйцик, доктор исторических наук, доктор геологических наук (Варшава)», но по какай-то причине, по всей вероятности рецензент рецензируемую книгу не читал, он не стал открывать тайны происхождения Феликса Кона.
    Также вызывает сомнение «белорус» Г. Осмоловский... Ибо не все Ивановы из Иваново, как и не все Осмоловские из Осмоловки...
    Дуйка Паветра,
    Койданава

    Валерий Александрович Ермоленко (31 октября 1940, село Семиозёрное, Кустанайская область — 22 сентября 2015, Минск) — советский писатель, учёный в области наук о Земле, доктор географических наук (1994), профессор (1998) Белорусского государственного университета, действительный член Географического общества СССР (1976), член Союза журналистов Белоруссии; академик Петровской Академии наук и искусств (1996).
    /Российская Википедия/










    Осмоловский (он же Савченко), Григорий Федорович, сын почтового чиновника, колл. асессора. Род. в Херсоне в 1858 г. Окончил гимназию и Херсонск. учительск. ин-т. В 1877-1879 г.г. принимал участие в революцион. кружках Одессы и Бессарабской губ. Служил почтовым чиновником, суфлером в провинциальн. труппе, сельским учителем в Кишиневск. и Бендерск. уездах. В марте 1879 г. бывал на собраниях кишиневск. революц. кружка, происходивших на квартире Я. Васютинского, и в ночь на 2 апр. 1879 г. содействовал расклейке по городу прокламаций, привезенных из Одессы. Apeстован 25 апр. 1879 г. в Каушанах (Бендерск. у.), где был сельск.учителем, и привлечен к дознанию по делу М. Геллиса. С 26 по 31 марта 1880 г. судился Одесск. военно-окружн. судом; признан виновным во вступлении в противозаконное сообщество, стремящееся к ниспровержению существующ. строя, в деятельном участии в распространении печатных сочинений возмутительного содержания и в расклейке 2 апр. 1879 г. в Кишиневе прокламаций. Приговорен 31 марта 1880 г. к лишен. всех прав состоян. и к каторжным работам на 15 лет; приговор 1 апр. 1880 г. утвержден одесским ген.-губернатором. В 1880 г. находился в Мценск. пересыльной тюрьме и 16 окт. т. г. прибыл на Кару. Согласно манифесту 1883 г. по постановлению Особ. совещания в мае 1884 г. срок работ сокращен до 12 лет. Выпущен 27 дек. 1887 г. в вольную команду. 1 авг. 1890 г. за окончанием срока каторжн. работ обращен на поселение в Якутск. обл.; жил в с. Чурапче (?). В 1894 г. получил право приписаться в крестьянск. сословие. В 1896. г жил в Якутске, где служил консерватором музея. По выс. пов. 24 апр. 1897 г. срок обязательного пребывания в Сибири сокращен на четыре года; в 1900 г. возвратился в Европ. Россию. Жил в Николаеве, где в 1917 г. был городским головою. Умер от кровоизлияния в мозг 29 сент. 1917 г. в Николаеве.
    Сообщение А. Н. Осмоловской (из архива Общ-ва политкаторжан). — Справки (Гашанский, Короткевич, Красюк, А. Кулябко, П. Патруева, П. Попович, Сенан-оглы, В. Стоялов, И. Фукс). — Дело м-ва юстиции, II угол, отдел., №№ 7658 (1879), 7716 (1879). — Справ. листок. — Дело Департ. полиц., V, № 40, ч. 2, лит. А (1896). — Большая энциклопедия, XXII.
    Г. Ф. Осмоловский, «Был.» 1906, VI, 59-80 (Карийская трагедия). — Е гоже, «Мин. Годы» 1908, VII, 119-155 (Карийцы).
    Я. Стефанович, Дневник карийца, 6 сл. — И. П. Белоконский, Дань времени (Ук.). — Л. Дейч, 16 лет в Сибири (Ук.). — Кара и другие тюрьмы. Сборник, 265 (И. Жук-Жуковский, Мартиролог Нерчинск, каторги). — Н. Чарушин, На Каре, 58.
    «Народн. Воля» II (1879) (Хроника преследований) (Литература парт. «Нар. Воля», 135). — Г. Осмоловский, «Мин. Годы» 1908, VII, 142 (Карийцы). — Н. Виташевский, «Гол. Мин.»1914,VI 11, 119 сл. (На Каре). — Ю. Стеклов, «Кат. и Cс.» VI (1923), 76, 88 (Воспоминания о Якутск, ссылке). — Я. Зильберштейн, «Кандальн. Звон» II (1925), 119 (Тюремные рукописные журналы). — Н. Катин-Ярцев, «Кат. и Сс.» 1925, III (16), 138-139 (В тюрьме и ссылке). — М. Костюрина, «Кат. и Сс.» 1926, III (24), 193 (Молодые годы). — Ф. Кон, «Кат.и Сс.» 1928, VIII-IX (45-46), 140 сл. (На поселении в Якутск. области). — И. Рыбников, «Кат. и Сс.» 1929, VIII-IX (57-58), 248 (Некоторые мелочи о Д. Я Суровцеве). — П. Ивановская, «Кат. и Сс.» 1929, XI (60), 108 и сл., 124 и сл. (Документы о смерти Сигиды).
    /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. От предшественников декабристов до падения царизма. Т. ІІ. Семидесятые годы. Вып. 3. Москва 1931. Стлб. 1113-1115./
















                                                                        СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава