пятница, 20 февраля 2015 г.

И. С. Гурвич. Народы северо-востока Якутии. Койданава. "Кальвіна". 2015.


    Илья Самуилович Гурвич родился 7 июля 1919 г. в г. Менск Социалистической Советской Республики Литвы и Беларуси [Lietuvos–Baltarusijos Tarybų Socialistinė Respublika] или Литовско-Белорусской ССР /ЛитБел/, в еврейской семье Самуила Константиновича, который закончил в 1903 г. механическое отделение Харьковского технологического института и стал инженером-путейцем, строителем мостов; мать, Евгения Ильинична, которая получила образование в Сорбонне, работала доктором.
    Тогда же в 1919 г., убегая от войны, семья Гурвичей переехала в Москву и поселилась на Сретенке, в Большом Сергиевском переулке. Одна его сестра - Анна Бастельман - стала музыкантшей, вторая - Полина Каплан - переводчицей западноевропейской поэзии. В 1928 г. его отец Самуил был арестованный органами НКВД и в ночь на 4 мая 1928 г. погиб. Дальнейшее воспитание Ильи и его младшего брата Константина легли на плечи матери и теток.
    В 1937 г. Илья закончил с отличием среднюю школу и поступил на Исторический факультет Московского университета, где с первого курса начал заниматься в этнографическом кружке уроженца Брест-Литовска Марка Косвена.
    В 1938 г. Гурвич знакомиться с Сергеем Токаревым, который в те годы работал ученым сотрудникам Центрального антирелигиозного музея, а уже летом 1939 г. принимает участие в организованной С. Токаревым экспедиции на Кавказ к черкесам-шапсугам. В 1940 г. Гурвич в составе новой экспедиции С. Токарева совершил поездку на Алтай, где занимался сбором материалов по религии, быту и материальной культуре местных тюрков.
    В 1941 г., после окончания университета, Илья Гурвич получает направление в Якутскую АССР, в распоряжение Народного комиссариата образования республики, который направляет его в отдаленный и малообитаемый заполярный Оленекский район, где Илья работает учителям, а затем директорам неполной средней школы в поселке Оленек.
    Гурвич преподает историю, географию и русский язык, выступает с лекциями, заведует методическим кабинетом и собирает этнографический материал. В 1944 г. его избирают председателем районного Комитета союза учителей. Он налаживает связь с Научно-исследовательским институтом языка, литературы и истории в Якутске и делается его ученым корреспондентом, собирая материалы по религии, фольклору, традиционному хозяйству и быту местного населения.
    В 1942-1943 гг. Гурвич исследует Оленекский наслег, в 1944 г. - Кирбейский наслег Оленекского района ЯАССР. В 1945 г. он исследует Джелиндинский наслег Оленекского района и Саскылахский наслег Анабарскога района ЯАССР. В 1946 г. был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.».
    В 1946 г. Гурвич возвращается в Москву и поступает в аспирантуру Института этнографии АН СССР. Специализировался по этнографии народов Сибири. Защитил в 1949 г. кандидатскую диссертацию (ученый руководитель С. Токарев) по теме «Оленекские и анабарские якуты (Историко-этнографический очерк)».
    В 1950 г. Гурвич возвращается в ЯААСР и работает в НИИЯЛИ Якутского филиала Сибирского отделения АН СССР младшим ученым сотрудником. В 1951 г. совершает шестимесячную поездку в Нижнеколымский и Среднеколымский районы ЯАССР, для изучения этнического состава, культуры и быта коренного населения. В 1952 г. Гурвич был утвержден в ученом звании старшего научного сотрудника по специальности «Этнография».
    В 1956 г. И. С. Гурвич переводится в Москву, в Институт этнографии АН СССР. В 1956-1957 гг. организовывает экспедицию в Корякский национальный округ, в 1959 г. принимает участие в Комплексной юкагирской экспедиции, в 1962 г. проводить исследования на Чукотке и Камчатке.
    В Институте этнографии АН СССР. в Секторе по изучению социалистического строительства в малых народов Севера (затем переименованный в Сектор Крайнего Севера и Сибири) Илья Гурвич проработал 36 лет: старший научный сотрудник, с 1965 г. заведующий отдела, доктор исторических наук (1966), лауреат Государственной премии СССР (1981), с 1989 по 1992 г. - ведущий научный сотрудник-консультант этого отдела.
     Умер Илья Самуилович Гурвич в результате несчастного случая 14 марта 1992 г. в Москве.
    Им опубликована более чем 100 научных работ по истории и этнографии и более чем 300 статей по различным аспектам этногенезу и этнической истории народов Севера, в улусном музее п. Оленек [РС(Я)] ему посвящена экспозиция.
    Галина Далганка,
    Койданава.

                                                ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ  ЭКСПЕДИЦИЯ
                         В  НИЖНЕ-КОЛЫМСКИИ  И  СРЕДНЕ-КОЛЫМСКИЙ  РАЙОНЫ
                                                      ЯКУТСКОЙ АССР В 1951 ГОДУ
                                                           (Предварительный отчет)

    Институт языка, литературы и истории Якутского филиала Академии Наук СССР начал систематическое экспедиционное изучение современного этнического состава, быта и культуры коренного населения северо-востока Якутской АССР.
    В 1951 г. Институтом была организована этнографическая экспедиция в наиболее сложные по этническому составу Нижне-Колымский и Средне-Колымский районы ЯАССР. Работа проводилась с конца апреля до октября 1951 г. автором данной заметки и лаборантом-переводчиком.
    Маршрут по Нижне-Колымскому району был составлен таким образом, чтобы провести сплошное обследование, охватить все наслеги, колхозы, поселки и посетить все этнические группы. В Средне-Колымском районе также удалось посетить основную массу населения. Маршрут отряда прошел в этом районе через все наслеги за исключением Сен-Кельского. Всего было пройдено на собаках 750 км, на оленях — 450 км, на лошадях — 870 км, на лодках и катерах — 900 км. Маршрут экспедиции показан на прилагаемой карте.


    Основное внимание уделялось выявлению современного этнического состава населения. В результате посемейного опроса населения о национальной принадлежности, изучения посемейных хозяйственных списков, выявления родоплеменного происхождения и языковой принадлежности собран материал для составления этнографической карты бассейна р. Колымы (в пределах Якутской АССР) и бассейнов рек Чукочьей и Алазеи.
    Значительную этническую группу в Нижне-Колымском районе составляют чукчи. В Большую или Халерчинскую тундру чукчи проникли лишь в середине прошлого столетия. В 1850-1852 гг. группа чукчей со своими стадами подкочевала к р. Колыме. В 1864 г. якутский гражданский губернатор дал разрешение чукчам кочевать в Большой тундре между реками Колымой и Индигиркой.
    Как отметил еще Майдель, колымские чукчи сблизились с соседями, отчасти смешались с одулами и эвенами, улучшили свои стада за счет метисации своих низкорослых  оленей с эвенскими оленями. Вместе с тем связь между западными чукчами и восточными не прерывалась. Из всех опрошенных нами нижнеколымских чукчей около половины лиц среднего возраста показали, что они родились в Восточной тундре.
    Из посемейного опроса колымских чукчей о национальной принадлежности выяснилось, что они называют себя не луороветланами, а чукчами. Некоторые из наших информаторов-чукчей объясняли, что термин лоуроветлан означает «настоящий человек» и относится к ним столько же, сколько и ко всем остальным людям.


    Колымские чукчи сохранили свой родной язык и значительные особенности в материальной и духовной культуре. Основным занятием чукчей до коллективизации было оленеводство. В настоящее время, благодаря колхозам, чукчи более полно осваивают богатства родного края. Колхозы выделяют бригады охотников, рыболовов, лесозаготовителей и т. д. Благодаря коллективизации произошла некоторая концентрация чукчей, ранее разбросанных по огромной территории от Колымы до Индигирки, в Халерчинском наслежном совете, хотя нигде на территории Нижне-Колымского района чукчи не составляют единого этнического массива. Совместно с чукчами живут эвенки, одулы, якуты, русские старожилы.
    Большинство чукчей обитает в тундре, занимаясь выпасом оленей, охотой и рыболовством. В поселках живут сотрудники управленческого аппарата колхозов, престарелые чукчи и молодежь школьного возраста. Лишь летом опытные старики-оленеводы выезжают в стада для руководства перегоном скота, а молодежь и остальная часть престарелых отправляется на рыболовные участки.
    Чукчи сохранили свою национальную одежду. В настоящее время она превратилась в промысловый костюм. Мужчины чукчи носят глухие меховые рубашки до колен из оленьего меха; одну рубашку надевают мехом внутрь, другую мехом наружу. Полный мужской костюм состоит из двух рубашек, пары штанов из оленьих или нерпичьих шкур, короткой обуви из оленьих камусов, двух капорообразных шапок и рукавиц.
    В настоящее время под меховой одеждой носят белье и легкие костюмы. Чукотский зимний мужской костюм, удобный и практичный, получил распространение и среди соседей чукчей — эвенов, одулов, якутов, русских старожилов.
    Чукотская женская одежда, женский комбинезон (кэркэр) — сочетание рубахи со штанами — выходит из употребления у колымских чукчей. Мешковатый, препятствующий быстрым движением, негигиеничный комбинезон в настоящее время заменяется эвенской женской национальной одеждой — разрезной шубой и нагрудником Кэркэр носят лишь старухи и дети. В поселках чукчи употребляют покупную одежду городского типа.
    Если в поселках чукчи живут в типовых колхозных домах, то пастухи-чукчи в стадах используют специфическую форму жилища — ярангу с пологом. Яранга по своим удобствам и вместительности не может быть сравнима с палаткой.
    Все чукчи после коллективизации установили свои фамилии, имена, отчества. В качестве фамилий были взяты прозвища глав семей.
    Окончательно вышел из употребления у чукчей обычай добровольной смерти. Отработка за жену у колымских чукчей была и в прошлом смягчена под влиянием соседей, после коллективизации она исчезла. Полигамные браки были расторгнуты. Обычай обмена женами стал рассматриваться как нарушение общественных норм. Исчезли праздники, сопровождавшиеся массовым непроизводительным забоем оленей, хотя память о них жива, так как эти праздники устраивались еще в 1930-х годах.
    Своеобразную, крайне малочисленную группу представляют собой в Нижне-Колымском районе тундровые юкагиры — одулы. Если юкагиры б. Омолонского рода в настоящее время окончательно слились с русскими старожилами, тундровые юкагиры сохранили свой родной язык и представление о себе как об особой народности. В отличие от колымских, омолонских, анюйских обруселых юкагиров, тундровые юкагиры именуют себя не юкагирами, а одулами. В прошлом они входили в I Алазейский юкагирский наслег (род) и кочевали совместно с эвенами, главным образом по р. Чукочьей. Длительное общение одулов с эвенами привело к тому, что одулы восприняли эвенский тип жилища, эвенскую одежду, обувь и усвоили эвенский образ жизни. Несмотря на это, одулы сохранили свой язык и даже передали его эвенам.
    В их фольклоре, обычаях удалось зафиксировать ряд своеобразных черт. Сами себя одулы считают коренным населением тундры. Они резко отделяют себя от верхнеколымских юкагиров, не считая их родственным народом, так же как и юкагиров б. Омолонского рода.
    Эвены Западной тундры Нижне-Колымского района делятся на две группы — хангаев и хододью. Первые обитают в Халерчинской тундре и в бассейне р. Чукочьей, вторые — в бассейне р. Адазеи. Большая часть хангаев (Бетильский род по переписи 1897 г.) употребляет в быту одульский язык; хододью говорят по-эвенски. Языковые отличия каждой группы привели к тому, что хододью и хангаи склонны рассматривать друг друга разными народами. Встречаясь с якутами, хангаи и хододью именуют себя ламутами. В Колымском округе до революции хангаи считались тунгусами, хододью — ламутами. Однако, как отметил еще Иохельсон, юкагиры не различали тунгусов и ламутов, и сам он на протяжении своей работы именовал оба рода то тунгусскими, то ламутскими. В настоящее время хододью и хангаи считаются в районе эвенами. Следует отметить, что вопрос о национальной принадлежности, задаваемый нами старикам-эвенам, крайне затруднял их; отвечая на него, старики большей частью называли себя омуками и были согласны на причисление своей группы и к ламутам, и к тунгусам, и к эвенам. Термин ламут в Нижне-Колымском районе часто рассматривается как нечто совершенно отличное от термина эвен. В Западной тундре ламутами обычно считают членов бывших Дельянского и Уяганского родов, обитающих в Восточной тундре. В Нижне-Колымском районе проживает всего несколько семей, происходящих из этих ролов.
    Основной отраслью хозяйства эвенов была охота на диких оленей. Оленей эвены держали только транспортных для перекочевок. Появление больших чукотских стад домашних оленей в Западной тундре привело к уменьшению числа диких оленей. Эвены и одулы в 1933-1934 гг., после коллективизации, резко изменили направление своего хозяйства — перешли от охоты на крупнокопытных к оленеводству чукотского типа.


    Женщины-эвены сохранили свою национальную одежду — ровдужную шубу с вышитым подолом, нагрудник с расшивкой, подвесками и украшениями. Верхняя меховая шуба расклешивается особыми декоративными клиньями и украшается жгутами из нерпичьего меха. Эту одежду в настоящее время переняли у эвенов чукчанки  и одулки.
    Мужчины-эвены восприняли чукотскую глухую одежду. В поселках эвены употребляют одежду городского типа — костюмы, платья.
    При окарауливании стад и во время охоты пастухи и охотники эвены употребляют своеобразного устройства чум, по форме резко отличающийся от тунгусо-ненецкого. Нижняя часть эвенского чума цилиндрическая, а верхняя коническая.
    Эвены, так же как и одулы, восприняли чукотского типа нарты и упряжь.
    Своеобразную этническую группу в Нижне-Колымском районе представляют собой русские старожилы, считающие себя потомками первых русских переселенцев на север. Основным занятием русских старожилов является рыболовство, подсобным промыслом служит охота на песца. Для переездов колымчане (русские старожилы) используют собак колымо-индигирской породы.
    Русские старожилы сохранили множество особенностей в говоре: «сюсюканье», пристрастие к уменьшительным, ласкательным и уничижительным формам, о словаре колымчан сохранилось много древнерусских слов; в то же время в их словарный фонд проникло большое количество слов, заимствованных от коренного населения. Старики-колымчане еще помнят обрывки былин, которые не рассказывают, а поют. Сохранились исторические песни, повествующие о событиях XVII-XVIII вв., всевозможные хороводные, плясовые и обрядовые песни, рассказы о борьбе с чукчами, воспроизводящие события XVIII в., юкагирско-русские любовные песни «андыльщины» и т. д.
    В настоящее время под влиянием школ говор колымчан приближается к современному русскому языку.
    Ничем не отличаются от русских старожилов и обруселые юкагиры бывшего Омоленского рода. Никто из них не знает юкагирского языка. Большинство их считает себя русскими (Востряковы, Щербаковы). Лишь некоторые семьи (Рупачевы, Никулины) сохранили память о своем юкагирском происхождении.
    Окончательно слились с русскими и чуванцы. Выделить их удалось только благодаря старикам, припоминавшим, что Медучины и Сергеевы в прошлом считались чуванцами. Мало чем отличаются от русских старожилов обрусевшие якуты бывшего I Мятюжского наслега. Большинство их не знает якутского языка и считает себя русскими.
    Помимо слившихся с русскими якутов, перешедших к рыболовству, в Нижне-Колымском районе встречаются и якуты, сохранившие свой родной язык и продолжающие заниматься скотоводством наряду с охотой и рыболовством. Эта группа якутов особенно увеличилась в двадцатые годы. Проживают якуты-скотоводы главным образом в южной части Нижне-Колымского района.
    Таким образом, можно отмстить, что отдельные этнические группы в Нижне-Колымском районе не слились воедино, но за годы Советской власти они преодолели замкнутость, изолированность и сблизились между собой. Благодаря коллективизации, на почве ведения общего хозяйства произошел обмен культурными ценностями между отдельными этническими группами, получили распространение наиболее приспособленные к местным условиям формы одежды, обуви, жилья — вне зависимости от того, какой этнической группой населения они выработаны.
    Основное население Средне-Колымского района — якуты. В прошлом они входили в Колымский улус, состоявший из десяти наслегов.
    Наслеги среднеколымских якутов делились на роды. Так, например, в I Байдунском были следующие роды: Чууччэнэ, Ханта, Багаhар и другие, в III Мятюжском — Халыанхай, Бугуhуй, Турах, Кубатай. Характерно, что у каждого рода был свой тотем: у турахов — ворон, у рода Мекчиргэ — сова и т. д. Родовичи не убивали своего тотема. Женщииы-чужеродки не должны были произносить название тотемной птицы. В настоящее время родовое деление является пережитком и не играет никакой роли. Молодежь и лица среднего возраста обычно даже не знают, из какого рода они происходят. Часто под термином род («ага уhа») понимается фамилия. Следует отметить, что родовое деление у среднеколымских якутов потеряло реальное значение уже в конце XIX в. Так, роды среднеколымских якутов не были отражены переписью 1897 г. Это обстоятельство привело С. К. Патканова к ошибочному выводу, что среднеколымские якуты на роды не делились /С. К. Патканов, Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и род инородцев, СПб., 1912, стр. 799./. Из расспросов населения удалось узнать, что наслеги фактически делились на территориальные соседские общины, носившие наименование «тогой».
    Своих предков среднеколымские якуты считают выходцами из центральных районов Якутии. Записанные во время экспедиции легенды свидетельствуют о том, что заселение якутами Колымы началось с Верхне-Колымского наслега, северные пределы Средне-Колымского района были освоены якутами всего около ста лет назад. Спуская озера, чтобы освободить площадь для лугов, якуты произвели значительные изменения в ландшафте Колымского округа. Вокруг озер якуты выпасали скот. Сохранялись традиционные перекочевки с зимников на летники. В хозяйстве колымских якутов значительное место занимала охота на лосей, диких оленей и водоплавающую дичь.
    В связи с изолированностью среднеколымских якутов в их культуре сохранились некоторые особенности, отличающие их от якутов центральных округов. Среднеколымские якуты строили и строят юрты без хотонов, употребляют своеобразные формы обуви, например, килэпэлик, расшитые комбинированные торбаза с украшениями из сукна и меха, неизвестные центральным и вилюйским якутам. Обращают на себя внимание особые способы завязок и застежек для обуви. От русских старожилов колымские якуты восприняли набородники, налобники, старинные шапки. Среди части среднеколымских якутов получил распространение чукотский мужской костюм в качестве промысловой одежды.
    В говоре среднеколымских якутов поражает большое количество русских слов. Даже такие обыденные слова, как мать, отец, няня, нитки и т. д., не якутские, а русские. В речь среднеколымских якутов вошли и целые русские выражения, например, «сам не рад» и т. д. Все это объясняется тем, что в ряде мест по среднему течению рек Алазеи и Колымы русские старожилы совершенно слились с якутами (в бывшем III Мятюжском наслеге русские старожилы сохраняли самобытность до 1920-х годов).


    Вторую этническую группу в Средне-Колымском районе составляют эвены. Часть эвенов обитает в Верхне-Колымском наслеге совместно с якутами; основным занятием их осталось оленеводство и охота. Верхнеколымские эвены сохранили свой родной язык, но большинство их владеет также якутским и русским. В прошлом большая часть верхнеколымских эвенов входила в Каменно-Дельянский род. Более многочисленная группа эвенов обитает в бассейне р. Березовки на границе Средне-Колымского района и Хабаровского края. В прошлом они входили в Дельянский и Уяганский роды. Основой существования березовских эвенов является охота на диких оленей и лосей. Большинство березовских эвенов владеет только эвенским языком и сохранило национальную одежду.
    Русское старожильческое население представлено в Средне-Колымском районе несколькими семьями. Особой этнической группы русские старожили не составляют.
    Таким образом, в этническом отношении Средне-Колымский район является более однородным, чем Нижне-Колымский.
    В связи с исследованием этнического состава населения нами повсеместно производилось изучение языковой принадлежности населения. Собранный материал показал, что коренное население тундры Нижне-Колымского района — чукчи, эвены, одулы — многоязычны, т. е. владеют тремя четырьмя языками. Примером может служить население колхоза-миллионера «Турваургин» Нижне-Колымского района. Знание языков взрослыми членами колхоза показывает табл. 1 (в каждой графе первым поставлен родной язык).


    Общепринятым в колхозе «Турваургин» является русский язык. На нем ведется делопроизводство, проводятся собрания, обучаются дети членов колхоза в местной школе. Из таблицы 1 можно видеть, что большинство населения владеет русским языком, хотя родным он является только для 36 человек, как об этом говорят данные таблицы 2.



    Двуязычие и многоязычие характерны также для населения Олерского наслежного совета (колхозы «Оленевод», «Сутаня ударан» и др.). Следует отметить, что большинство полиглотов, зарегистрированных нами, показали своим родным языком одульский и эвенский. Это вполне понятно, так как именно в малочисленных и крайне подвижных этнических группах ощущалась острее всего необходимость овладеть языками соседей, чтобы общаться с ними. Нельзя не подчеркнуть, что многоязычие, по словам стариков, получило широкое распространение сравнительно недавно. Так, 96-летний старик-одул Т. Т. Трифонов рассказал, что в старину, в дни его молодости, одулы держались вместе и говорили только на одульском языке. На языке соседей умели объясняться из одулов только должностные лица. Это подтвердил и бывший эвенский староста В. П. Курилов.
    Наличие большого количества языков в Нижне-Колымском районе и длительное их сосуществование еще раз подтверждают слова И. В. Сталина о том, что новые языки образуются не путем слияния и скрещивания.
    «Совершенно неправильно было бы думать, — пишет товарищ Сталин, — что в результате скрещивания, скажем, двух языков получается новый, третий язык, не похожий ни на один из скрещенных языков и качественно отличающийся от каждого из них. На самом деле при скрещивании один из языков обычно выходит победителем, сохраняет свой грамматический строй, сохраняет свой основной словарный фонд и продолжает развиваться по внутренним законам своего развития, а другой язык теряет постепенно свое качество и постепенно отмирает» /И. Сталин, Марксизм и вопросы языкознания. М., 1951. стр. 29-30./.
    Действительно, долголетнее общение между колымскими чукчами, эвенами и одулами не привело к рождению нового языка. Необходимость поддерживать связь с соседями привела лишь к тому, что малочисленные этнические группы оказались вынужденными овладевать языком соседних этнических групп.
    Нужно отметить, что в Нижне-Колымском районе можно видеть, в каком направлении идет разрешение противоречия между существующей множественностью языков и потребностью в едином языке как орудии общения.
    Обследование школьной практики, делопроизводства колхозов, непосредственные наблюдения показали, что ведущим «международным» языком по р. Колыме в пределах Нижне-Колымского района в Халерчинском и Нижне-Колымском наслегах является якутский язык. Широкое распространение по долине р. Колымы и в прилегающих к ней районах русского языка вызвано не только длительным проживанием здесь русских старожилов, но и значительным притоком русских работников — рабочих и служащих — в связи с социалистическим переустройством Крайнего Севера.
    В Средне-Колымском районе ведущим языком является якутский. Он употребляется и в быту, и в школьной практике, и в делопроизводстве.
    За годы Советской власти величайшие изменения произошли в хозяйстве населения бассейна р. Колымы. Одной из особенностей чукотского оленеводства в литературе считалось отсутствие оленегонной собаки. В 1946 г. колхоз «Турваургин» завез оленегонных лаек. В течение последующих лет этот колхоз не только обеспечил оленегонными собаками своих пастухов, но и начал пролажу оленегонных лаек соседним колхозам. В настоящее время в Нижнеколымской тундре почти у каждого пастуха имеется оленегонная собака, помогающая ему окарауливать оленей.
    В районе проводится работа по внедрению окарауливания стад верхом на оленях, но олени местной породы мало приспособлены к верховой езде, и в настоящее время в ряде бригад пастухи перешли к окарауливанию оленей верхом на лошадях.
    Поднялась техническая оснащенность оленеводства. Оленеводческие колхозы выстроили в районах весеннего и осеннего пребывания своих стад коррали. В местах летних пастбищ на случай копытной болезни сооружены страховые ледники.
    Коллективизация позволила населению более полно использовать природные богатства тундры. Оленеводческие колхозы размещают небольшие сезонные рыболовецкие бригады па пути перегона своих стад по тундровым озерам и мелким рекам. Задача этих бригад — обеспечить свежей рыбой оленеводов, заготовить приманку и подкормку для охоты на песца.
    Значительно улучшились способы консервации рыбы. В прошлом рыбу преимущественно вялили па солнце, в настоящее время колхозы располагают значительным количеством ледников. Для подвоза рыбы к ледникам используются моторные лодки.
    Реконструкция северного промыслового хозяйства привела к значительным изменениям в охоте. Поднялась роль пушной охоты. Основным объектом промысла в низовьях Колымы, Алазеи и Чукочьей является песец, в верховьях — белка и горностай.
    В связи с интенсификацией пушной охоты большинство охотников в Нижне-Колымском районе перешло к использованию капканов вместо громоздких пастей. Объезд ловушек в условиях Нижне-Колымского района производится преимущественно на собаках. Охотник, владеющий ездовыми собаками, успевает осмотреть значительно большее количество ловушек, чем охотник, пользующийся оленями, так как окарауливание и поиски оленей в тундровых участках крайне обременительны. Наоборот, в Средне-Колымском районе все колхозы завели транспортных оленей, предназначенных большей частью для охотников. На оленях, запряженных в нарты, охотники объезжают свои промысловые участки. Развитие транспортного оленеводства, расчистка дорог и троп, облегчившие использование конного транспорта, привели к тому, что транспортное собаководство, крайне невыгодное и условиях Средне-Колымского района, почти исчезло.
    В области охоты следует отметить исчезновение нерациональных способов добывания зверя — преследования верхом на лошади лисиц и песцов. Охотники-стахановцы Средне-Колымского района усовершенствовали методы добычи горностая. Применяется квашеная жидкая приманка. Получили распространение пружинные черканы, а также черканы с проволочной тетивой. В Средне-Колымском районе прижилась ондатра, и в настоящее время в установленные сроки производится систематический отстрел ее.
    Большие изменения произошли и в основной отрасли хозяйства среднеколымских якутов — молочном животноводстве. Во всех колхозах района созданы молочнотоварные фермы. Появились типовые и полутиповые общественные хотоны (скотные дворы). Заготовка сена в значительной степени производится вручную, так как характер местности не благоприятствует использованию машин. Тем не менее большинство колхозов приобрело конные грабли и сенокосилки. В целях объединения стад, распыленных по мелким участкам, в настоящее время колхозы Средне-Колымского района создают прочные кормовые базы вокруг своих хозяйственных центров, что дает возможность в более широких масштабах применять машины, механизировать сеноуборку, ввести электродойку и т. д.
    Необходимо остановиться и на изменениях в способах передвижения. Основным видом транспорта в низовьях Колымы является езда на собаках. В нарту запрягают от 4 до 8-10 собак. Олени используются в качестве транспортного средства главным образом в самих стадах при перегонах. Однако за последние годы во многих оленеводческих бригадах появились собачьи упряжки. На собаках члены бригады поддерживают в зимнее время года постоянную связь с колхозным поселком. В условиях Нижней Колымы езда на собаках оказывается более выгодной, чем езда на оленях. Широко используются в Нижне-Колымском районе и лошади, на которых весной и летом осуществляется связь между колхозными стадами и поселками. Таким образом, оленеводческие колхозы используют все виды транспорта. Тем не менее связь остается узким местом в экономике Нижне-Колымского района, и колхозы предполагают в ближайшие годы использовать в тундре механические виды тяги.
    Коллективизация и реконструкция северного промыслового хозяйства способствовали быстрому повышению материального и культурного уровня жизни населения. Оленеводческие колхозы Нижне-Колымского района «Турваургин», «Оленевод», «Сутаня ударан» стали миллионерами.
    Стоимость трудодня, заработки оленеводов и охотников показывают, насколько поднялся материальный уровень жизни населения. В колхозе «Сутаня ударан», например, на один трудодень в 1950 г. причиталось мяса 1 кг, рыбы 197 гр, денег 24 р. 60 к., кроме того, шкуры оленей, камусы. Член колхоза «Сутаня ударан», оленевод Г. В. Татаев заработал за 1950 г. 802 трудодня и получил деньгами 19 701 руб., мяса — 773 кг, рыбы — 158 кг, молока — 23 кг, шкур — 18 шт., камусов — 19 пар, тугутовых (телят оленей) шкур — 10 штук и прочих продуктов на 690 руб. Охотник Е. Е. Татаев получил только деньгами 41 794 рубля. Член колхоза «Оленевод» Н. Е. Третьяков получил за 1950 г. 23 401 руб. и 659 кг мяса.
    Большой материал собран экспедицией для характеристики современного быта населения бассейна р. Колымы. Остановимся лишь на некоторых характерных изменениях в этой области.
    В настоящее время все колхозы Нижне-Колымского и Средне-Колымского районов выстроили поселки — колхозные центры. Характерным примером может служить поселок Колымская, центр колхоза «Турваургин». Здесь имеются: неполная средняя школа, больница на несколько коек, магазин, Дом социалистической культуры с библиотекой, фактория, электростанция, баня, молочнотоварная ферма. В поселке около пятидесяти стандартных типовых домов колхозников. Недавно колхоз для своей электростанции приобрел локомобиль, который будет обслуживать также пилораму и баню.
    Несмотря на то, что основные отрасли хозяйства оленеводческих колхозов требуют от населения периодических передвижений, поселки имеют для колхозов большое значение. В поселках живут сотрудники управленческого аппарата, школьники, престарелые члены семей колхозников. Охотники живут в поселках в свободное от промысла время, многие из них оставляют в поселках семьи, когда отправляются на промысел. Оленеводы бывают в поселках крайне редко.
    Быт колхозников, занятых оленеводством и охотой, имеет значительные особенности. Чукчи-оленеводы и охотники используют яранги с пологом, одулы и эвены — чумы. Отсутствие в тундре дров (единственным видом топлива служит тальник) не позволяет колхозникам отказаться от использования яранги. Реконструировать передвижные жилища представится возможным только в том случае, если будет решен вопрос о завозе в тундру топлива. Правления оленеводческих колхозов предполагают использовать для завоза топлива механическую тягу — вездеходы. При этом условии колхозы намечают заменить чум и ярангу разборной вместительной палаткой с полом. Минимальные требования к такой палатке: простота конструкции, изготовление всех частей из местного материала, вес ее не должен превышать веса яранги, площадь палатки должна быть рассчитана на размещение 10—12 человек и просушку громоздкой зимней одежды.
    Несмотря на архаичность форм жилища, используемых в тундре, обстановка в них изменилась. Появились низкие столики с выдвижными ящичками, фарфоровая и фаянсовая посуда, кастрюли, чайники, мясорубки, швейные машины, патефоны. Во многих бригадах возят с собой корыта и стиральные доски, хотя стирка белья в тундре крайне затруднительна. В ярангах появились зеркала, будильники, карманные и ручные часы, умывальники, мыло, письменные принадлежности. Используются спальные мешки с матерчатыми вкладышами, заменяющими простыни. Изменился и пищевой рацион населения. Основными продуктами питания остались мясо в тундре, рыба в низовьях рек, но в то же время население употребляет крупы, муку, консервы, сахар. Из поселков в оленеводческие и охотничьи бригады завозится хлеб, а в летнее время сухари. Во многих оленеводческих бригадах организовано общественное питание — выделяемая колхозом работница чума готовит пищу для всех членов бригады.
    Изменилось положение женщины в тундре, многие чукчанки и одулки перешли к таким занятиям, как окарауливание стад. Как в Нижне-Колымском, так и в Средне-Колымском районе насчитывается немало женщин-охотников, перевыполняющих плановые задания. Женщины работают бухгалтерами, учителями, секретарями наслежных советов.
    Население давно потеряло предубеждение против обучения детей в школах Ликвидировали неграмотность и взрослые. Большое значение при существующем многоязычии имеет система нолевых классов, в которых дети чукчей, эвенов, одулов получают необходимую подготовку для обучения на якутском или русском языках.
    В область прошлого отошли шаманство и знахарство. В большинстве колхозных поселков организованы фельдшерские пункты с родильными отделениями.
    Выросли культурные запросы населения. Колхозники предъявляют спрос на готовое платье, белье, брезентин, клеенку, сапоги, патефонные пластинки, посуду. В Нижне-Колымском районе ставится вопрос о радиофикации пастушеских чумов.


    Миллионные хозяйства колхозов требуют привлечения специалистов. В колхозе «Турваургин» специальное сельскохозяйственное образование имеют и председатель и старший эоотехних, среднее техническое образование имеет механик колхоза. Большинство руководящих колхозных кадров Нижне-Колымского и Средне-Колымского района прошли подготовку на межколхозных курсах. Не только бригадиры и заведующие стадами, но и рядовые колхозники, пастухи, работницы чума имеют нередко 6—7-летнее образование. В большинстве колхозов работают начальные политшколы, в оленеводческих колхозах бригады оленеводов и охотников охвачены сетью заочных начальных политшкол. Многие пастухи возят с собой библиотечки, получают газеты.
    Экспедицией собран материал для изучения современного семейного быта, выявлены культурные особенности, отличающие русских старожилов, чукчей, эвенов, одулов, колымских якутов.
    Ограничиваясь этими краткими сведениями, отметим, что экспедицией записан ряд исторических легенд о приходе якутов на Колыму, предания о первых русских острожках и зимовьях, образцы фольклорных произведений колымчан, якутов, чукчей. Значительный материал собран по материальной культуре населения бассейна р. Колымы. У чукчей-оленеводов удалось обнаружить и описать метательные палицы типа бумеранга, у русских старожилов имеются копья и копьеметалки, используемые для охоты на линных птиц. Большой материал собран по охотничьим обычаям, зафиксированы образцы исчезающего обрядового фольклора.
    Во время экспедиции были обследованы наземные памятники, чукотские могилы, арангас — якутское погребение на столбах, почитавшиеся в прошлом скалы и т. д. Для Якутского краеведческого музея собрана небольшая коллекция экспонатов, характеризующая материальную культуру чукчей и русских старожилов.
    Институт языка, литературы и истории Якутского филиала АН СССР летом 1962 г. продолжает экспедиционную работу, проводя этнографическое обследование бассейна р. Индигирки.
    И. Гурвич
    /Советская этнография. № 3. Москва. 1952. С. 200-209./

    И. С. Гурвич
                                           ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ  ЭКСПЕДИЦИЯ
                                                  В  БАССЕЙН р. ИНДИГИРКИ
                                                        (Предварительный отчет)
    Экспедиция в бассейн р. Индигирки явилась продолжением обследования современного этнического состава, культуры и быта коренного населения северо-востока Якутской автономной республики, начатого Институтом языка, литературы и истории Якутского филиала АН СССР, которым в 1951 г. была направлена экспедиция в бассейн р. Колымы /Отчет этнографической экспедиции в Нижне-Колымский в Средне-Колымский районы ЯАССР опубликован в журнале «Советская этнография», 1952, № 3, стр. 200-208./.
    Отряд, состоявший из автора настоящего сообщения, лаборанта-переводчика и проводников, работал четыре месяца (с середины июля до середины октября 1952 г.) в Момском, Абыйском и Аллайховском районах Якутской АССР (рис. 1) /Всего отрядом было пройдено на пароходах 1040 км, на лодках — 490 км, на катерах и моторных лодках — 1100 км, на лошадях — 550 км./.
    Маршрут был составлен таким образом, чтобы можно было познакомиться с жизнью основной массы населения, посетить все основные этнические группы этого обширного района, собрать материалы для составления этнографической карты.


    Работа отряда была начата в центре Момского района в поселке Хону (рис. 2). В Абыйском районе маршрут отряда прошел по территории Крест-Майорского, Мугурдахского, Абыйского и Урасалахского наслегов.


    В Аллайховском районе работа была сосредоточена в дельтовой части, где живет основная масса населения. Маршрут отряда в этом районе прошел по территории Русско-Устинского, Юкагирского и Аллайховского наслегов.
    Коренное население Момского района состоит из эвенов и якутов.
    Эвены сосредоточены главным образом в Эселяхском, Улахан-Чистайском и Догдо-Чебагылахском наслегах. В Эселяхском наслеге они составляют около 60%, в Улахан-Чистайском — 45%, в Догдо-Чебагылахском — 87% населения.
    В Эселяхском наслеге большинство эвенов принадлежало в прошлом к Дельянскому роду (Никулины), меньшая часть входила в Купкугуркий род.
    В Улахан-Чистайском наслеге жили главным образом эвены, принадлежавшие к Кункугурскому роду (Слепцовы), в Догдо-Чебагылахском кочевали члены Дольянского, Уяганского, Кункугурского родов и переселившиеся с Яны несколько семей из Мямяльского рода.
    Восточные (улахан-чистайские и эселяхские) и западные (чебагылахские) эвены имели свои маршруты кочевок и на промысле обычно не встречались. Основным занятием момских эвенов была охота на диких оленей, горных баранов и лосей. Оленеводство имело преимущественно транспортное направление.
    До коллективизации среди момских эвенов наблюдались племенные различия, проявлявшиеся в материальной и духовной культуре. Восточные эвены — дельянцы и кункугурцы — отличались от западных эвенов по покрою нагрудников, по способу украшения шапок, по обычаям.
    Диалектологические различия между восточными и западными эвенами не стерлись до настоящего времени.
    Так, например, одно и то же слово произносится в Эселяхском и Догдо-Чебагылахском наслегах по-разному:


    Таким образом, у восточных эвенов h переходит в ряде случаев в с. Однако восточные и западные эвены Момского района большую часть слов произносят одинаково, и указанные различия не мешают людям из этих двух групп понимать друг друга. В настоящее время эвенский язык сохраняется в быту; все эвены Момского района владеют также якутским языком.
    Называют себя момские эвены овэн, термин ламут не употребляется. Следует отметить, что момские эвоны не утратили своего этнического самосознании, хотя ряд отличающих их в прошлом культурных особенностей исчез. Так, например, мужчины-эвены в настоящее время уже не носят передников (нэлики); передники и шубы с расшивкой кое-где в Момском районе носят только старые женщины. Вышли из употребления и шапки, расшитые бисером. В прошлом эти элементы костюма были широко распространены. В то же время сохраняется национальный покрой дошек и обуви.
    Момские эвены сохранили в качестве временного промыслового жилища чум своеобразного устройства: нижняя часть его цилиндрическая, верхняя — коническая.
    Способы охоты, техника оленеводства, оленеводческая терминология, а также родовые наименования момских эвенов роднят их с эвенами верховий р. Колымы.
    За годы советской власти в этническом составе населения Момского района произошли некоторые изменения. При районировании большая часть эвенов из Абыйского перешла в Момский район. В связи с коллективизацией произошло сближение между якутским и эвенским населением района. Большинство колхозов Момского района имеют смешанный национальный состав: в колхозе им. Ворошилова 27 хозяйств эвенских и 11 якутских, в колхозе «Коммунизм» — 23 хозяйства эвенских и 25 якутских, в колхозе им. Калинина — 3 эвенских и 47 якутских хозяйств.
    Характерно, что в колхозах с преобладающим числом эвенских хозяйств основными занятиями остались охота и оленеводство, хотя появились и новые добавочные отрасли — животноводство, коневодство и рыболовство. Типичным примером такого сочетания отраслей хозяйства может служить колхоз им. Ворошилова Эселяхского наслега. По данным 1951 г. в нем было оленье стадо в 2000 голов, молочно-товарная ферма в 78 голов и коне-товарная ферма в 40 голов. Основной денежный доход колхоз получил от оленеводства — 172 тыс. руб. Крупным источником денежных средств явилась пушная охота, давшая 40 тыс. руб. дохода. Все продукты молочно-товарной фермы и рыболовства распределены по трудодням. Следует отметить, что в связи с улучшением завоза продуктов питании понизилась роль потребительской мясной охоты и повысилась роль пушной товарной охоты.
    Вторую этническую группу в Момском районе составляют якуты. Момские якуты вместе с абыйскими жили в прошлом в Верхоянском округе в Эльгетском улусе, состоявшем из девяти наслегов: Эльгес, Байду, I и II Юсальские, I и II Эгинские (Энэ), I и II Батагайские и Урюнейский.
    В Эльгетском улусе момские якуты (наслеги Урюней, Байду и I Батагай) представляли собой обособленную группу, территориально оторванную от основной массы абыйских якутов. Якутские поселения в Момском районе располагались главным образом по р. Индигирке и ее притоку Моме.
    Поселения абыйских якутов располагались на озерной равнине. В отличие от Колымского улуса, где каждый якутский наслег жил обособленно, в Эльгетском улусе наслеги не имели определенных границ. Люди из разных наслегов жили смешанно. Так, в теперешнем Крест-Майорском наслеге жили главным образом члены бывших наслегов I Батагайского, I Эгинского (Энэ) и Байдунского. На территории нынешнего Абыйского наслега жили члены Эльгетского, II Эгинского, II Батагайского и I и II Юсальских наслегов.
     Наслеги момских и абыйских якутов на более дробные административные единицы (отцовские роды) не делились. По словам стариков, это объяснялось небольшими размерами наслегов, состоявших всего из нескольких десятков хозяйств. Обычно в случае разрастания наслега из него выделялся не род, а новый наслег. За отцовские роды в Момском и Абыйском районах часто принимают семьи, носящие одинаковую фамилию.
    В связи с вопросом о родоплеменной структуре момских и абыйских якутов следует упомянуть об архаических представлениях, бытовавших среди них в прошлом.
    Считалось, что у каждого наслега имеется свой покровитель в образе животного — тотем. Таким покровителем чаще всего была птица (торÿт котор — родовая птица).
    Покровителем наслега Эльгес считался воркующий лебедь (конкулур куба), покровителем наслега I Энэ — ворон (суор), II Энэ — ястреб (кырбый), Батагай — птичка ньюкакый. Покровителем наслега Урюней считался медведь.
    Члены наслега относились к животному-покровителю с особым уважением. Члены наслега Эльгес не убивали лебедя. Женщины этого наслега называли его «большой птицей», так как не должны были произносить слово «лебедь». Когда они видели лебедя, то закрывали голову руками, если были без платка, потому что считалось неприличным показывать волосы старшему родичу.
    Члены наслега Урюней, глядя на убитого медведя, делали вид, что плачут. Они не должны были подходить близко к медвежьей шкуре.
    Считалось, что люди, принадлежащие к разным наслегам, имеют отличные друг от друга черты и качества. Например, про членов момских наслегов абыйские якуты говорили, что они «сухие» — худые, но подвижные; эльгесы считались медлительными и т. д. О жителях почти каждого из наслегов существовали поговорки, обычно насмешливые. Про байдунцев говорили: «Скупые, из сухого дерева кровь высосали», а про эльгесов: «Такие мудрые, что от оскопленного быка взяли молозиво».
    Обычай экзогамии сохранялся у абыйских якутов в виде правила, рекомендовавшего брать в жены женщин из дальних наслегов.
    Таким образом, от родовых норм у момских и абыйских якутов сохранились лишь отдельные пережитки.
    В XIX в. у момских и абыйских якутов, так же как у колымских, сложились соседские территориальные общины, объединявшие нередко людей из разных наслегов. Но словам стариков, в прошлом, такие поселения именовались по названию озер, около которых они располагались. Позднее, в 1900—1920-х годах эти общины стали называться тогоями.
    Своих предков момские и абыйские якуты считают выходцами из центральных якутских улусов. По преданиям, первые якуты пришли на Индигирку пешком, без скота и жили охотой. Широко распространено предание об одном из первых пришельцев — Орек-чэрэке. Этот смелый якутский воин приплыл на Индигирку вместе с отрядом русских землепроходцев, у которых он служил проводником.
    Распространение скотоводческого хозяйства рассматривается как вторая, позднейшая стадия освоения якутами бассейна Индигирки. Пришельцы-якуты спускали озера, освобождая значительные земельные участки под сенокосы и выгоны. Большинство хозяйств практиковало перекочевки с зимников на летники. В технике содержания скота и в способах заготовки сена абыйские якуты мало чем отличались от среднеколымских якутов.
    В прошлом в хозяйстве абыйских якутов значительную роль играло табунное коневодство. Кони выпасались круглый год под открытым небом.
    После коллективизации, когда повысилась товарность хозяйства, выросла роль пушной охоты и увеличились грузопереброски, колхозы начали усиленно развивать оленеводство.
    Оленеводство и мясная охота перестали рассматриваться в Момском и Абыйском районах как занятие исключительно эвенов.
    Якуты из Момского района раньше обычно отправлялись охотиться вместе с эвенами и участвовали в промысле в качестве помощников, так как для самостоятельной охоты они не имели достаточного количества боеприпасов. В Абыйском районе, так же как и в Средне-Колымском, практиковалась в прошлом охота верхом на лошади на песца и лисицу, травля песца собаками.
    В жизни момских и абыйских якутов, селившихся неподалеку от р. Индигирки, видную роль играло рыболовство. Технику речного рыболовства и рыболовецкий инвентарь абыйские якуты заимствовали у местных русских старожилов. Характерно, что абыйские якуты сохранили способ выделки канатов (килэс — по-якутски или клячей, как их называли русские в XVII в.) и веревок (бичеме — бечева) из тальниковой коры. Распространенная у якутов русская терминология, связанная с этим промыслом, указывает на то, что учителями якутов были русские; в других районах Якутии выделка канатов из тальника неизвестна. Следует отметить, что абыйские и момские якуты называют и детали невода древними русскими терминами: поплавок — лабыак, якорь — киибэс, веревка — килэс, береговая веревка — бэриhиэннык, мотня — башня, крыло — пай.
    Длительное общение с русскими, имевшее место благодаря близости крупных русских поселений — г. Зашиверска, Уяндинского зимовья (оба поселения заброшены в прошлом веке), наложило свой отпечаток на культуру абыйских якутов. Получили распространение шапки русского покроя, заимствованные у русских набородники, налобники и т. д. Абыйские якуты строят срубные амбары, охотничьи поварни, аналогичные постройкам русского населения. Следует отметить, что абыйские якуты, в отличие от якутов из центральных районов, не пристраивали к юртам хлевы, хотоны и прочие хозяйственные постройки (рис. 3). В словарный фонд языка абыйских якутов проникло немало слов и выражений, заимствованных у русских (например, намылык — наволок, ньуораннык — песец-норник, холпаак, бабуска, кокошунниук — головные уборы, мысла — хитрый, сыбаарыннья — завалинка, кубаарат — наоборот и т. д.).


    Ряд семей абыйских якутов ведет свое происхождение от русских старожилов г. Зашиверска. Древние связи с русскими сказались также на антропологическом типе абыйских якутов. Среди них часто встречаются индивидуумы с высоким переносьем, вьющимися волосами и т. д.
    Меньшее влияние оказали на абыйских якутов эвены, от которых были заимствованы главным образом оленеводческие термины. В настоящее время в Абыйском районе живет всего девять эвенских семей, около 40 чел. обоего пола. Все они входят в разные колхозы и обособленной этнической группы не составляют. Таким образом, подавляющее большинство населения Абыйского района — якуты.
    Момские якуты испытали более сильное влияние эвенов. От них момские якуты восприняли отдельные виды одежды, в частности дошки эвенского покроя с пришитыми наглухо рукавицами. Интересно отметить, что среди момских якутов в прошлом бытовала чрезвычайно своеобразная обувь: из сыромятной кожи изготовлялись ноговицы, а из вываренной березовой коры — голенища. Носили такую обувь во время сенокоса.
    Ведущей отраслью хозяйства абыйских и момских якутов является скотоводство. Колхозы проводят большие работы по спуску и осушению озер, а также по расчистке лугов с тем, чтобы создать крупные хозяйственные базы, стянуть к ним разбросанные по участкам мелкие молочно-товарные фермы и таким образом обеспечить условия для применения машинной техники.
    Наиболее сложным по этническому составу является Аллайховский район. Коренное население района состоит из русских старожилов, якутов и группы эвенов-юкагиров.
    Русские старожилы низовьев р. Индигирки, известные в литературе как «русско-устинцы» или «досельные», в настоящее время именуются в районе «местно-русскими». Этот термин употребляется в наслежных и колхозных хозяйственных книгах и других документах. Появление этого термина связано с большим наплывом в район русских из центра и резким отличием их быта, говора и одежды от быта, говора и одежды издавна живущих здесь русских. Поселения русских старожилов начинаются от границы Абыйского и Аллайховского районов и тянутся по берегам Индигирки до моря. В прошлом, согласно собранным нами сведениям, поселения русских встречались и южнее, вплоть до границы Момского района. Основная масса русского населения была сосредоточена в дельтовой части Индигирки. Русские старожилы делились здесь в прошлом на две группы — мешан и крестьян. Ко второй группе относили только несколько семей Портнягиных, будто бы выселенных за какие-то провинности из-под Якутска.
    Представители первой группы считались древними обитателями р. Индигирки. До сих пор среди русских старожилов бытует предание, уже приводившееся в литературе, о том, что их предки прибыли когда-то из Руси на кочах (по объяснениям рассказчиков — каких-то плотах или лодках.) Пришельцы, по словам их современных потомков, были «знатные люди» и имели какие-то «грамотки». Первыми пришельцами считаются Голыженские, Котовщиковы и Чихачевы; помимо них к «корневым» (т. е. коренным) фамилиям относят Шкулевых, Киселевых, Шелоховских, Щелкановых. К новопришельцам относят Шаховых, Скопиных, Гуськовых.
    Вдоль русско-устинской протоки Индигирки жили исключительно русские «мещане». По Средней и Колымской протокам в соседстве с мещанами селились русские крестьяне и якуты. Поселки русских старожилов встречаются но морскому побережью на запад от Индигирки до Хромской губы.
    На берегах Индигирки часто попадаются заброшенные русские поселении. Это объясняется тем, что течение реки постоянно подмывает берега, рыболовные пески заносятся дерном, илом, корягами, и население того или иного поселка время от времени вынуждено перебираться на более удобные для жительства места. В низовьях р. Алазей, например, в местности Логашкино встречались поселении, образованные перебравшимися с Индигирки русскими старожилами.
    Несмотря па то, что русские держались крайне обособленно, многие семью индигирских русских в той или иной степени имеют примесь крови якутов, юкагиров или эвенов. Так, семья Лебедевых происходит от эвенов, Варакиных — от юкагиров, хотя члены этих семей владеют только русским языком. От якутов происходят несколько семей Новгородовых и Черемкиных. Они также утратили якутский язык и считают себя русскими. Из 65 семей русско-устинцев 15 семей показали, что они находятся в кровном родстве с эвенами, якутами или юкагирами.
    Основными занятиями русских старожилов были рыболовство и собаководство. Невода в прошлом изготовлялись на месте из конопли, доставлявшейся купцами. Веревки-канаты делали из тальниковой коры. Сети плели из конского волоса, который приобретался у якутов.
    Карбаза — гребные яйцевидные лодки для неводьбы — изготовляли русские старожилы, обитавшие в лесной зоне р. Индигирки. Карбаза выделывали без применении железных гвоздей, доски скрепляли деревянными шипами и настолько плотно подгоняли одну к другой, что, хотя карбаза не просмаливались, они не давали течи.
    За последние два десятилетия карбаза стали вытесняться плоскодонными гребными лодками более простого устройства, но менее грузоподъемными и менее устойчивыми. Челноки («ветки», как их называют в Якутии), необходимые дли объезда и осмотра сетей, изготовлялись русскими из плавника.
    Большая часть вылавливаемой рыбы предназначалась для собак. Эту рыбу хранили в ямах (где она нередко портилась). Для себя рыбу вялили — приготовляли юколу. Рыбу добывали также подледным ловом. Выловленную таким образом рыбу замораживали.
    Значительным источником получения мяса была поколка, т. е. охота на переплывавших через реки диких оленей. Летом русские старожилы в больших количествах добывали линных гусей; зимой они охотились на песца, некоторые хозяйства имели для этой цели на морском побережье пасти-ловушки. Почти единственным видом транспорта у местных русских жителей были ездовые собаки. На них объезжали ловушки, подвозили дрова, лед. Летом на собаках тянули против течения лодки. Лошади использовались крайне ограниченно, главным образом во время летней охоты на гусей, когда навьюченными лошадьми перебрасывали кладь к морю и обратно.
    За последние 20 лет в хозяйственной деятельности русских старожилов произошло много изменений. В связи с прекращением хода диких оленей через Индигирку перестали практиковаться поколки. Ограничена добыча линных гусей, ранее истреблявшихся в огромном количестве. Основное направление хозяйства, например, колхоза «Победа», в который вошли русско-устинцы, — рыболовство, пушная охота и собаководство.
    Новшеством в местном хозяйстве, в частности и этого колхоза, являются вместительные ледники, выстроенные на рыбалках. В них сохраняют рыбу в свежезамороженном виде. Появились крупные невода, завозится сети-снасти, дель.
    В области охоты широкое распространение получила подкормка песца; в прошлом, как известно, практиковали только приманку. В настоящее время колхоз «Победа» — один из главных поставщиков песца в Якутской АССР.


    Русские старожилы вели и ведут оседлый образ жизни. У каждой семьи в прошлом было зимовье («зимник», рис. 4) и неподалеку от него — несколько рыбалок, куда перебиралась на время промысла вся семья с собаками. На зимовьях обычно строили избы или юрты, на рыбалках возводили юрты или конусообразные жилища — ураса, с очагом типа холомо посередине (рис. 5). Юрты и урасы дли утеплении обкладывали дерном. Крыши домов и юрт использовали для просушки рыбы: здесь устанавливали козлы, на которые вешали выпотрошенную рыбу. В настоящее время большинство русских старожилов обитает в юртах. Рубленые дома имеются только в поселках. Это объясняется тем, что основным строительным материалом в тундровых условиях продолжает оставаться плавник. Как в юртах, так и в домах ставятся железные печи с заслонками и двумя-тремя коленами — обогревателями. В обогревателях обычно устраивают духовки для выпечки хлеба.


    Кое-где, наряду с железными печами, существуют камельки, которые используются только в летнее время для копчения рыбы.
    Русские — жители низовий р. Индигирки — сохранили свою национальную одежду; в последнее время ее все более вытесняет покупная одежда городского покроя.
    Говор русских старожилов отличается рядом особенностей. В отличие от колымчан, заменяющих звук ш звуком с, русские на Индигирке заменяют звук с звуком ш. Вместо «синий» говорят шиний, вместо «себя»— шибя, «Сеня» — Шеня и т. д. Сочетание звуков дн заменяется обычно двумя н (медный — менный, дно — нно). Встречаются такие общесибирские особенности русского говора, как, например, выпадение в третьем лице глаголов настоящего времени звука е: он работат (работает), мешат (мешает), делат (делает) и т. д. В словарном составе языка индигирских русских сохранилось множество архаизмов, встречавшихся в русском языке в XVII в. Например: нище — десять верст, галиться — насмехаться, кляч — канат от невода, тул — налучье, колчан, баять — говорить, буйница — отдушина, сказка — рассказ и т. д. В лексиконе индигирских русских много и провинциализмов: кабуть — здоров, шелонник — юго-западный ветер, сток — восточный ветер, голбас — надгробье в виде ящика, бука, букишка — страсть, бача — старший брат, недосилок — молодой парень.
    В словарный состав русского языка индигирцев проникло немало якутских и юкагирских слов (юкагирские: алгази — скребок, дундук — дошка; якутские: батас — большой нож, сыга — плохо, даханы — даже, айданить — скандалить и т. д.).
    По-видимому, под влиянием якутов и юкагиров русские старожилы игнорируют родительный надеж. Вместо того, чтобы сказать: «нет ружья», «нет денег», говорят «ружье нету», «деньги нету». При постановке вопросов, относящихся к одушевленным и неодушевленным предметам, употребляется одна и та же форма — охто? (в смысле кто? что?).
    Большинство русских старожилов в настоящее время владеет только русским языком. Под влиянием школ, книг, газет, говора приезжих русских речь индигирцев постепенно сближается с современным русским литературным языком.
    Следует отметить, что индигирские русские сохранили множество отрывков древних былин, исторические легенды, песни, предания и богатый обрядовый фольклор.
    В репертуар сказителей входят былины «Садко», «Алеша Попович и Дюк Степанович», «Добрыня Никитич и Марья Елизаровна», «Откуда пошел белый свет», «Откуда пошло красно солнышко» и др.; песни о взятии Казани, о Новгороде; сказки «Змеище», «Кот-баюн», «Фенис — ясный сокол» и др. Под новый год индигирцы устраивали «мошкарады» (маскарады). По домам ходили ряженые парни и девушки с лицами, закрытыми платками, и танцевали.
    Очень интересны поверья русских старожилов, бытовавшие в прошлом. В летнюю пору, когда особенно донимали комары, чтобы вызвать дождь (погоду), трясли медвежью шкуру. Считалось также, что плохую погоду можно вызвать, если крутить веревку пли копать землю. Чтобы прекратить дождь, ветер, непогоду, пели по нескольку раз былину о Садко:
                                               Садко гость богатенький,
                                               Он не мало раз по морю беговал.
                                               Ни разу морского царя не даривал,
                                               Врагу лукавому не веровал,
                                               Государю батюшке подати не плачивал и т. д.
    Закончив былину, говорили: «Садко, укроти, объясни».
    Русские поселенцы, составлявшие па Индигирке обособленную группу, приспособившись к жизни в тундровой обстановке, не только сохранили свой язык и культуру, но и оказали сильнейшее воздействие на культуру своих соседей — якутов, эвенов, юкагиров.
    Великая Октябрьская социалистическая революция открыла перед русскими старожилами Индигирки возможности для преодоления их оторванности от основного русского населения.
    Кочевое население Аллайховского района входило в прошлом в Буяксирский, Кункугурский и Каменно-Юкагирский роды. Кроме того, в низовьях Индигирки кочевали члены Дельянского рода и случайные пришельцы из различных эвенских родов с рек Колымы и Момы. О тюгясирах, упоминаемых В. И. Иохельсоном, никаких данных нашей экспедиции получить не удалось. К юкагирам местное население относит только членов Каменно-Юкагирского рода. Выходцы из этого рода именовали себя «дуткиль». Старики упоминали, что в Юкагирский наслег входили также «алади» или «алази». Буяксиров, кункугуров (кункуни) и дельянцев относят к эвенам (илкан); всех их считают в низовьях Индигирки пришлым населением. Самые недавние пришельцы — дельянцы.
    Эвены и юкагиры занимались главным образом охотой на диких оленей, переходя от границы лесов к морю и обратно. Юкагиры кочевали с восточной стороны р. Индигирки. Они зимовали в лесотундровых участках по рекам Кэрмэс, Шаманава, в верховьях Большой и Малой Ерчи. Весной они откочевывали в тундру, летом подходили к Колымской протоке и охотились по рекам Шадрин, Гребенщикова, Сахарова, Вшивой и Блудной. До моря они обычно не доходили. В большинстве юкагирских хозяйств имелось незначительное число оленей, которых хватало только для перекочевок. Зажиточные хозяйства юкагиров владели 30-50 оленями, самый, крупный оленевод Лебедев (Тута) имел 1500 оленей. На оленей охотились при помощи маньщика; в среднем на семью добывали 100-120 оленей в год.
    На одной территории с юкагирами кочевали также кункугуры, буяксиры и дельянцы. Они имели еще меньше оленей, чем юкагиры, и обычно не доходили до Колымской протоки. Небольшая группа буяксиров кочевала по левобережным участкам тундры, прилегавшим к р. Индигирке, — по рекам Елон и Гусиная. Большая часть этих эвенов была занята выпасом стад оленей, принадлежавших якутам-кулакам.
    Одежда эвенов отличалась от юкагирской: эвены носили чепчикообразные шапки, несколько отличавшиеся по покрою от юкагирских, более мешковатых по форме. Юкагирские женские шубы имели три клина, эвенские — один и т. д.
    Эвены отличаются от юкагиров и по говору, хотя те и другие вполне понимают друг друга. Особенности сводятся в основном к разному произношению согласных. Например, по-юкагирски «жир» — имhин, по-эвенски — имдин; «человек» — по-юкагирски — быйт, по-эвенски — бый. Некоторые понятия обозначаются у юкагиров и эвенов совершенно различными словами. Например, «вода» по-юкагирски — ондге, по-эвеyски — му, «чум» по-юкагирски — унян, по-эвенски — дью, «шапка» — по-юкагирски — куратли, по-эвенски — аун. Но таких слов удалось обнаружить немного — около десятка.
    Все перечисленные выше различия между юкагирами и эвенами после Великой Октябрьской социалистической революции и упразднения старых административных единиц стали быстро стираться. В настоящее время молодежь и лица среднего возраста вне зависимости от того, принадлежали ли их родители к юкагирскому или эвенским наслегам, причисляют себя к эвенам. Встречаются, впрочем, и обратные случаи. В наслежных и колхозных хозяйственных книгах выходцы из юкагирского и из эвенских наслегов относятся обычно к эвенам. Так, по данным колхоза им. Ленина, единственного в Юкагирском наслеге Аллайховского района, здесь нет ни одного юкагира. Хотя юкагиров удается еще выявить, но они фактически уже ничем не отличаются от эвенов. В Юкагирском наслеге Аллайховского района в результате посемейного опроса и сопоставления его данных с посемейными колхозными списками удалось установить, что якуты составляют 58%, русские — 18%, эвены — 14%, юкагиры — 9%, чукчи — 1%. Хозяйственная документация, по которой все юкагиры отнесены к эвенам, отражает лишь то обстоятельство, что аллаиховские юкагиры за годы советской власти окончательно слились с эвенами, в результате чего образовалась более крупная группа эвенов. Таким образом, на наших глазах завершается процесс консолидации мелких тундровых этнических групп, создания более крупных объединений. Всего в Аллайховском районе в такое объединение входит около 110 семей. Все члены этой группы двуязычны; помимо родного языка эвены владеют якутским, иногда и русским языками. Имеющиеся среди населения Аллайховского района несколько человек чукчей входят в эвенские семьи.
    За годы советской власти в хозяйственной жизни аллайховских эвенов произошли глубочайшие изменения. Перед коллективизацией, в 1930-1932 гг., аллайховских эвенов постигло большое бедствие — из района откочевали дикие олени, основной объект промысла. От голодной смерти эвенов спасла советская власть: для оказания им помощи было выделено около 200 тыс. руб. Предстояло перестроить хозяйство эвенов таким образом, чтобы они могли существовать без охоты на диких оленей. Поэтому часть суммы пошла на приобретение продуктов, а часть — на приобретение рыболовецкого инвентаря. Но эвены не умели изготовлять ветки (челноки), лодки, не умели ни вязать неводы, ни обращаться с ними. Пришлось привлечь якутов и русских старожилов для обучения эвенов новому для них делу. В колхозе им. Ленина, в который вошли эвены и ряд семей якутов, развиваются сейчас следующие отрасли хозяйства: оленеводство мясошкурного направления, рыболовство, пушная охота и собаководство. Эвены хорошо овладели новыми видами промысла; среди них появились стахановцы. Так, в 1951 г. Н. И. Дуткин выработал 711 трудодней, В. Е. Щербачков — 611, X. И. Лебедев — 759 и т. д.
    Третью этническую группу в Аллайховском районс составляют якуты. В прошлом они входили в Устьянский улус Верхоянского округа и делились на наслеги II Кюринский (Кюре-Хромский), Удюгейский и II Ноготский. В 1920-х годах из Абыйского района переселилась в Аллайховский район группа якутов — около 30 хозяйств, образовавшая Буянырский наслег. Аллайховские якуты (около 400 чел. обоего пола), издавна живущие среди русских и эвенов, утратили специфически «якутский» образ жизни и хозяйства (исключение представляют якуты, сравнительно недавно переселившиеся из Абыйского района).
    Нижнеиндигирские якуты — ноготцы и удюгейцы, так же как и русские старожилы, занимались рыболовством и собаководством: якуты-кюринцы — оленеводством и охотой. Значительную роль в хозяйстве оседлых якутов-рыболовов играла охота па «плавных» диких оленей. Охотились на участках Серпулька, Семиручье, Бурулгино, Крестях. Жили якуты в юртах.
    В одежде аллайховских якутов имелись некоторые особенности. Широко были распространены нагрудники-передники: у женщин — из ровдуги (оленьей замши) с украшениями, у мужчин — короткие нагрудники без украшений. Якуты носили чепчикообразные шапки и дошки эвенского покроя; в последние годы стали употреблять в качестве зимней промысловой одежды чукотский мужской костюм.
    В настоящее время основным языком в бассейне Индигирки, за исключением дельтового участка, является якутский язык. На нем ведется преподавание в школах, колхозное, наслежное и отчасти районное делопроизводство. Исключение составляют Русско-Устинский наслег и ряд участков в низовьях Индигирки. Здесь основным языком является русский. Эвенское население Момского и Аллайховского районов двуязычно. Среди старшего поколения аллайховских эвенов встречаются лица, владеющие тремя-четырьмя языками (эвенским, якутским, русским, чукотским). Однако явление многоязычия проявляется в Аллайховском районе значительно слабее, чем в Нижне-Колымском.
    Выделение основных языков свидетельствует о ликвидации замкнутости мелких этнических групп, а также о преодолении противоречия между распространенной здесь множественностью языков и вызванной практикой социалистического строительства потребностью в едином языке.
    В связи с коллективизацией и реконструкцией основных отраслей хозяйства в бассейне Индигирки значительные изменении произошли в культуре и быту коренного населения. В 1935-1945 гг. во всех колхозах были выстроены поселки — хозяйственные и административные центры. В настоящее время, в связи с объединением небольших колхозов в более крупные, в отдельных случаях происходит укрупнение поселков. Дома из старых поселков перевозят в центр укрупненного колхоза, осуществляется и строительство совершенно новых поселков.
    После учреждения Индигирского пароходства многие колхозы Абыйского района с целью повышения рыбодобычи и облегчения завоза товаров переносят свои хозяйственные центры на берег Индигирки. Местное население, в частности якуты, принимает участие в работе пароходства.
Примером нового поселка в Лбыйском районе может служить центр колхоза им. Ворошилова — Сыагаанах. Поселок расположен на берегу большого спущенного озера. В центре его помещаются здания правления колхоза и наслежного совета, клуба со звуковой киноустановкой. В поселке недавно выстроена неполная средняя школа, имеются магазин, пекарня, фактории, баня. По обеим сторонам улицы вытянулись типовые, однокамерные и двукамерные, индивидуальные дома колхозников. Хозяйственные постройки вынесены за черту поселка. В некотором отдалении выстроена больница. За поселком помещается молочно-товарная ферма. Многие колхозники оштукатурили изнутри свои дома, выкрасили масляной краской полы и рамы. В домах появились цветы, мебель, этажерки с книгами, патефоны, часы, занавески. Внутренний облик колхозного дома приближается к убранству квартир в районных центрах. В Аллайховском районе, в связи с отсутствием поблизости строительных материалов, поселки беднее, часто колхозники живут в юртах. Но и здесь во внутренней обстановке жилища произошли большие изменения.
    Колхозники бассейна Индигирки получают весьма значительные натуральные и денежные доходы. Член колхоза «Путь Ленина» Момского района Д. П. Корякин в 1951 г. выработал 624 трудодня и получил доход 3744 руб. деньгами, 482 кг мяса, 139 кг молока, 41 кг масла, 257 кг простокваши (сорота) и 14 живых оленей. Семья эвенки Д. Р. Корякиной, бригадира оленеводческой бригады колхоза «Коммунизм» Момского района (в семье трое трудоспособных), получила 20653 руб., 1026 кг мяса, 46 живых оленей и др. Член колхоза им. Ленина эвен В. Е. Щербачков только деньгами получил 7594 руб., якут А. С. Горохов — 12090 руб.



    С увеличением денежной части оплаты трудодней в повседневное употребление населения вошли привозные продукты: мука, крупа, сушеные овощи, сахар, чай. Однако пища населения разных зон бассейна Индигирки и у разных этнических групп неодинакова. Основой питания абыйских якутов служат молочные продукты: сорот (кислое молоко, см. рис. 6), молоко, сливки, масло; летом к ним добавляются дичь, рыба, зимой — говядина и конина. Основная пища русских старожилов и аллайховских якутов — рыба и дичь. Русские выработали множество способов приготовления рыбы, что позволяет разнообразить пищу. В последние годы некоторые семьи начали коптить рыбу.
    Основой питания тундрового населения является мясо оленей, но и обитатели тундры в больших количествах закупают муку, галеты, чай, сахар.
    Обращает на себя внимание широкое употребление населением бассейна Индигирки в летнее время одежды городского покроя. Мужчины носят гимнастерки, брюки «галифе», покупные костюмы; женщины — платья, юбки, блузки, жакеты. Зимняя одежда повторяет старые местные формы — чепчикообразные шапки, дошки, шубы, торбоза и т. д.
    В бассейне Индигирки, так же как и на р. Колыме, окончательно утвердилась малая семья. Средняя численность семьи у якутов Абыйского района — 4, у эвенов Аллайховского района — 3, у русских старожилов — 4 чел.
    Изменилось положение женщины как в семье, так и на производстве. В настоящее время большинство женщин из коренного населения принимает активное участие в колхозном производстве. В Абыйском районе есть женщины из коренного населения, имеющие высшее и среднее специальное образование. В то же время в ряде абыйских и аллайховских наслегов сохраняются еще некоторые пережитки прошлого: женщины и девушки не садятся за стол вместе с мужчинами, исключение делается лишь для женщин-гостей.
    Общий рост культуры населения бассейна Индигирки, быстрое развитие медицинской сети привели к тому, что совершенно исчезли шаманство и знахарство (а еще в 1932 г. в Абыйском районе, например, было зарегистрировано 33 шамана). Во всех наслегах имеются фельдшерско-акушерские пункты с небольшими стационарами (на 3-5 чел.).
    Среди населении закончена ликвидация неграмотности. Большинство колхозников имеет начальное образование, среди бригадиров и звеньевых немало лиц, окончивших 6-7 классов школы. Все дети школьного возраста охвачены обучением. 49% учащихся живет в школьных интернатах. Только на одежду одного учащегося, проживающего в интернате в Аллайховском районе, отпускается 1000 руб. в год. Школы-интернаты, избы-читальни, кинопередвижки, медицинские пункты, ясли и детские сады прочно вошли в быт населения бассейна Индигирки (см. рис. 7).

    Подводя итоги, можно отметить, что в бассейне Индигирки, так же как и в бассейне Колымы, идет процесс объединения мелких этнических групп в крупные. Этот процесс сопровождается взаимным обогащением хозяйственным опытом, элементами и навыками культуры замкнутых в прошлом этнических групп, изживанием наслежной обособленности.
    Изучение культуры и быта населения таежных и тундровых районов советского далекого Севера показывает также, что и здесь, как везде в нашем социалистическом государстве, идет процесс неуклонного роста материального и культурного уровня жизни; действие основного экономического закона социализма проявляет себя и здесь.
    /Институт этнографии имени Н. Н. Миклухо-Маклая. Краткие сообщения. Вып. XIX. 1953. С. 28-42./



    И. С. Гурвич
                                    СОВРЕМЕННЫЕ  ЭТНИЧЕСКИЕ  ПРОЦЕССЫ,
                                        ПРОТЕКАЮЩИЕ  НА  СЕВЕРЕ  ЯКУТИИ

   Статья написана по полевым материалам автора. В 1941—1946 гг. автор стационарно работал в Оленекском и Анабарском районах Якутской АССР, затем руководил этнографической экспедицией Якутского филиала АН СССР, работавшей в Нижне-Колымском и Средне-Колымском районах (1951), в Момском. Абыйском и Аллайховском районах (1952), в Верхоянском, Саккырырском, Усть-Янском, Булунском и Жиганском районах (1953-1954). В 1956 г. автор по заданию Совета по развитию производительных сил АН СССР обследовал Верхне-Колымский район, а в 1959 г. руководил этнографическим отрядом Колымской юкагирской экспедиции Института этнографии и Якутского филиала АН СССР, пометившей Нижне-Колымский, Аллайховский. Всрхне-Колымский районы Якутской АССР и Среднеканский район Магаданской области.

    За последние годы в результате целого ряда экспедиций на Север, проведенных как Институтом этнографии Академии наук СССР, так и ее Якутским филиалом, накопился значительный материал, рисующий интенсивные этнические процессы в районах расселения малых народностей Севера. Эти процессы в известной степени могут быть охарактеризованы по материалам северных районов Якутской АССР'.
    Северные районы Якутской АССР — обширная зона приполярного промыслового хозяйства — в конце XIX — начале XX в. были заселены осколочными группами ряда народов и племен. На огромной территории с запада на восток обитали долганы, эвенки, северные якуты, русские старожилы, юкагиры, небольшая группа чуванцев и чукчи.
    В бескрайних просторах тундры и лесотундры каждая из этих этнических групп (а они в свою очередь имели ряд локальных подразделений) сохраняла свой язык, традиционный уклад хозяйства, особенности в материальной культуре и обычаях. Основой существования колымских чукчей было оленеводство мясо-шкурного направления. В хозяйстве же эвенов, эвенков оно играло подсобную роль; основной отраслью их хозяйства была охота на дикого оленя, горного барана и лося. Главным занятием русских старожилов, оседлых юкагиров, чуванцев было рыболовство. Добыча песца, собаководство имели в хозяйственной деятельности этих этнических групп весьма существенное, но все же подсобное значение. Каждая группа сохраняла свои особенности в жилище и одежде.
    Это не означает, что этнические группы Северной Якутии не оказывали друг на друга культурного влияния. Известный обмен культурными ценностями происходил, но обособленность, изолированность примитивного натурального хозяйства в условиях огромной территории Севера сказывались весьма сильно.
    Огромные социальные сдвиги, происшедшие в результате Великой Октябрьской социалистической революции, всесторонняя перестройка хозяйства и быта малых народностей Севера повлекли за собой и значительные изменения в этническом составе северных районов Якутии. При всем многообразии этих изменений они могут быть сведены к нескольким основным направлениям.
   I. Завершение процессов этнического слияния, имевших место еще до революции. Упразднение в первые годы Советской власти старых административных единиц, консервировавшихся царизмом для использования в фискальных целях распадавшихся родоплеменных связей, привело к тому, что сблизившиеся между собой этнические группы, разделенные административными барьерами, стали отчетливо осознавать свою общность [Старое административное деление Якутии на округа, улусы, волости, наслеги, сельские общества и роды было отменено II Всеякутским съездом советов в 1923 г.; см.: «Бюллетень II Всеякутского съезда Советов», Якутск, 1923, № 9, стр. 5.]. Так, например, в низовьях Колымы вперемежку с русскими старожилами, членами Колымского мещанского общества и Казачьей команды, жили чуванцы, члены Чуванского общества (Медучины и Сергеевы), Омолонского юкагирского рода (Рупачевы, Востряковы, Щербачковы), якуты 1 Мятюжского наслега (Ребровы и др.). Все они говорили по-русски, вели такое же хозяйство, как и русские, т. е. в весенние и летние месяцы добывали рыбу, зимой объезжали на собаках «пасти» и добывали песца. Фактически члены этих так называемых инородческих родов уже в XIX в. ничем не отличались от русских старожилов и даже находились с последними в родственных связях [См.: Ф. П. Врангель, Путешествие по северным берегам Сибири. Ледовитому морю и Восточному океану, М., 1952, стр. 218-219; «История Якутии», т. II, М., 1957, стр. 217-221.] (разумеется, и русские многое восприняли от коренного населения). Но упомянутые выше чуванцы, юкагиры, якуты входили в особые административные единицы, выплачивали особый налог — ясак, и это обстоятельство способствовало поддержанию в их среде родоплеменного самосознания.
    После того как эти архаические административные единицы были упразднены и русские старожилы вместе с обрусевшими оседлыми потомками чуванцев, юкагиров, якутов оказались в пределах обычных территориальных административных единиц — сельских советов, исчезли последние искусственные преграды к тому, чтобы действительное положение вещей было признано и формально. Сблизившиеся с русскими чуванцы, юкагиры, якуты стали считать себя русскими, так они значатся в документах и в настоящее время. Эти осколки коренного населения и русские старожилы сейчас представляют собою одну этническую группу в низовьях реки Колымы [Предварительный отчет о работе этнографического отряда Ин-та языка, литературы и истории Якутского филиала АН СССР в Нижне-Колымском и Средне-Колымском районах Якутской АССР в 1951 г., Рукописный фонд Якутского филиала (далее Рукописный фонд ЯФАН), ф. 5, оп. 1, ед. хр. 162, д. 10, л. 22-25; Материалы юкагирской экспедиции Института этнографии и Якутского филиала 1959 г., Посемейные списки и опрос информаторов, Архив Ин-та этнографии (далее Архив ИЭ), д. 393. Нижне-Колымский район; И. С. Гурвич. Этнографическая экспедиция в Ннжне-Колымский и Средне-Колымсккй районы Якутской АССР в 1951 г., «Сов. этнография», 1952, № 3, стр. 204.].
    Аналогичное явление в иной этнографической среде удалось зафиксировать и в верховьях реки Колымы. Эвены II Дельянского рода, кочевавшие по рекам Нелемная, Ясачная, Коркодон, Россоха, в районах обитания так называемых пеших собачных юкагиров Ушканского и Нартенного родов, лишившись по какой-либо причине своих оленей, перебирались к юкагирам, воспринимали их хозяйство (собаководство, охоту, рыбный промысел) и даже язык. Однако не только переселенцы, но и их потомство, утратившее эвенский язык, причислялись к эвенскому II Дельянскому роду.
    Упразднение старых административных единиц и здесь привело к тому, что объюкагирившиеся потомки эвенов Солнцевы, Дьячковы, Тайшины стали считаться юкагирами [Материалы юкагирской экспедиции по Верхне-Колымскому району Якутской АССР и Среднеканскому району Магаданской области. Архив ИЭ, д. 393.].
    Если в низовьях р. Колымы завершение процессов этнического слияния, имевших место еще до революции, произошло в 1920-1930-х годах, то в низовьях Лены завершение этих процессов относится к 1940-1950-м годам. Примером может служить коренное население Булунского района, в прошлом принадлежавшее к следующим якутским наслегам: I, II, III, IV Хатылинскому, I и II Батулинскому, Туматскому, Кангаласкому и эвенкийским наслегам — Кюпскому и Эжанскому [С. К. Патканов, Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев, т. III, «Записки РГО по отделению статистики», т. XI. вып. 3. СПб., 1912, стр. 764-765.]. Кюпцы и эжанцы еще до Октябрьской революции стали рассматриваться как единая группа [Приговор родоначальников Жиганского улуса с просьбой перечислить членов Кюпского и Жиганского родов из бродячих инородцев в кочевые (1915). Центральный гос. архив Якутской АССР, ф. 108. д. 77, л. 125-128.]. Родной язык, по словам наших информаторов, глубоких стариков, они утратили еще в середине XIX в. [Записи бесед с П. А. Андросовым, 70 лет. С. В. Винокуровым, 66 лет, Н. Ф. Гоголевым, 72 лет и К. А. Поповым, 81 г., Кюп-эжанский наслег Булунского района (материалы автора).].
    Образ жизни кюпцев и эжанцев, как удалось выяснить в Булунском районе, мало отличался от образа жизни северных якутов. Зиму кюпцы и эжанцы проводили в юртах якутского типа (мужчины в этот период, охотились на песца), весной они переходили в чумы (тордохи). Для большинства членов этого рода основой существования служило рыболовство; те хозяйства, которые занимались охотой на диких оленей, имели домашних оленей. В большинстве случаев на хозяйство приходилось от 5 до 20 оленей. Лишь богачи имели до 100 оленей.
    И зимой и летом кюпцы и эжанцы жили вперемежку с батулинцами, хатылинцами и кангаласцами. Одежда их не отличалась от одежды якутов-оленеводов. Некоторые особенности, эвенкийские черты обнаруживаются в области верований и охотничьих обычаев кюпцев и эжанцев, хотя и здесь все эти элементы оказались перемешанными с якутскими представлениями. Эти очень незначительные детали говорят лишь об особом происхождении кюпцев и эжанцев.
    Кюп-эжанцы — потомки эвенков, и хатылинцы и батулинцы — потомки якутов давно уже перемешались между собой путем браков.
    В современный Кюп-эжанский наслег (территориально-административная единица) входит только часть хозяйств, принадлежавших в прошлом к наслегу того же названия, а часть хозяйств составляют выходцы из Кангалаского, Батулинского и Хатылинского и из вилюйских наслегов.
    В 1949—1951 гг. в Булунском районе развернулось движение за объединение колхозов. Кюп-эжанцы оказались вместе с северными якутами в пределах не только одного наслега, но и одного колхоза. В настоящее время кюп-эжанцев не удается выделить даже численно. Молодежь в Булунском районе, как правило, не знает, к какому наслегу они должны были бы в прошлом принадлежать. Члены бывшего Кюп-эжанского наслега, потомки эвенков; давно забыли свой язык и теперь ничем не отличаются от якутов [Предварительный отчет о работе этнографического отряда в Верхоянском, Саккырывском. Усть-Янском, Булунском и Жиганском районах в 1953-1954 гг. Рукописный фонд ЯФАН, л. 171-175.].
    В настоящее время население Булунского района в этническом отношении едино. Здесь обитает своеобразная группа якутов, занятых оленеводством, охотой и рыболовством. Произошло, таким образом, окончательное слияние мелких этнических групп этого района в особое подразделение якутского народа.
    II. Другое явление, которое хотелось бы отметить, это консолидация мелких одноязычных, близких по культуре и направлению хозяйства обособленных родоплеменных групп в более крупные этнографические образования. Организация местных органов власти (родовые, «туземные», наслежные советы 1926-1930 гг.), создание национальных школ, факторий Интегралсоюза, первоначальное землеустройство, закрепление за коренным населением промысловых угодий способствовали стягиванию распыленных по большой территории стойбищ в один или несколько районов. Остановлюсь на отдельных примерах.
    Своеобразную этническую группу в Селеняхском наслеге Усть-Янского района представляют уяндинские эвены. В нее входят члены бывшего I и II Кункугурского, Дельянского и Мямяльского родов [Предварительный отчет о работе этнографического отряда в Верхоянском. Саккырырском. Устьянском, Булунском и Жиганском районах в 1953-1954 гг. Рукописный фонд ЯФАН, л. 130-137.]. Как сложилась эта группа? По Уяндине и Хроме, как выяснилось по переписным данным 1896 г., кочевало всего несколько семей [С. К. Патканов, Указ. раб., стр. 768.]. Мямяльцы переселились в Селеняхский наслег из Томпонского района во время «непромыслицы» диких оленей; по той же причине кункугурцы переселились сюда из Момского района, а дельянцы с Индигирки. Таким образом, вся группа состоит из осколков эвенских родов, перебравшихся в бассейн р. Уяндины в 1920-1930-х годах из-за непромыслицы в прежних местах их обитания. На Уяндине сохранились дикие олени, и эвены имели возможность вести здесь свое традиционное хозяйство.
    Сам по себе факт концентрации эвенов в изобилующем диким оленем районе не является сколько-нибудь новым, такие случаи имели место и раньше. Важно другое: благодаря советским мероприятиям (открытие здесь фактории, школы и т. п.) эта группа не распалась, эвены не откочевали в районы, где они раньше жили, а остались на Уяндине. В колхоз им. Сталина во время обследования в 1954 г. входило 335 эвенов, для Северной Якутии — большая цифра [Рукописный фонд ЯФАН, № 140. Посемейные списки (материалы автора).].
    В низовьях р. Индигирки уже переписью 1897 г. были зарегистрированы Кункугурский, Буяксирский и Дельянский роды [С. К. Патканов, Указ. раб., стр. 778, 781.]. В 1920-х годах в связи с непромыслицей диких оленей в верхнем и среднем течении Индигирки ряд эвенских хозяйств откочевал в низовья. В 1929-1930 гг. и здесь пропали дикие олени — основной объект промысла. Среди эвенов началась голодовка. Тогда Центральный исполнительный комитет Якутской АССР, командировав в низовья Индигирки своего представителя, выделил значительную сумму денег для оказания помощи эвенам. Предстояло перестроить их хозяйство таким образом, чтобы они могли существовать без охоты на диких оленей. Денежная ссуда была израсходована на приобретение не только продуктов, но и рыболовецкого инвентаря. При этом эвенов пришлось обучать новым промыслам. На ссуду были приобретены и домашние олени. В низовьях Индигирки началось строительство специального поселка для эвенов. Все это способствовало тому, что значительная часть эвенов и юкагиров, говорящих на эвенском языке, сосредоточилась вокруг этого поселка, (ныне колхоз им. Ленина) [Рукописный фонд ЯФАН, лл. 51-52.].
    Приведем еще один пример такой концентрации. В 1925 г. в верховьях р. Саккырыр, в бассейне р. Яны, где жили эвены Тюгясирского рода, была открыта торговая точка. Затем в 1926 г. здесь было открыто отделение Интегралсоюза. Был организован родовой совет. В 1927 г. в этом же поселке была построена школа. Бедняцким хозяйствам в том же году была выдана ссуда для приобретения оленей [И. С. Гурвич. Эвены-тюгясиры, «Краткие сообщении Ин-та этнографии», вып. XXV, М., 1956, стр. 52.]. В результате этих мероприятий эвены Тюгясирского рода стали концентрироваться вокруг поселка Батагай-Алыта. Сюда, как удалось выяснить, подкочевывали отдельные эвенские хозяйства с Лены и с Яны. В 1954 г. в Тюгясирском наслеге было 224 чел., в Верхне-Бытантайском — 220 [Посемейные списки и статистические сведения о Саккырырском районе (материалы автора).].
    Таким образом, в различных районах Якутии в 1920-1930 гг. произошла, в результате хозяйственных и культурных мероприятий советских органов, концентрация эвенов. Это не значит, что этническая история этих групп на этом прекратилась. Многие из них потом влились в более крупные объединения. Но сама концентрация представляет собою чрезвычайно интересное явление, как определенный этап в развитии этих этнических групп.
    III. Заслуживает быть отмеченным также сближение разноязычных обособленных в прошлом этнических групп. В результате коллективизации и реконструкции хозяйства на Севере возникли крупные промысловые артели, объединившие хозяйства, принадлежащие к разным народностям Севера. Так, в колхоз «Турваургин» Нижне-Колымского района вошли нижнеколымские чукчи, тундровые юкагиры, эвены. В 1951 г. к этому колхозу присоединился колхоз «Красная Звезда», в котором объединились якуты и русские старожилы. Таким образом, в этом колхозе сейчас трудятся совместно чукчи, юкагиры, эвены, якуты и русские. Совместный труд сблизил эти этнические группы, вследствие чего участились смешанные браки.
    В колхоз «Турваургин» в 1959 г. по материалам сельсовета, проверенным нами путем опроса, входил 191 двор, в том числе 51 хозяйство одиночек. Если их исключить, получается 140 хозяйств, в том числе 40 чукотских, 13 русских, 25 якутских, 2 эвенских, 1 юкагирское — всего 81 и эвено-чукотских — 17, чукотско-юкагирских — 12, чукотско-якутских — 4, юкагирско-эвенских — 3, чукотско-русских — 2, украинско-чукотских — 1, якутско-русских — 16, юкагирско-коми — 1, якутско-мордовских — 1, якутско-татарских — 1, юкагирско-якутских — 1, всего 59 [Материалы Юкагирской экспедиции, архив ИЭ, д. 393, Нижне-Колымский р-н.]. Таким образом, смешанные браки составляют 42% общего числа браков.
    Такое же явление наблюдается и в другом тундровом колхозе — им. Сталина Олерского наслега Нижне-Колымского района [Материалы Юкагирской экспедиции, архив ИЭ, д. 393, Нижне-Колымский р-н.]. Фактически в настоящее время чисто эвенские и чисто юкагирские семьи — исключение.
    Чрезвычайно интересно в связи с этим понаблюдать, как происходит процесс преодоления былой замкнутости в области языка. Отметим, что в эвенско-юкагирских семьях юкагирский язык преобладает, и даже некоторые эвенские семьи пользуются в основном юкагирским языком. Одновременно в Нижне-Колымском и отчасти в Аллайховском районах, где в колхозах столь же пестрый национальный состав, получили широкое распространение двуязычие и многоязычие.
    В 1951 г. мы провели среди членов колхоза «Турваургин» опрос — на каком языке кто из них может объясняться. Из 474 чел. 306 взрослых показали следующее: одним языком (чукотским, русским или якутским) владеет 89 чел.; двумя языками (чукотским и эвенским, якутским и русским и т. д.) — 151 чел.; тремя языками (юкагирским, русским, чукотским или юкагирским, эвенским, чукотским) — 30 чел.; четырьмя языками (юкагирским, якутским, чукотским, эвенским или чукотским, юкагирским, эвенским, русским) — 30 чел.; пятью языками — 6 человек [И. С. Гурвич. Этнографическая экспедиция в Нижне-Колымский и Средне-Колымский районы Якутской АССР в 1951 г., стр. 205-207.].
    Таким образом, большая часть населения владеет не только двумя, но и тремя и более языками. В то же время можно видеть, в каком направлении идет процесс преодоления этого многоязычия. Если в долине р. Колымы «международным» языком является русский, то в бассейне р. Алазеи наиболее распространен якутский, на этом языке ведется преподавание в школах, делопроизводство, проходят собрания [И. С. Гурвич. Этнографическая экспедиция в Нижне-Колымский и Средне-Колымский районы Якутской АССР в 1951 г., стр. 205-207.].
    В результате коллективизации, на почве ведения общего хозяйства, в Нижне-Колымской тундре происходит интенсивный обмен культурными ценностями, выработанными отдельными этническими группами. Так, чукотская мужская одежда в настоящее время воспринята и юкагирами, и эвенами, и якутами, и русскими. В то же время эвенская женская одежда в сочетании с русской вытеснила чукотский керкер (меховой женский комбинезон). Чукотские приемы выпаса оленей переняты и другими пастухами. В Колымской тундре получила распространение ненецкая оленегонная лайка. Русская собачья нарта, русские способы добычи рыбы также перестали быть достоянием только русских старожилов. Унифицировались способы выделки шкур и т. д. [Рукописный фонд ЯФАН. ф. 5. оп. 1. д. 10; Архив ИЭ. д. 393, Нижне-Колымский р-н.].
    Тем не менее, хотя обмен культурными ценностями между отдельными этническими группами резко усилился, однако упомянутые этнические группы не слились в одно этническое образование. В Нижне-Колымской тундре чукчи считают себя чукчами, эвены, хотя и путают себя с юкагирами, все же считают себя эвенами, русские старожильческие группы — русскими.
    IV. Особо следует отметить процесс слияния обособленных этических групп с большими социалистическими нациями, т. е. процесс национальной консолидации.
    Общий подъем культуры, распространение грамотности, литературного языка и литературы, усиление экономических связей отдельных местностей с центральными районами привели к изживанию былой культурной обособленности этнических групп якутов. Северные якуты-оленеводы в настоящее время сблизились с основной массой якутского населения. В недавнем прошлом, всего 20 лет назад, чтобы попасть в район кочевок северных якутов-оленеводов из Якутска, нужно было потратить не менее месяца зимой или два-три месяца летом. Отделенные от своих южных собратьев, северные якуты, естественно, сохраняли много особенностей не только в материальной культуре, но и в языке, обычаях. Оторванность приводила к тому, что в этих обособленных группах сохранялось родоплеменное самосознание. Как в глухих деревнях русские крестьяне заявляли, что они — «тутошние», так и якуты-оленеводы указывали, что они бетильцы (члены Бетильского рода), осогостохцы и т. д.
    Освоение северных рек, регулярная авиасвязь чрезвычайно приблизили северных якутов к южным. В связи с социалистическим строительством на Севере в районы расселения якутов-оленеводов прибыло немало лиц из южных районов Якутии. После коллективизации и реконструкции промыслового хозяйства резко повысилась роль товарных отраслей хозяйства (пушная охота и отчасти оленеводство). В связи с этим установились прочные экономические и культурные связи между северными якутскими группами и южными [Материалы обследования Оленекского и Анабарского районов (материалы автора).]. В результате школьной практики, распространении печати, радиопередач, местные особенности в языке северных якутов-оленеводов в настоящее время в некоторых районах совсем исчезли, а в некоторых — быстро исчезают. Окраинные группы якутов-оленеводов сблизились с основной массой якутского народа.
    Если в некоторых северных районах Якутии (Оленекский, Жиганский) процесс национальной консолидации близок к завершению, то в других (Усть-Янский, Аллайховский районы) изживание наслежной обособленности происходит на наших глазах.
    Всестороннее сближение всех групп якутского народа, присоединение к основному ядру якутской нации — к якутам центральных районов — окраинных северных групп, близких к ним по культуре, являет собою процесс консолидации якутской социалистической нации.
    На территории Якутии в ряде районов издавна существовали поселения русских старожилов. В XVII-XVIII вв. эти группы русских поселенцев постепенно сближались с коренным населением и утрачивали свои исконные национальные черты.
    На севере Якутии только так называемым колымчанам, описанным В. Г. Богоразом [В. Г. Богораз, Русское население на Колыме. «Землеведение», кн. III, 1899; кн. IV, 1899; кн. VI, 1900; его же, Чукчи, ч. I. Л., 1934. стр. 70-71.], и русско-устинцам, описанным В. М. Зснзиновым [В. М. Зензинов, Марковцы и русско-устьинцы. Этнографические параллели и сравнения. «Этнографическое обозрение», кн. СI- СII. 1914. № 1-2; его же, Старинные люди у Холодного океана. Русское Устье Якутской области Верхоянского округа, М., 1914.], удалось не только сохранить русский язык, русские обычаи, но и передать их в какой-то степени своим соседям. Естественно возникает вопрос: как идет развитие этих групп в настоящее время?
    Наблюдения, сделанные во время поездок в 1951-1952 гг. и в 1959 г., показывают, что эти обособленные группы, сохранявшие в прошлом много архаичного, быстро сближаются с русским пришлым населением.
    В настоящее время почти совершенно утрачен описанный В. Г. Богоразом нижнеколымский (походский) говор русских старожилов [В. Г. Богораз. Областной словарь колымского русского наречия. В сер.: «Сборник отделения русского языка и словесности Академии наук», т. 68, № 4. СПб., 1901.]. Любопытно отметить, что исчезновение этого говора произошло всего за каких-нибудь несколько лет. В 1951 г. в с. Походске большая часть стариков и женщин средних лет еще говорила с характерными особенностями, присущими этому говору. Мне не без труда удавалось беседовать с походчанами и записывать их фольклор. Совсем другая картина выявилась в 1959 г. Даже неграмотные старики и старухи, которые во время первого нашего посещения с трудом приноравливались к нашей речи, почти утратили особенности походского говора.
    Вместе с особенностями говора утрачивается и фольклор. Местные жители говорят: «Складу не получается, по-другому стали говорить, поэтому старые песни не поем» [Материалы Юкагирской экспедиции. Архив ИЭ. д. 393.].
    Переход к общерусскому литературному языку — результат сознательных усилий походчан. Уже в 1930-1940 гг. молодежь под влиянием школы стала отходить от местного говора. Уже тогда стало вырабатываться под воздействием пришлого русского населения насмешливое отношение к местному говору. Впоследствии радио, кино, общение с приезжими, распространение грамотности привели к тому, что местный говор стал отступать, а нормы современной русской речи входить в быт.
    Нужно сказать, что изменился не только язык, — изменилась и материальная культура русских старожилов. Своеобразная одежда — бродни, кукашки — стала служить промысловым костюмом. Своеобразные типы жилищ — поварни, летники — также стали промысловыми формами жилища. Бытование местных танцев и древнего фольклора резко сократилось. Культура русских старожилов приблизилась к культуре приезжего русского населения.
    По физическому типу русские старожилы отличаются от приезжих русских из центральных областей, поэтому их часто называют местно-русскими. Этот термин употребляется даже в документах.
    Русские старожилы-колымчане и русско-устьинцы быстро сближаются с основной массой русских, освобождаясь от тех особенностей в языке, одежде, которые выделяли их из среды пришлого русского населения. Таким образом, окраинные группы русских сливаются с основной массой русского народа.
    В некоторых северных районах вследствие их промышленного освоения, значительного притока пришлого населения — русских, украинцев, татар, белорусов — малочисленные местные этнические группы размываются. Они отходят от традиционных занятий, сближаются с пришлым населением и утрачивают свою этническую специфику. Примером могут служить верхнеколымские коркодонскис юкагиры, объединившиеся в колхоз «Светлый путь» на р. Коркодон. В 1942 г. юкагирский колхоз, в котором тогда было 60 юкагиров (13 хозяйств), по совету районных организаций перебазировался на р. Балыгычан и слился с якутским колхозом им. III Пятилетки. Этому колхозу было придано животноводческое направление. В результате того, что юкагиры быстро слились с пришельцами и перешли к новым занятиям, оказались заброшенными высокодоходные в этих местах отрасли хозяйства — охота, рыболовство, обезлюдели большие реки Коркодон, Рассоха. Часть семей переехала в другие районы. В настоящее время в этом колхозе 1 юкагирская семья, 3 юкагирско-русские, 1 юкагирско-якутская; всего числится 20 человек юкагиров, т. е. фактически эта группа исчезает. Потомство от смешанных браков причисляется, как правило, к русским или якутам [Материалы Юкагирской экспедиции. Архив ИЭ. д. 393.].
    Такое же явление в несколько ослабленной форме имеет место и в колхозе «Светлая жизнь» Верхне-Колымского района (в 1959 г. он слился с якутским колхозом; укрупненный колхоз называется «Юкагир»).
    Быстрое размывание верхнеколымских групп юкагиров едва ли положительное явление. К сожалению, при быстрой коренной ломке быта часто исчезают культурные ценности, выработанные отдельными этническими группами. Этого можно было бы избежать, если бы в данном районе не форсировали переход малочисленного промыслового населения в крупные поселки и внедрение новых отраслей хозяйства — животноводства, огородничества (кстати сказать, в условиях Севера менее рентабельных, чем исконные занятия — охота, оленеводство и рыболовство).
    Некоторые работники Якутии придерживаются мнения о желательности растворения отдельных групп малых народностей Севера среди якутов и русских. Конечно, нет нужды отгораживать малые народности какой-то стеной, чтобы сохранить эти группы, однако было бы недопустимо и вредно форсировать этот процесс слияния народностей.
    Следует подчеркнуть, что в целом протекающие в Якутии этнические процессы являются следствием общего подъема культуры и носят прогрессивный характер. Они представляют большой теоретический интерес. Углубленное изучение этих процессов имеет реальное значение для практики коммунистического строительства.
                                                                             SUMMARY
    The great social upheavals that occurred following the October Revolution, the allround reconstruction of the economy, way of life and culture of the small peoples of the North brought about major changes in the ethnic composition of the population of northern Yakutia, inhabited by fragmentary groups of several peoples — Dolgan, Northern Yakuts, Evens (Lamuts), Yukagirs, Chukchi and Chuvantsi.
    As witnessed by field ethnographical investigations made in 1941-59, these changes may be classified under the following main trends:
    1. The consummation of ethnic merger processes which had begun before the Revolution. The Russianized Chuvantsi and Yukagirs in the lower reaches of the Kolyma, after the elimination of the old administrative units, merged with the old Russian residents, while the descendants of the Evenki came closer to Northern Yakuts.
    2. The consolidation of small unilingual tribal groups possessing kindred cultures and economic patterns, into larger ethnic units. As a result of Soviet economic and cultural measures, the merging of Even camps took place. In several districts of Yakutia large-scale Even groups made their appearance.
    3. The coming together of ethnic groups speaking different languages and formerly isolated. Large production artels have emerged in the North, which comprise economic units belonging to members of different nationalities (Chukchi. Northern-Yakuts. Evens. Yukagirs. Russians). These ethnic groups were brought together in the course of joint labour. Intermarriage has become more frequent, with bilingualism and polylingualism widespread.
    4. The merging of isolated ethnic groups with the great socialist nations. As a result of a general economic rise the former isolation of the population of the outlying districts is being done away with. Thus, the Northern Yakut reindeer breeders have come closer to the main bulk of the Yakuts. The communities of old north-Russian residents are losing the peculiar features in their language and apparel which formerly distinguished them from the rest of the Russian population.
    On the whole, ethnic processes taking place in Yakutia are stipulated by a general economic and cultural rise and arc of a progressive character.
    /Советская этнография. № 5. Москва. 1960. С. 3-11./



    И. С. Гурвич
                                                СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЕ 
                                           ПАЛЕОАЗИАТЫ  И  ЭСКИМОСЫ
    Во второй половине XVII в. русские служилые и промышленные люди проникли на Крайний Северо-Восток Сибири. Хотя уже в XVII в. некоторые группы чукчей, коряков и даже камчадалов время от времени платили ясак, относительно достоверные сведения о расселении народов Крайнего Северо-Востока восходят к XVIII в. Наиболее обоснованную реконструкцию этнографической карты на основе как материалов XVII в., так и более поздних, составил Б. О. Долгих (Долгих, 1960). Прибрежную полосу от залива Креста на юге Чукотского полуострова до мыса Рыркарпия на севере, по его материалам, занимали эскимосы. Наличие значительного числа эскимосских топонимов в чукотской адаптации в ареале от 60 до 70° с. ш. подтверждает точку зрения Б. О. Долгих (Меновщиков, 25). Обширные внутренние районы Чукотки, примыкавшие к эскимосскому ареалу, — от Анадырского лимана до мыса Биллингса на побережье Ледовитого океана — осваивали чукчи. Они соприкасались на востоке с эскимосами, а на западе с юкагирами-чуванцами.
    Дискуссионным является вопрос о западной границе распространения чукчей. Топонимические данные, приведенные И. С. Вдовиным, как будто бы свидетельствуют о том, что чукчи осваивали левые притоки Анадыря и доходили до Чаунской губы (Вдовин, 1950). Однако в XVII в. здесь кочевали юкагиры (Огородников, 1924, 23—24). На основании этого Б. О. Долгих показал на карте бассейн р. Анадыря как юкагирский район. Что касается чукотской топонимики, то она могла, по его мнению, появиться здесь после того, как чукчи вытеснили юкагиров. Действительно, в колымской тундре одни и те же реки имеют разные наименования (чукотские, юкагирские, якутские).
    Напротив, по мнению И. С. Вдовина, юкагирские племена незадолго до прихода русских заняли бассейн р. Анадыря, отделив чукчей от коряков. Однако это положение находится в противоречии с фольклорными данными. Юкагиры в чукотском фольклоре не фигурируют в качестве врагов, в противоположность эскимосам и корякам. Юкагирский фольклор также рисует добрососедские отношения их предков с чукчами.
    Несомненный интерес для уяснения особенностей и характера расселения чукчей представляют данные о чукчах, кочевавших за пределами чукотского ареала, между реками Колымой и Алазеей.
    Расселение этой западной группы чукчей в юкагирском окружении, думается, не было случайностью. Обширные, слабо заселенные тундровые районы Северо-Востока Сибири, видимо, представляли собой арену широких перемещений различных этнических образований. Группы чукчей-оленеводов, охотников легко просачивались сквозь аморфный юкагирский массив в прибрежные тундры, районы, примыкавшие к Ледовитому океану, и в зависимости от сложившихся взаимоотношений с юкагирами обосновывались в новых для них местах или возвращались к своим сородичам.
    Более четкими были этнические границы между юкагирами к коряками. Из донесений Михаила Стадухина (ДАИ, IV, 120— 122), Михаила Дежнева (ДАИ, IV, 22—24), Федора Чукичева (ДАИ, IV, 147), Ивана Ермолина и др. следует, что корякские поселения располагались на Охотском побережье вдоль Пенжинской губы, залива Шелехова до Ольской губы. Здесь, на юге, коряки граничили с поселениями пеших охотских ламутов (эвенов).
    Судя по материалам конца XVII — середины XVIII в. корякские береговые поселки вдоль берингоморского побережья тянулись от мыса Наварин до Укинского залива. Береговые поселения широкой полосой обрамляли кочевья их собратьев, занятых оленеводством. Граница между корякскими племенами и юкагирами проходила по Колымскому и Корякскому хребтам.
    В начале XVIII в. стали ясны очертания области расселения камчадалов-ительменов. Южную часть Камчатки от Укинской губы до мыса Лопатка по восточному побережью и от поселений тигильских коряков на юге до Лопатки по западному побережью занимали ительменские племена (КПЦКЧ, 25-29). Основная масса этой народности жила по долине р. Камчатки. Крайний юг полуострова занимали айны-курильцы. Таким образом, Крайний Северо-Восток осваивали четыре больших этноязыковых общности, распадавшиеся на отдельные племенные и локальные подразделения.
    В историко-этнографической литературе, посвященной коренному населению Северо-Востока Сибири, имеется немало попыток определить численность основных этнических образований к приходу русских (Патканов, 1911, 134; Долгих, 549-578; Гурвич, 94-116; Вдовин, 1973, 21, 55 и др.). Оценки, сделанные в литературе, заслуживают внимания. Кропотливое сопоставление различных данных о численности чукчей позволило Б. О. Долгих дать следующее определение их численности к приходу русских: оленные чукчи насчитывали в своем составе около 500 трудоспособных мужчин, т. е. около 2000 населения, тогда как береговые, большинство из них представляли собой эскимосов, состояли из 1000 мужчин, т. е. 4000 населения. Кочевые, таким образом, составляли одну треть населения Чукотки.
    Такое же соотношение береговых и оленных было, по данным Б. О. Долгих, и среди коряков. На конец XVII в., по его оценке, численность береговых коряков определялась 8045 чел., тогда как оленных — 2710, а всего 10 780 чел. (Долгих, 561). Наши расчеты показывают, что численность береговых коряков была более высокой, она превышала 10000 чел. (Гурвич, 109). Расхождения в определении численности береговых коряков объясняются тем, что Б. О. Долгих взял за основу данные о численности пенжинских и олюторских коряков уже после того, как против них были совершены карательные походы. Общая численность коряков к концу XVII в., видимо, была около 12 800 чел.
    По поводу численности камчадалов-ительменов к приходу русских, т. е. к началу XVIII в., имеется несколько так или иначе обоснованных оценок. По расчетам А. Сгибнева, на полуострове было всего 10 тыс. камчадалов; по определению С. К. Патканова — 20 тыс., по мнению Л. С. Берга, только в низовьях р. Камчатки — 25 тыс. (Сгибнев, 1869, № 4, 81; Патканов, 1911, 134; Берг, 80).
    Исходя из общей численности ясачных плательщиков, определенной по размерам ясачного платежа, Б. О. Долгих определил общую численность населения южной части Камчатки — камчадалов и айнов — и части оседлых коряков в 20 тыс. чел., а собственно камчадалов-ительменов в 12 680 чел. (Долгих, 569-571, 577). Эта оценка подтверждается последующими исследованиями. Таким образом, все население Крайнего Северо-Востока Сибири состояло из 39-40 тыс. чел. Характерно, что численность этнических образований, занимавших относительно более благоприятные в климатическом отношении области, например, камчадалов, была выше тех, которые осваивали Север, например, чукчей.
    Включение Крайнего Северо-Востока Сибири в состав Русского государства привело к значительным изменениям в расселении и численности коренных народов этого региона, в характере их культуры.
    В связи с разнообразием этих изменений целесообразно рассмотреть их по отдельным этническим общностям, хотя в исторических судьбах их немало общих черт.
    Чукчи и азиатские эскимосы. С основанием Алазейского (1642 г.) и Нижнеколымского (1644 г.) ясачных зимовий русские служилые люди вошли в соприкосновение с западной группой чукчей. В 1649 г. было учреждено Анадырское зимовье. С этого времени служилые люди прочно обосновались на юге Чукотки. Однако непосредственные контакты в XVII в. служилые люди поддерживали лишь с западной группой чукчей, кочевавшей в тундре между Алазеей и Колымой.
    Комплексное промысловое хозяйство этой группы чукчей позволяет полагать, что ко времени прихода русских около каждого большого стада домашних оленей кормилась значительная группа людей, достаточная не только для выпаса оленей, но и для охраны стада от посягательства соседей. Разумеется, существование такого значительного числа людей только за счет убоя домашних оленей было затруднительно, и обладатели стада были вынуждены охотиться на диких оленей и промышлять морского зверя. Колымо-алазейские чукчи, видимо, и состояли из нескольких таких стойбищных групп, достаточно многолюдных, связанных родством и взаимопомощью, что позволяло им отстаивать независимость в юкагирском окружении и сохранять своих оленей. Можно полагать, что и другие подразделения чукчей представляли собой такие же группы, осваивавшие различные районы Чукотки.
    Русские документы XVII в., и даже более поздние, XVIII в., не содержат каких-либо данных о взаимоотношениях между различными группами чукчей и об отношениях между чукчами и эскимосами. Однако чукотский фольклор полон свидетельств о столкновениях чукчей с «настоящими», или «исконными», врагами — эскимосами (Богораз, I, 175). В этих преданиях чукчи выступают обычно как нападающая сторона. Видимо, запасы моржового мяса, тюленьего жира, нерпичьих и лахтачьих шкур представляли для тундровых жителей огромный соблазн. Однако не следует преувеличивать роль военных столкновений. По-видимому, в зависимости от обстоятельств взаимоотношения между оседлыми морскими охотниками-эскимосами и кочевыми группами чукчей складывались по-разному, и мирные связи прерывались время от времени кровавыми междоусобицами. В таких условиях поселения эскимосов, видимо, представляли собой крупные общины, способные дать отпор как тундровым охотникам-оленеводам, так и своим соседям в случае посягательств на лежбища моржей или участки, удобные для охоты на кита.
    Следует отметить, что береговые жители сталкивались с обитателями глубинных районов тундры и во время своих охотничьих сухопутных экспедиций. Как можно судить по Пегтымельским наскальным рисункам, летом морские зверобои поднимались вверх по рекам на байдарах для рыболовства и охоты на диких оленей (Диков, 96, 99, 100 и др.).
    В свою очередь, обитатели глубинной тундры, нуждаясь в лахтачьих и моржовых шкурах, жире для отопления жилищ, сами для охоты выходили на побережье или выменивали нужные им материалы у береговых жителей. Видимо, на азиатском берегу, так же как и на американском, были какие-то места «ярмарок», где происходил обмен между различными локальными группами населения. Следует отметить, что даже в XIX — начале XX в. жители открытой тундры, нуждаясь в дереве для изготовления нарт, остовов яранг, совершали длительные и далекие экспедиции в таежные районы. Все эти обстоятельства, о которых мы можем судить только по сравнительно поздним примерам, несомненно вели к постепенному обмену между населением тайги и тундры, между берегом и континентальными районами.
    Относительная близость русских ясачных зимовий к кочевьям чукчей, видимо, уже в XVII в. сказалась на их хозяйстве. Через юкагиров путем обмена железные орудия стали проникать и к чукчам. Возможно, торговыми посредниками между «носовыми» чукчами и русскими служили не только юкагиры, но и западные колымо-алазейские чукчи.
    Основание Анадырского острога, привлечение к ясачному платежу юкагиров и части оленных коряков, кочевавших в долине Анадыря, резко изменили обстановку на юге Чукотки. На очереди встал вопрос об обложении чукчей ясаком. Напомним, что в конце XVII в. в качестве ясака уже брали не только соболей, но и другую пушнину, в частности шкурки лисиц. В связи с этим бедность Чукотки соболями перестала быть аргументом для того, чтобы не привлекать население полуострова к ясачному платежу. Стремление привлечь чукчей к платежу ясака диктовалось не только фисальными целями. Ясачные юкагиры и коряки в конце XVII в. стали объектом частых набегов чукотских отрядов. Видимо, мирные обменные отношения между анадырскими юкагирами и чукчами были нарушены. Следует иметь в виду, что юкагиры к этому времени были очень ослаблены внут-риплеменными распрями, уменьшились в численности в связи с эпидемиями оспы. Это обстоятельство привело к тому, что чукчи стали пытаться заполучить у них русские товары и изделия путем набегов. Чукотские отряды стали продвигаться в юкагирские земли. Сохранились сведения о том, что в конце XVII в. они подходили и пытались захватить Анадырский острог. Все это вынудило анадырский гарнизон принять решительные меры по приведению чукчей к ясачному платежу.
    В 1701 г. против чукчей из Анадырского острога был направлен отряд, состоявший из 24 служилых и промышленных людей и ополчения, включавшего 110 юкагирских и корякских воинов. Отряд достиг Анадырского носа, разгромил там несколько юрт и вскоре встретился с соединенным ополчением оленных и пеших чукчей (возможно, среди них были и эскимосы), состоявшим из 300 чел., а затем и с более крупным, насчитывавшим, по словам казаков, 3000 чел. В сражениях с чукотским ополчением анадырский отряд потерял более половины своего состава и вернулся в острог (ПСИ, кн. II, 524—525). Менее значительная попытка приведения чукчей в русское подданство была предпринята в 1708 г. колымским гарнизоном (ПСИ, кн. I. 405-406, 436, 457-458).
    Хотя якутские воеводы предписывали Анадырскому гарнизону продолжать приведение чукчей к ясачному платежу, с 1710 г. на протяжении двух десятилетий внимание анадырских властей привлекало подчинение береговых коряков, строительство в местах их расселения укрепленных пунктов и походы на Камчатку. Эти события крайне отрицательно сказались и на ясачных плательщиках — оленных коряках и юкагирах. Они вынуждены были принимать участие в военных походах служилых людей и понесли тяжелые потери. И юкагиры и коряки пострадали от оспенных эпидемий начала XVIII в. Этими обстоятельствами не замедлили воспользоваться чукчи. В первой четверти XVIII в. чукотские стойбища приблизились к Колыме и Анадырю. Значительно усилились нападения чукотских отрядов на юкагиров и коряков с целью грабежа оленей.
    Следует отметить, что в XVIII в. ясачные юкагиры и коряки имели возможность приобретать у русских торговых, промышленных и служилых людей железные и медные изделия — ножи, топоры, копья, иглы, сверла, котлы, ткани, матерчатую одежду, прядево для сетей, а также табак, чай. Население Чукотки и Аляски, естественно, испытывало большую заинтересованность в этих товарах, представлявших здесь редкость. Военные походы против юкагиров и коряков были одним из сравнительно легких способов добычи этих изделий и товаров, использовавшихся чукчами как в своих хозяйствах, так и при обмене с населением Аляски. Удачные походы позволяли не только обогатиться оленями, но и приобрести новые диковинные вещи. Такие походы, видимо, привлекали молодежь не только из числа оленных чукчей, но и из среды береговых чукчей и азиатских эскимосов. Отряды чукчей появлялись не только в долине р. Анадыря, но заходили далеко на юг, на территорию пенжинских и олюторских коряков. Они вели торг с береговыми коряками (у них они приобретали жир, юколу, мясо морского зверя, лахтачьи шкуры) и грабили оленных. Последние не могли оказать необходимого сопротивления чукотским отрядам, так как в сложившейся обстановке они лишились поддержки береговых коряков. Традиционные связи между береговыми коряками и кочевыми оленеводами в начале XVIII в. были резко нарушены. Оленные коряки, ставшие ясачными плательщиками, союзниками служилых людей, вынуждены были участвовать в походах против своих оседлых сородичей. Это поссорило береговых и оленных обитателей внутренних районов тундры. Жители береговых корякских селений в это время упорно сопротивлялись строительству русских опорных пунктов в своих землях (Гурвич, 103-105).
    Совместные действия оленных и береговых коряков, создание крупных ополчений для борьбы с чукчами в этих условиях исключались. Отдельные малолюдные стойбища оленных коряков становились легкой добычей для нападающих. Они истребляли мужчин, уводили в плен женщин и детей, угоняли оленей.
    К 1720 г. относится подробное сообщение о разорительных набегах чукчей на коряков. Несомненно, что это был не первый набег. Значительный урон корякам нанесли чукчи в 1725 г. (Сгибнев, 1869, № 4, 109). В 1728 г. чукчи разграбили одиннадцать юрт кочевых коряков и отбили одиннадцать табунов оленей. В 1730 г. чукчи вновь разграбили несколько корякских стойбищ и увели восемь табунов (Вдовин, 1965, 65). Разумеется, эти сообщения касаются только незначительной части чукотско-корякских столкновений. Скудные материалы, имеющиеся в нашем распоряжении, все же свидетельствуют о длительном, систематическом и крайне упорном преследовании оленных коряков чукчами на протяжении почти восьми десятилетий.
    Во время этих походов чукчи осмеливались вступать в противоборство даже с хорошо вооруженными отрядами служилых людей. В 1730 г. один из отрядов чукчей на р. Парень разгромил часть сухопутной экспедиции В. Беринга, возглавляемую казачьим головой А. Шестаковым, в распоряжении которого было 130 чел. и артиллерия (Сгибнев, 1869, № 2, 13-16).
    Разгром отряда Шестакова свидетельствует о том, что ополчения чукчей, отправлявшиеся воевать с коряками, представляли собой большие отряды, состоявшие из хорошо обученных воинов.
    Сменивший Шестакова майор Д. Павлуцкий в начале 1732 г. совершил большой карательный поход против чукчей. Огромный по тому времени отряд, состоявший из 215 русских служилых людей, 160 коряков и 60 юкагиров, выступил из Анадырского острога. По сообщениям казаков, они имели столкновения с ополчениями чукчей, состоявшими из 700 и 1000 воинов, а около местности Сердце Камень — будто бы с пятитысячным отрядом (КПЦКЧ, 158—162; Сгибнев, 1969, № 2, 28—29). Видимо, чукчи и азиатские эскимосы имели опыт быстрого созыва в случае опасности больших ополчений.
    Поход Павлуцкого на Чукотский полуостров не изменил соотношения сил на Северо-Востоке Азии. Военные действия чукчей против коряков и юкагиров не прекратились. В 1737-1738 гг. чукчи разграбили по р. Анадырю большое число юкагирских и корякских стойбищ и захватили будто бы 21 тыс. оленей. Чукотские отряды стали появляться около олюторских селений. Один из отрядов чукчей дошел до Нижнекамчатского острога (Вдовин, 1965, 119). Значительное число оленей было отбито у коряков в 1740-1741 гг. В это время, по данным участника Второй Камчатской экспедиции Я. Линденау, чукчи уже осваивали значительную территорию, лежавшую к югу от исконных мест обитания. Отдельные группы подкочевывали к Олюторскому селению, забредали в Парапольский дол и подходили к Окланскому острогу (ААН, ф. 21, оп. 5, д. 103, л. 10). Наступление чукчей на коряков совершалось большими отрядами от 150 до 500 воинов (Вдовин, 1965, 92).
    По указанию Сената, анадырский гарнизон пытался приостановить продвижение чукчей на юг. В 1744 г. из Анадырского острога против чукчей ходил в поход отряд, состоявший из 400 чел., но чукчи уклонялись от столкновений. Не имели успеха и дальнейшие небольшие походы 1745 и 1746 гг. (КПЦЧК, 163-174). В 1747 г. чукчи нанесли значительный удар по анадырскому гарнизону, разгромив отряд майора Павлуцкого (КПЦЧК, 172-174; Сгибнев, 1869, № 5, 84). Военные действия гарнизона с 1749 по 1752 г. не имели большого значения (КПЦКЧ, 174-179). Анадырский гарнизон оказался неспособным предотвратить нападение чукчей на юкагиров и коряков. В 1750-х годах чукчи совершили ряд больших походов против анадырских юкагиров. В 1754 г. в плен было захвачено 75 юкагиров, а в 1756 г. — 120 (Вдовин, 1965, 76). Почти ежегодно совершались и походы против коряков. По подсчетам анадырских властей, с 1725 по 1773 г. было совершено более 50 походов против коряков, и у них было отбито почти 240 тыс. оленей (там же, 65). Если даже считать, как указывалось в том же документе, что число отбитых у коряков оленей преувеличено, остается несомненным, что чукчи нанесли корякам огромный урон и развили пастушеское оленеводство в основном за счет этой добычи.
    Успехи чукчей в борьбе с коряками, резкое расширение ими территории своего обитания, переход значительной части чукчей к пастушескому оленеводству явились, несомненно, следствием целого ряда причин.
    В отличие от юкагиров и коряков чукчи в XVII в. не были обложены обременительным ясачным платежом, но в то же время получили значительную выгоду от близости русских острогов и зимовий. От ясачных юкагиров, коряков, русских промышленников во второй половине XVII в. чукчи стали получать путем обмена железные и медные изделия русского производства. Это способствовало укреплению благосостояния жителей Чукотки. Более успешной стала охота, облегчились многие хозяйственные операции. Следует отметить также, что население отдаленной Чукотки в XVII в. избежало бедствий, связанных с опустошительными эпидемиями оспы. Между тем западные и южные соседи чукчей вследствие эпидемий резко уменьшились в численности.
    Кочевые чукчи, совершавшие набеги на коряков, пользовались поддержкой своих береговых сородичей, часто принимавших непосредственное участие в походах. По сообщению Т. И. Шмалева, оленные чукчи, выступая в поход, везли воинов из числа береговых на своих оленях, в свою очередь, береговые предоставляли оленным байдары (Вдовин, 1965, 91). Немаловажное значение имело и то, что на Крайнем Северо-Востоке Чукотки военное дело было высоко развито в связи с большими походами на Аляску и необходимостью, в свою очередь, обороняться от набегов алеутов и американских эскимосов. Отработанные способы тренировки и закалки юношей, опыт, приобретенный в частых военных столкновениях, очевидно, давал чукчам известное преимущество перед коряками. По данным К. Мерка, чукчи имели даже разработанную тактику нападения на корякские стойбища (Этнографические материалы, 120). Вперед высылались разведчики, нападавшие старались выманить осажденных из юрт, устраивали засады, нападали на коряков на рассвете, стремились посеять в стане врагов панику и т. д.
    Походы против юкагиров и в особенности против коряков, захват у них значительного числа оленей привели к росту пастушеских пастбищных хозяйств на Чукотке. Естественное размножение оленей требовало новых пастбищ. В этих условиях главы богатых чукотских оленеводческих стойбищ оказались заинтересованными в создании спокойных условий выпаса оленей, установлении мирных отношений как с коряками, так и с русскими. Эти тенденции стали проявляться уже в 1750-х годах. Так, в 1756-1758 гг. несколько чукотских стойбищ согласились на предложения глав корякских стойбищ заключить мир, вступить в брачные отношения и даже перекочевать в корякские земли. Однако члены этих чукотских стойбищ были вскоре уничтожены коряками из других групп, враждовавших с чукчами. Группа чукчей, появившаяся в бассейне Анадыря, заинтересованная в регулярных обменных отношениях с русскими, в 1763-1764 гг. согласилась платить ясак. Следует отметить, что в эти годы и царизм отказался от насильственного приведения чукчей в подданство, убедившись в том, что это не обещает никаких финансовых выгод. В 1764 г. Сенат решил во избежание огромных издержек упразднить Анадырскую крепость (КПЦКЧ, 191; Шаховской, 282).
    С уходом анадырского гарнизона в Гижигинскую крепость и Нижнеколымск стремление анадырских чукчей к установлению мирных торговых отношений с русскими усилилось. На Чукотке стал остро ощущаться недостаток русских товаров. Подкочевывавшие как к Гижиге, так и к селениям оседлых коряков чукчи пытались вступить в меновые отношения. По существу, к 1780 г. набеги чукчей на коряков прекратились. Переговоры, проведенные в 1781 г. начальством Гижигинской крепости с анадырскими чукчами, привели к договоренности о том, что чукчи прекращают нападения на коряков (Шаховской, 288). Чукотские стойбища, занимавшиеся посреднической торговлей, кочевавшие вблизи пенжинских селений коряков, представляли собой в 1780-х годах уже мирных оленеводов.
    Аналогичные изменения наблюдались и на западе Чукотки. Якутские власти в лице комиссара г. Зашиверска в конце XVIII в. предприняли небезуспешные попытки привлечь чукчей к платежу ясака мирными средствами. На берегу Сухого Анюя с 1738 г. стали ежегодно устраиваться ярмарки, привлекавшие чаунских и «носовых» чукчей (Окунь, 82; Богораз, 35; КПЦКЧ, 189).
    На Востоке Чукотки в конце XVIII в. как оленные, так и береговые чукчи в связи с развитием, с одной стороны, пастушеского оленеводства, с другой — зверобойного промысла стали проявлять стремление к установлению торговых связей с русскими. Кочевавшие на Крайнем Севере Чукотки оленеводы, так же как и жители береговых селений, оказали большое содействие географической экспедиции И. И. Биллингса. Главы некоторых стойбищ чаунских чукчей и ряда береговых селений заявили участникам экспедиции о своем согласии платить ясак без заложников в случае открытия торговли, предлагали вновь восстановить Анадырский острог (КПЦКЧ, 180-190). Однако как чукчи, так и коряки в этот период все еще опасались друг друга. Как отмечал К. Мерк, участник экспедиции Беринга, чукчи все еще помнили о своей вражде с коряками, память о походах на Камчатку была свежа (Этнографические материалы, 120).
    Налаживались в конце .XVIII в. и взаимоотношения чукчей и азиатских эскимосов с жителями Аляски. В 1789 г., по сообщению сотника И. Кобелева, оседлые чукчи на 10 байдарах в числе около 150 чел. отправились на Аляску. Обмен между чукчами и американскими эскимосами представлял собой по существу военные переговоры двух вооруженных групп. Как чукчи, так и жители Аляски встречали друг друга в доспехах, в полном вооружении (там же, 121). Однако, как заметил сотник И. Кобелев, наблюдавший торг, обе стороны вооружались не для боя, а «для примера».
    Следует отметить, что длительная упорная борьба чукчей с юкагирами и коряками, формирование крупных ополчении, насчитывавших сотни воинов, несомненно, способствовали перемешиванию разных локальных групп чукчей. Необходимость защищаться от карательных походов служилых людей на Чукотку также вела к сплочению обособленных групп, порождала у коренного населения Чукотки сознание общности интересов.
     Эти обстоятельства, так же как и ускоренное развитие пастушеского хозяйства, видимо, привели к оттоку части береговых оседлых жителей в глубинную тундру. Среди них, по предположению Б. О. Долгих, были и эскимосы (Долгих, 581). Развитие пастбищного хозяйства ускорило процессы ассимиляции азиатских эскимосов чукчами. «Благодаря продаже американских женщин оленным чукчам и прочим торговым сделкам оседлые чукчи, — писал К. Мерк, — превращаются в оленных и могут иногда кочевать с оленными, хотя со стороны последних никогда не пользуются уважением» (Этнографические материалы, 121).
    На протяжении XVIII в. в состав чукотского этноса влилось немало лиц из числа захваченных в плен. Это были главным образом женщины. Однако в чукотских стойбищах были и пленные мужчины. «Встречаются также у чукчей коряки и единичные юкагиры в качестве работников, — писал К. Мерк. — Чукчи женят их на своих бедных женщинах, а оседлые также берут зачастую в жены пленных американок» (там же, 121). Можно полагать, что вошедшие в состав чукотских стойбищ иноплеменные лица оказали известное влияние на культуру чукчей. Таким образом, в конце XVIII в. чукчи-оленеводы прочно освоили огромные пастбищные просторы как самой Чукотки, так и прилегающих районов. Между отдельными группами оленеводов и береговыми селениями зверобоев Чукотки сложились устойчивые обменные связи.
    Длительная вражда и борьба между двумя оленеводческими подразделениями северо-восточных палеоазиатов привела в конечном счете к их значительному обособлению, что нашло отражение в самосознании как оленеводов Чукотки, так и Камчатки. Оленные чукчи и оленные коряки при крайней языковой и культурной близости стали считать себя разными народами, хотя и продолжали сохранять общее самоназвание.
    В конце XVIII в. экспедицией И. И. Биллингса были получены значительные сведения об азиатских эскимосах. По сообщениям участников этой экспедиции, азиатские эскимосы совместно с чукчами время от времени большими отрядами производили значительные опустошительные набеги на американских эскимосов, а иногда вели с ними обменный торг. Эти сведения позволяют думать, что во второй половине XVIII в. чукотско-эскимосские войны, получившие яркое отражение в чукотском фольклоре, прекратились. Есть основания полагать, что азиатские эскимосы участвовали совместно с чукчами и в походах на Камчатку.
    Заслуживают внимания и наблюдения членов экспедиции И. И. Биллингса о взаимоотношениях азиатских эскимосов и оленных чукчей. Между ними в конце XVIII в. поддерживались регулярные обменные отношения. По данным К. Мерка, язык азиатских эскимосов в это время подразделялся на четыре диалекта — вутээнский, айванский, пэкский и уэленский (Этнографические материалы..., 99).
    Бурные события XVIII в. не привели, видимо, к сближению локально-диалектных групп эскимосов, но, несомненно, сказались на их хозяйстве и образе жизни. Походы анадырского гарнизона на побережье, разорение оседлых поселений нанесли тяжелые удары по благосостоянию эскимосов. Во время походов был уничтожен целый ряд эскимосских поселений, разграблены их землянки-юрты. Эскимосы лишились своих, крайне трудоемких для изготовления орудий производства. Восстановление поселений требовало значительного времени и сил. Возможно, в это время часть береговых жителей ушла в тундру к оленеводам, сблизилась с ними. Оставшиеся на побережье должны были сосредоточить усилия на сравнительно «легких» промыслах — добыче моржей на лежбищах, прибрежной охоте. Все эти обстоятельства, очевидно, сказались на соотношении численности береговых и кочевых жителей Чукотки. Успешные походы на юг, расширение области чукотского пастушеского хозяйства способствовали, как отмечалось выше, росту численности оленеводов, отходу части прибрежных жителей в тундру.
    Численность оленных чукчей, видимо, сравнялась, а затем и превысила численность береговых. Как отмечал Б. О. Долгих, рассматривая имеющиеся сведения о численности чукчей и эскимосов в XVIII в., большинство оценок приближалось к цифре 8 тыс. чел. обоего пола (Долгих, 553-554). Принимая во внимание позднейшие данные о соотношении береговых и кочевых жителей Чукотки, можно полагать, что в конце XVIII в. оседлые береговые морские зверобои насчитывали в своем составе около 3,5-4 тыс. чел., тогда как кочевые оленные чукчи — около 4,5-5 тыс.
    В XIX в. продолжался процесс расширения территории обитания оленных чукчей.
    В мирных условиях с ростом пастбищного пастушеского хозяйства чукчи-оленеводы стали продвигаться как на восток, так на юг. В начале XIX в. они прочно освоили районы, прилегающие к Чаунской губе. В 1830-х годах их стойбища уже были в бассейне р. Б. Баранихи (Майдель, 1925, 26). К середине XIX в. западные оленные чукчи стали подкочевывать к Омолону, низовьям Колымы. Как доносил колымский частный комиссар, в 1852 г. какая-то группа чукчей летовала в низовьях Колымы в местности Сухарная. Здесь чукчи рыбачили, закупив у русских старожилов сети (ЦГА ЯАССР, ф. 11, оп. 1, д. 321, л. 9). В 1859 г., по данным В. Т. Богораза, значительная группа чукчей переправилась на западный берег Колымы, одарив оленями местных юкагиров и эвенов за право кочевать в их землях.
    Приблизившиеся к Колыме чукотские стойбища были привлечены к уплате ясака. В связи с этим якутский гражданский губернатор в 1866 г. официально подтвердил право чукчей кочевать между Колымой и Индигиркой (Богораз, 39). Переход в Большую (Халерчинскую) колымскую тундру привел к значительным изменениям в хозяйстве этой группы чукчей. Они улучшили породу своих оленей за счет покупки крупных ездовых тунгусских оленей, начали употреблять летом оленей под седлами, значительную роль в их деятельности заняли летний и осенний лов рыбы. Колымские чукчи сблизились с местным населением и стали вступать в браки с эвенами, юкагирами и даже с русскими старожилами (Богораз, 128).
    Наши данные об изменениях в жизни восточных оленных чукчей на протяжении XIX в. крайне фрагментарны. Они прочно обосновались в долине р. Анадыря (Ресин, 46). В конце века они продвинулись далеко на юг и стали кочевать в долине р. Пенжины, а на восточном побережье Камчатки — подходить к олюторским селениям в бухте Корфа. Здесь чукотские стойбища кочевали вперемежку с коряками. «Внедрившись в среду коряков, часть их в значительной степени ассимилировалась, — писал В. Г. Богораз, — но старшее поколение чукчей, переселившееся даже на Камчатку, до сих пор говорит по-чукотски» (Богораз, 6). Есть основания полагать, что переселившиеся на Камчатку чукчи были потомками группы чукчей (Тумовский род), подходившей еще в XVIII в. к Гижигинской крепости для торга.
    В XIX в. ускорилась ассимиляция береговых эскимосов чукчами. Как отметил спутник Ф. П. Врангеля, доктор Кибер, население береговых поселков между м. Шелагским и Уэленом говорило по-чукотски. Видимо, в начале XIX в. уэленский эскимосский диалект исчез (Кибер, 315). Это обстоятельство, очевидно, было связано с тем, что на побережье Чукотского моря охотились на морского зверя не только береговые оседлые жители, но и кочующие оленеводы. Летом, когда оленьи стада подходили к морю, оленеводы нередко сами заготавливали для себя нерпичный жир, лахтачьи шкуры.
    Значительное влияние на жизнь чукчей в первой половине XIX в. оказывали ярмарки. Самой крупной из них была Анюйская. Ее ежегодный оборот во втором десятилетии XIX в. достиг 200 тыс. р. (История Якутской АССР, т. II, 223). Она привлекала к себе не только ближайших западных чукчей, посещавших ее регулярно, но и восточных «носовых» из залива Св. Лаврентия. «Носовые» чукчи приобретали на Аляске ценные меха, везли их на Анюй и меняли на русские товары, в особенности на табак. Караваны чукчей-поворотчиков — торговых посредников насчитывали в своем составе до 300 чел., включая 100-150 воинов. Они кочевали от Анюя до берингоморских селений оседлых чукчей и азиатских эскимосов (Врангель, 175).
    В связи с отсутствием эпизоотии и эпидемий и с расширением пастбищного хозяйства в первой половине XIX в. наблюдался рост численности чукчей. К середине XIX в. их численность колебалась между 10-20 тыс. чел. (Дитмар, 1856, 32-35; Вагин, 303).
    Хотя это были лишь оценки, они отражали действительное положение и свидетельствовали о том, что к середине XIX в. чукчи превратились в значительную по масштабам Северной Сибири народность и расселились на огромной территории.
    В XIX в. чукчи подразделялись на две большие группы — восточных и западных, в свою очередь распадавшиеся на целый ряд локальных подразделений, таких, как колымские, чаунские, анюйские и др. Каждая из таких групп насчитывала в своем составе от 20 до 100 стойбищ (Богораз, 12-13).
    Во второй половине XIX в. судьбы отдельных локальных групп чукчей складывались по-разному. С 1840-х годов у берегов Чукотки стали ежегодно появляться иностранные китобойные суда, занимавшиеся не только добычей китового жира, но и торговлей с чукчами. С этого времени Анюйская ярмарка в значительной мере потеряла свое значение для береговых восточных чукчей. Связи их с западными ослабли.
    Хищнический промысел китов, добыча моржей на лежбищах подрывали благосостояние берегового населения Чукотки. Скупка оленьих шкур, пушнины, моржовых клыков за спирт, ром пагубно сказывалась на жизни береговых чукчей и азиатских эскимосов. Торговые операции китобоев в ряде районов нарушили связи между береговыми и оленными чукчами. Все же с развитием торговли во второй половине XIX в. как в прибрежных районах, так и на материке, каменные орудия, за исключением молотов для дробления костей и скребков для выделки шкур, были вытеснены железными, лук и стрелы к концу XIX — началу XX в. уступили место огнестрельному оружию. Однако в целом характер производства как оленных чукчей, так и большинства береговых остался на таком же примитивном уровне, на котором он был и в XVIII в. (Гондатти, 8).
    Перепись 1897 г. дала подробные сведения не только о численности чукчей и азиатских эскимосов, но и о расселении отдельных групп этих народов. Всего было выявлено 2956 чел. оседлых и 8795 оленных. Оседлые состояли из 1307 эскимосов и 1649 чукчей. Большая часть оленных чукчей обитала в Анадырском округе — 6611 чел. В Якутской обл. было 1556 чел. чукчей и в Гижигинском окр. — 628. Так как тогда эскимосы не выделялись из числа оленных чукчей, то общая численность чукчей была определена в 11751 чел., тогда как в действительности оленные и береговые чукчи составляли всего 10394 чел. (Патканов, 1912, 891-896, 901-903).
    В конце XIX — начале XX в. в связи с известным имущественным расслоением усилился переход обедневших оленных чукчей к рыболовству. Усилилась эксплуатация чукчей как местными богатыми оленеводами, так и пришлыми скупщиками пушнины, опутывавшими отдельные семьи неоплатными долгами. На жизни восточных чукчей-оленеводов стал сказываться усилившийся вывоз оленины на Аляску в связи с открытием там золотых приисков. Накануне Великой Октябрьской социалистической революции отдельные группы чукчей находились в крайне тяжелом экономическом положении. В этническом развитии чукчей стали сказываться центробежные тенденции, обособление отдельных подразделений.
    Коряки. Русские служилые люди на протяжении XVII в. из всех народностей Крайнего Северо-Востока Сибири чаще всего сталкивались с коряками. С них пытались собирать ясак гарнизоны Анадырского и Охотского острогов, впрочем, без особого успеха для казны. После строительства Охотского острога и превращения эвенов (ламутов) в относительно исправных плательщиков ясака усилилось их проникновение на территорию, освоенную коряками. При поддержке русских служилых людей ламуты уже в XVII в. вытеснили коряков из района, примыкавшего к Тауйскому острогу. В 1695 г. охотские служилые люди вместе с ясачными ламутами ходили в поход против ольских сидячих коряков и громили их укрепленный острожек. В нем будто бы находилось около 300 чел. (Долгих, 555).
    Знаменитые походы Владимира Атласова на Камчатку, завершившиеся присоединением новой, сказочно богатой соболями страны, привлекали внимание властей к Северо-Востоку Сибири. Охотский и Анадырский остроги стали опорными пунктами дальнейшего продвижения на восток. Путь на Камчатку прошел через земли, освоенные коряками. Продвигавшиеся в камчатские остроги отряды служилых людей вскоре восстанавливали против себя население корякских острожков, так как нередко при сборе ясака и постое производили произвольные поборы, допускали жестокости и злоупотребления.
    Сравнительно многочисленное население корякских острожков в связи с этим часто вступало в вооруженные конфликты с пришельцами. Олюторские и пенжинские коряки в начале XVIII в. перебили несколько отрядов служилых людей (Окунь, 14; Крашенинников, 477; ПСИ, кн. II, 507; ПСИ, кн. I, 410-411).
    Создавшееся положение серьезно обеспокоило якутские власти. В районах расселения коряков было решено возвести опорные пункты, укрепленные острожки. Приказчик Анадырского острога Ефим Петров в 1708 г. в качестве ответной меры за нападение на отряды служилых людей в низовьях Пенжины разорил три корякских острожка и основал Акланский острог. Жестокие меры были предприняты против олюторских коряков. Олюторский острог, так называемый Большой посад, в 1714 г. взят был штурмом. Но вскоре воздвигнутое русскими служилыми людьми на этом месте укрепление было осаждено коряками, и гарнизон покинул его. В столкновениях со служилыми людьми олюторские коряки понесли тяжелые потери. Большой карательный поход в 1716 г. был совершен из Анадырского острога против пенжинских пеших коряков. Обособленные группы береговых олюторских и пенжинских коряков, пользовавшиеся разными диалектами, нередко враждовавшие между собой, не в состоянии были объединиться для совместной борьбы против самодержавия. Каждая группа самостоятельно ценой больших жертв отстаивала свои интересы. В то время как жители отдельных корякских острожков вступали в мирные меновые отношения с пришельцами и относились к ним доброжелательно, другие с оружием в руках пытались воспрепятствовать строительству русских укреплений (Гурвич, 103-105).
    В 1732-1733 гг., 1745-1749 гг. анадырский гарнизон вел военные действия против пенжинских и олюторских коряков (Сгибнев, 1869, №5, 57-58).
    Борьба с охотскими береговыми коряками, оказывавшими сопротивление строительству военных укреплений, растянулась почти на полстолетия.
    В 1730 г. ямские, ирецкие и сигланские коряки перебили 30 чел. из команды судна, принадлежавшего к экспедиции казачьего головы Шестакова (Стрелов, 125—129). Все же в районе их обитания в 1739 г. был возведен Ямский острог. В начале 1750-х годов военные действия против неясачных коряков Охотского побережья велись как охотским, так и анадырским гарнизонами. В 1751 г. большой поход против тайгоносских коряков совершил из Анадырска капитан Шатилов с командой, состоявшей из 240 чел. (КПЦКЧ, 115-120). В 1751 г. на Охотском побережье был выстроен Туманский острог, в 1752 г. — Вилигинское и Тавтумское укрепления и в 1753 г. — Гижигинская крепость. Однако охотские береговые коряки не сложили оружие. В 1754 г. они соединенными усилиями захватили Туманский острог, завладели пушками и боеприпасами. Восставшие укрепили острог, создали своеобразную военную организацию и в течение года отстаивали свои позиции (Вдовин, 1973, 203). Лишь к концу 1750-х годов ослабленные карательными походами береговые коряки отказались от дальнейшей борьбы за независимость.
    В литературе высказывались мнения, что в этой борьбе коряки лишились половины своих соплеменников (Сгибнев, 1869, № 5, 73; Долгих, 560). Это представление в общем соответствует имеющимся фактам. Однако потери разных групп были неодинаковы. В 1763 г. камчатских береговых коряков (тигильцев, паланцев и укинцев), судя по числу плательщиков ясака, было около 1480 чел., тогда как в начале XVIII в. их численность, по расчетам Б. О. Долгих, определялась в 3780 чел. Таким образом, их численность уменьшилась в 2,5 раза (Гурвич, 109).
    Значительно больше пострадали от походов служилых людей олюторцы и пенжинцы. Численность олюторцев с апукинцами и кереками к концу XVII — началу XVIII в. была 2700-2800 чел., а ко времени переписи 1763 г. во всей этой группе насчитывалось 740 чел., т. е. сокращение произошло примерно в четыре раза. В той же пропорции сократились и пенжинцы — с 2600 до 635 чел. (Гурвич, 108-109).
    Меньшие потери понесли охотские коряки, находившиеся в значительном отдалении от Анадырского и Охотского острогов. К началу XVIII в. их численность определялась в 1280 чел., тогда как к 1767 г. их насчитывалось всего 750 чел. (Гурвич, 109).
    В общем период объясачивания крайне отрицательно сказался на оседлых коряках. Они не только лишились значительной части боеспособных мужчин, но и были разорены. Нарушились традиционные обменные связи с оленными коряками. Длительное и небезуспешное сопротивление, оказанное береговыми коряками, хорошо вооруженным отрядам служилых людей позволяет полагать, что они, несмотря на внешний примитивизм техники промыслов и архаический общинный быт, находились на довольно высоком уровне развития первобытнообщинных отношений. Коряки быстро овладели огнестрельным оружием, научились использовать пушки и в начале XVIII в. уже широко применяли железо при изготовлении орудий труда.
    Следует отметить, что этот период, растянувшийся на несколько десятилетий, был временем массового проникновения к корякам железа, глубоких изменений в технике изготовления орудий труда, в способах ведения промыслов.
    Несколько по-иному сложилась судьба оленных коряков. Попытка властей возвести укрепленные острожки на пути в Камчатку поставила в крайне трудное положение и оленных коряков. Опасаясь за источник своего существования — стада оленей — кочевые коряки, после первых карательных походов против своих оседлых соплеменников согласились платить ясак, выдали аманатов. Как российские подданные, они были привлечены в качестве вспомогательной военной силы к походам служилых людей. Это поссорило их с оседлыми жителями. Древние традиционные обменные связи между береговыми коряками — зверобоями, рыбаками и коряками оленеводами — оказались разорванными. Оставшись без союзников — береговых коряков, разобщенные стойбища оленеводов, как отмечалось выше, стали объектами набегов чукотских отрядов. К 1720 г. относятся первые жалобы оленных коряков, направленные в Анадырский острог на то, что чукчи угнали у них оленей. Коряки, как ясачные плательщики, верноподданные, просили помощи и защиты у русской администрации (Вдовин, 1950, 84). В 1725 г. анадырские кочевые оленные коряки вновь обратились с прошением к начальнику Анадырской крепости прислать к ним отряд служилых людей для защиты от чукчей. Эти коряки сообщили, что чукчи убили у них несколько человек.
    Значительный урон оленным корякам нанесли чукчи в 1730 г. По сообщениям анадырских властей, нападавшие перебили около ста коряков из числа оленеводов. В конце 1737 — начале 1738 г. чукчи появились под Анадырском, на Олюторе и отбили 21 тыс. оленей (Гурвич, 105). Весьма значительное число оленей чукчи захватили в 1746 и 1747 гг. Чукотские отряды доходили доУкинского острога. Походы чукчей против оленных коряков, несмотря на то что из Анадырского острога в корякские стойбища высылали караулы служилых людей, имели место вплоть до 1770 г. Военные походы чукчей привели к тому, что корякские стойбищные группы отошли от Анадыря на юг, к Гижиге.
    Все это не могло не сказаться на численности оленных коряков. В 1767 г. во всех группах оленных коряков насчитывалось 319 ясачных плательщиков, т. е. около 1280 чел. обоего пола (Гурвич, 109), между тем как в 1698 г. их численность определялась в 2500 чел. (Долгих, 557). В целом численность оленных коряков после открытия Камчатки до переписи 1767 г. уменьшилась приблизительно в два с половиной раза.
    После установления в конце 1770-х годов мирных отношений, видимо, наметился рост численности как береговых, так и оленных коряков. Он был оборван оспенной эпидемией 1769-1770 гг. От нее особенно пострадали тигильские коряки (численность населения по отдельным поселкам сократилась в два-три раза). Почти в два раза уменьшилась и численность гижигинских оседлых коряков. В 1767 г. здесь числились 563 ревизские души, а в 1783 г. по IV народной ревизии — всего 302 чел. Меньше эпидемия затронула олюторцев (Гурвич, 111). Значительные опустошения произвела оспа в укинских, и в карагинских селениях. На р. Уке осталось после оспы всего 8 чел. мужского пола. Общая численность карагинцев немногим превышала 200 чел. В целом их число сократилось более чем наполовину (Вдовин, 1973, 22).
    Оленные коряки, видимо, в значительной мере избежали оспы. Они перестали посещать русские поселки и подходить к селениям своих оседлых собратьев. Лишь к концу XVIII в. стали постепенно изживаться последствия эпидемии. Однако общая численность береговых и оленных коряков едва достигала 4800 чел. обоего пола. К этому времени, по-видимому, восстановились обменные связи между береговыми и оленными коряками.
    В ряде мест береговые коряки, например в некоторых олюторских селениях, сами начали заводить оленей и выпасать их неподалеку от своих прибрежных промысловых угодий. Сконцентрировавшиеся в годы частых набегов чукчей около Гижиги оленные коряки после установления мирных отношений стали постепенно переходить в долину р. Пенжины, на р. Таловку. В 1770-х годах, как показывают имеющиеся в нашем распоряжении документы, группы эвенов-охотников иногда еще нападали на корякские оленные стойбища с целью захвата оленей и имущества (ЦГАДА, ф. 1096, оп. 1, д. 33, л. 94). Однако такие случаи не оставались безнаказанными. В целом проникновение эвенов в корякские земли в район Гижиги проходило мирно (ЦГАДА, ф. 1096, оп. 1, д. 41, л. 34). Немногочисленные эвенские стойбищные группы, занимавшиеся охотой, просачивались в районы кочевий коряков, но держались в отдалении от них. В этот период наметилось дальнейшее сближение охотских береговых коряков с русским населением. Метрические книги Гижигинской церкви конца XVIII в. свидетельствуют о том, что служилые люди и крестьяне нередко брали в жены новокрещеных корячек (Гурвич, 109). Можно полагать, что значительная часть охотских береговых коряков в это время была двуязычна.
    Быт и хозяйство тигильских оседлых коряков также стали уподобляться русскому. Жители селений Напана и Палана заменили землянки избами. Балаганы — летние жилища на сваях — стали использоваться как хозяйственные постройки. В быт тигильских коряков вошли русские товары — чай, табак, ткани» приобретавшиеся у купцов за пушнину (ЦГАДВ, ф. 1520, оп. 1, д. 64, л. 10-18; Этнографические материалы..., 166). Традиционный облик хозяйства и быта сохраняли пенжинские и олюторские береговые коряки. Но и в их поселки, удаленные от русских форпостов, проникло огнестрельное оружие (Лессепс, 87). Видимо, наиболее оторванными, замкнутыми группами в конце XVIII в. были крайне малочисленные северные оседлые коряки-апукинцы, пахачинцы и кереки.
    Но в целом быт и культура оседлых береговых коряков на протяжении XVIII в. претерпели значительные изменения. Хотя направление их хозяйственной деятельности осталось прежним, изменилась во многом материальная культура, видимо, ушли в прошлое многие архаические обычаи и обряды. Наряду со стародавними исконными занятиями у оседлых появилось кузнечное ремесло. Особого мастерства в этой области достигли пареньские коряки. Они изготовляли орудия труда не только для себя, но и для обмена с соседями. Изделия пареньских кузнецов — копья, ножи, пешни — приобрели известность далеко за пределами Камчатки.
    Пушной промысел, поощрявшийся русской администрацией, способствовал росту обменных связей, проникновению в корякские селения и стойбища новых орудий труда.
    Начало XIX в. было тяжелым периодом в жизни большей части камчатских коряков. По сообщениям местных властей, эпидемия «гнилой горячки» охватила северные селения береговых коряков. Эпидемия унесла много жертв. Но численность погибших коряков в имеющихся материалах дана вместе с камчадалами, поэтому определить точное число жертв среди коряков затруднительно. Однако, судя по размерам бедствий в долине р. Камчатки, можно полагать, что от эпидемии погибло около 30% камчатских коряков (Гурвич, 179). Вслед за этой трагедией последовало несколько неудачных лет в отношении лова рыбы. Весной 1810 г. голод охватил тигильских коряков. Видимо, недоход рыбы к берегам ощущался и по всему Охотскому побережью. Особенно тяжелый голод испытали гижигинские (наяханские) коряки (там же, 183).
    Согласно VI народной ревизии (1811-1812 гг.), в Гижигинском комиссарстве было выявлено 479 ревизских душ пеших коряков и 825 оленных, а всего — 1304 муж. души (ЦГАДВ, ф. 1018, оп. 1, д. 13, л. 45-47). На Камчатке по этой ревизии значилось 228 ревизских душ олюторцев, 339 кочевых оленных коряков и 430 — паланцев и карагинцев (они числились камчадалами) (Вагин, 43). Общая численность коряков составляла 2300 муж. ревизских душ или 4600-4800 чел. обоего пола. Таким образом, за два десятилетия XIX в. численность коряков не увеличилась.
    Все же в первой половине XIX в. в хозяйственной деятельности коряков южных селений, располагавшихся по западному берегу Камчатки, наметились дальнейшие прогрессивные изменения. В Кахтане и Кинкиле жители завели лошадей и коров, хотя продолжали заниматься рыболовством и охотой (ЦГИАЛ, ф. 468, оп. 9, д. 1055, л. 28-29). Хозяйство этих коряков приблизилось к облику хозяйства русских крестьян Камчатки.
    Такие же изменения имели место и в селениях охотских — гижигинских, ямских и туманских коряков. Они также занимались рыболовством, морским зверобойным промыслом, но приобрели лошадей, рогатый скот, завели небольшие огороды.
    Нововведения не коснулись северных коряков-пенжинцев и олюторцев, их занятиями были лишь рыболовство и морской зреробойный промысел. Оленные группы коряков стали во второй половине XIX в. втягиваться в торговые отношения с русскими. Закупленные у тигильских коряков оленьи туши доставлялись в Петропавловск (ЦГАДВ, ф. 87, оп. 1, д. 81, л. 80). Значительное число оленей ежегодно закупали гижигинцы.
    В XIX в. усилилось сближение отдельных групп коряков с соседями. Так, карагинские и паланские коряки смешивались с ительменами (камчадалами). В конце XIX — начале XX в. на эти группы значительное влияние оказали русские переселенцы. Как отметил К. Дитмар, в 1850 г. пять южных селений — Лесная, Кинкиль, Палана, Кахтана и Воямполка — имели в общем русский облик. Жители не только обитали в русских избах, но и владели русским языком (Дитмар, 1856, 28).
    Охотские коряки-гижигиицы, ямские жители в значительной степени перемешались путем браков с русскими и усвоили образ жизни русских крестьян (Булычев, 209). В литературе отмечалось сближение северных групп коряков-оленеводов с чукчами-оленеводами (Богораз, 19). Наибольшую самобытность сохраняли пенжинские и олюторские береговые коряки и оленеводы кочевавшие в глубинных районах Камчатки.
    С 1830-х годов намечается рост численности коряков в связи с известной стабилизацией их хозяйства. Так, в 1836 г. карагинских коряков было уже 270 душ обоего пола, а в 1840 г.— 303 чел., в 1848 — 444 чел. (в это число вошла и часть ительменов) (Вдовин, 1973, 22). Увеличивалась и численность оленных групп. В 1853 г. численность коряков-оленеводов определялась в 2780 душ (Дитмар, 1855, 60). Общая численность коряков в середине XIX в. была около 5000-5200 чел. Перепись 1897 г. показала, что карагинцев было 318 чел. обоего пола, паланцев (или тигильских коряков) — 968, олюторцев — 1028, кереков — 102, туманских-ямских — 231, гижигинских и пенжинских — 889, оленных—3748 (Патканов, 1912, 895-896). Общая численность коряков достигала 7284 чел. Соотношение береговых оседлых и кочевых оленных коряков было тогда примерно равным. По сравнению с 1827 г. численность коряков выросла примерно на 40%.
    Особенно увеличилась численность оленных коряков в связи с относительно благоприятными годами — отсутствовали эпидемии и эпизоотии. Огородничество и скотоводство позволили береговым корякам сравнительно безболезненно переживать годы с плохим уловом рыбы. Однако в самом конце XIX в. вновь началось снижение численности этих групп населения. В 1896 — 1898 гг. охотские и пенжинские коряки пострадали от эпидемии гриппа, в 1899 г. свирепствовала эпидемия кори, а в 1900 г. — эпидемия оспы. В разных группах коряков погибло от 10 до 33% населения (Jосhе1sоn, 445).
    В конце XIX — начала XX в. в районах расселения береговых коряков начало развиваться промышленное рыболовство. Значительное воздействие пришлое население оказало на жителей укинских (карагинских) селений и тигильских коряков. Это население было христианизировано, здесь действовали церковноприходские школы.
    Этническая история коряков на протяжении XVII—XIX вв. свидетельствует об удивительной жизнеспособности, жизнестойкости как береговых, так и оленных групп. В сложной исторической обстановке, подвергаясь жестоким набегам чукчей, защищаясь от карательных походов анадырских и охотских властей, они не только выстояли, но и в известной мере приспособили свое промысловое производство к новым условиям. Однако сплачивающие тенденции между отдельными этнографическими группами этой этноязыковой общности в XVII—XIX вв. не получили какого-либо развития. Огромные расстояния между отдельными группами, различия в диалектах, особенности хозяйственной деятельности и натуральное производство не способствовали сближению. Коряки в этот период не осознавали себя единой народностью, но хорошо опознавались извне.
    Ительмены-камчадалы. В результате походов служилых людей Анадырского острога на Камчатку в конце XVII — начале XVIII в. крупная этнолингвистическая общность полуострова — ительмены, именовавшаяся в русских документах камчадалами, вошла в состав Российской империи.
    В то время ительмены занимали по сибирским масштабам сравнительно небольшую территорию (Антропова, 1949). Самая крупная группа их, собственно камчадалы, осваивала бассейн р. Камчатки и прилегающие районы. Ее численность, по расчетам Б. О. Долгих, к приходу русских была около 6900 чел. Более мелкие группы — авачинская (около 1020 чел.), большерецкая (1600 чел.), западная (2200 чел.), хайрюзовская — 940 чел., представляли собой локально-диалектные подразделения ительменов, отличавшиеся, видимо, и характером производства (Долгих, 571). Каждая группа имела свое особое название и некоторые этнические особенности. Так, жители долины р. Камчатки считали авачинских и большерецких ительменов айнами, западных и хайрюзовских — коряками в связи с тем, что они заключали браки с соседними айнами и коряками.
    Основным занятием ительменов было рыболовство, дополняемое морским зверобойным промыслом и сухопутной охотой. Единственным видом домашних животных была собака. К приходу русских камчадалы-ительмены еще пользовались каменными орудиями. «Прежние камчатские металлы почти до прибытия россиян были кость и камень. Из них они делали топоры, ножи, копья, стрелы, ланцеты и иглы», — сообщал С. П. Крашенинников. Он описал тесла из яшмы, ножи, стрелы и копья из горного хрусталя, иглы из соболиных костей (Крашенинников, 1949, 31-32). Камчадалам были известны железные орудия, изредка проникавшие к ним из Японии, однако они представляли редкость. По существу на Камчатке в начале XVIII в. еще господствовал пережиточный энеолит.
    Первобытнообщинные отношения у ительменов находились в состоянии распада. Между отдельными локальными группами и поселениями (острожками) нередко возникали вооруженные конфликты (Крашенинников, 63).
    В первые 18 лет после открытия Камчатки, т. е. в период объясачивания, вследствие столкновений со служилыми людьми, а также участившихся междоусобиц, численность ительменов, по расчетам Б. О. Долгих, сократилась примерно на 20-23% (Долгих, 71). Сказалось, очевидно, и нарушение традиционного уклада жизни, необходимость добывать пушнину для уплаты ясака. Следует отметить, что поскольку камчадалы вели оседлый образ жизни, то уже в начале XVIII в. они вошли в прочный контакт со служилыми и промышленными людьми, а через два десятилетия после открытия Камчатки в южной части этого полуострова, главным образом в долине р. Камчатки, возникло значительное русское население.
    В 1730-х годах в камчатских острогах насчитывалось около 300 лиц служилого сословия (служилые и «казачьи дети»), разночинцев, промышленников — около 50 чел., крестьян — около 50 мужчин, а всего, если считать и членов их семей, здесь было не менее 1400 чел. (КПЦКЧ, 7-8; Гурвич, 130). Большая часть служилых людей и промышленников находилась в сожительстве с ительменками, так как в первые десятилетия недостатка в пленных женщинах не было (Крашенинников, 344).
    Близкие связи между русскими людьми и ительменами не замедлили сказаться на облике культуры коренного населения, привели к быстрой деформации их общественного строя. Соседство ясачных острожков с ительменскими селениями имело своими последствиями, с одной стороны, сравнительно быстрое сближение коренных и пришлых жителей, с другой — способствовало усиленной эксплуатации ительменов казачьими военачальниками, разными авантюристами, пытавшимися всеми мерами обогатиться в отдаленном краю за счет ительменов. Произвол властей на далекой Камчатке нередко ставил отдельные селения ительменов на край гибели (ПСИ, кн. I, 445). Казаки, помимо ясака, собирали пушнину и в свою пользу.
     Следствием злоупотреблений местных властей явилось восстание ительменов 1731 г., крайне жестоко подавленное. Отряды карателей прошли не только по долине р. Камчатки и Аваче, но и по западному побережью (КПЦКЧ, 47-81; Крашенинников, 225-236; Окунь, 35-49). В ходе восстания имели место столкновения между самими ительменами, участниками восстания, с одной стороны, и соблюдавшими нейтралитет — с другой. Следственная комиссия (розыскная походная канцелярия), посланная на Камчатку из Иркутска, произвела дознание о причинах этого события и казнила захваченных в плен ительменов — руководителей восстания и служилых людей, виновных в злоупотреблениях. Следственная комиссия запретила какие-либо поборы в пользу приказчиков и казаков и освободила ясырь — пленных рабов, находившихся у казаков (Стрелов, 183). Крутые меры, предпринятые против местной администрации, ограничили ее произвол (Сгибнев, 1869, № 5, 54). Восстание и его подавление привели к дальнейшему уменьшению численности ительменов.
    Судя по данным о числе ясачных плательщиков, значившихся в списках 1732 г., общая численность ительменов в это время была около 7500-7800 чел. (Гурвич, 99). Последующие пять лет, сравнительно благоприятные в отношении промыслов, привели к некоторому увеличению численности коренного населения южной части Камчатки за счет естественного прироста. В конце 1730-х — в 1740-х годах наметились дальнейшие изменения в быту и образе жизни ительменов. К этому времени железные орудия полностью вытеснили орудия из камня и кости, стало распространяться огнестрельное охотничье оружие.
    Хотя ительмены в XVIII в. (об этом свидетельствуют наблюдения С. П. Крашенинникова) сохраняли еще много самобытных черт, облик их быта постепенно менялся (Старкова, 151-153). В этом отношении немалую роль имело обращение их в христианскую веру. В 1830-1840-х годах большая часть ительменов была крещена. В 1845 г. было крещено 2964 чел. (ЦГАДА, ф. 1011, оп. 1, д. 31, л. 8). В Большерецком, Верхнекамчатском, Нижнекамчатском и Авачинском острогах возникли церкви (Крашенинников, 231-242).
    Однако прогрессивные сдвиги в жизни ительменов — прекращение междоусобных столкновений, распространение более совершенных орудий труда — перечеркивались тяжелыми условиями существования, бюрократическими распоряжениями местных властей (Сгибнев, 1869, № 6, 45). По имеющимся материалам III ревизии (1763—1767 гг.) численность ительменов определялась примерно в 6 тыс. чел. обоего пола (Гурвич, 101). Вскоре после III ревизии произошло резкое сокращение численности всех жителей Камчатки и в особенности ительменов. В 1768-1769 гг. на полуострове свирепствовала эпидемия оспы. Население некоторых поселков полностью вымерло. По данным камчатских властей, от оспы погибло 4767 местных жителей (ительменов и оседлых коряков) и 315 человек заезжих. В живых будто бы остались 1333 ясачные души. Однако в ведомости поострожного учета убыли населения от оспы, сделанной, видимо, позже, приводится меньшая цифра — 3989 чел., в том числе по ительменским селениям — 3289 чел. Расхождения, видимо, объясняются тем, что некоторая часть ительменов и коряков, спасаясь от оспы, находилась сначала в бегах, а затем вернулась в свои острожки. Основываясь на данных учета, можно заключить, что от оспы погибло 65% населения Камчатки. Численность ительменов упала до 2600 чел. обоего пола (Гурвич, 101).
    Страшные последствия оспенной эпидемии 1768-1769 гг. объяснялись рядом причин. Болезнь распространялась на юге Камчатки с необыкновенной быстротой, так как население вело оседлый образ жизни. Жители не могли быстро покинуть свои жилища и бежать от болезни, как это делали обычно оленеводы и охотники.
    После эпидемии в конце XVIII в. на Камчатке резко изменилась этническая ситуация. Как показала IV ревизия 1782 г., численность ительменов составляла около 3000 человек, т. е. всего на 1000 чел. превышала численность русского населения (КПЦКЧ, 150-151; Гурвич, 101, 131). Смешанные в национальном отношении браки в этих условиях получили широкое распространение. Как отмечал Ж. Лессепс после посещения камчадальских острожков, «природных жителей, которых кровь не смешана, очень мало» (Лессепс, 91). В последних десятилетиях XVIII в. численность ительменов вновь несколько возросла. Однако в 1799 г. Камчатка опять пострадала от эпидемии, на этот раз — от «гнилой горячки». Болезнь была занесена направленным на полуостров полком солдат. От эпидемии погибло, по одним сведениям, 1682 ительмена и коряка (Сгибнев, № 7, 46), по другим — 2000.
    Ревизией 1820 г. на Камчатке было выявлено всего 2758 чел. местных жителей обоего пола, в том числе около 2 тыс. ительменов (Сгибнев, № 8, 37). Последующий учет населения — 1827 г. — подтвердил эти данные. Ительменов, видимо, было около 1900 чел. обоего пола (Голенищев, 1831, 206; ЦГИА, ф. 468, оп.9 д. 1055, л. 28-29).
    В первой половине XIX в. произошли дальнейшие изменения в хозяйстве и быту ительменов. В камчадальских селениях под воздействием администрации стало распространяться огородничество, хотя оно и не приносило таких доходов, как рыболовство. Во всех селениях появились лошади и рогатый скот. Быт ительменов приблизился к быту камчатских русских крестьян. В связи с изменениями в хозяйстве, сближением с русской культурой, улучшением быта в середине XIX в. начался рост численности ительменов. По учету 1852 г., камчадалов было около 2200 чел. (Сгибнев № 8, 108; Кеппен, 65-66; Гурвич, 181).
    Перепись 1897 г. выявила 2779 чел. ительменов, в том числе 1411 мужчин и 1368 женщин. Неблагоприятное соотношение полов свидетельствовало о тяжелых условиях жизни ительменов.
    К концу XIX в. значительная часть ительменов уже была двуязычной. Судя по материалам наблюдателей, ительмены подразделялись на следующие языковые группы: русскоязычные — жители поселков, связанных с г. Петропавловском; двуязычные (поселки и острожки по р. Камчатке); пользовавшиеся только родным языком (поселки по западному побережью Камчатки, отдельные поселки, как, например, Толбачик) (Дитмар, 1901, 335, 343, 370 и др.; Кенан, 45). Согласно данным переписи, только 1175 чел. ительменов показали в качестве родного языка камчадальский—ительменский (Патканов, 1912, 914-916). Но фактически русскоязычных было больше, так как сибирский говор нередко принимался на Камчатке за ительменский язык (Тюшев, 61-62).
    Данные переписи о языковой трансформации ительменов подтверждают материалы наблюдателей.
    В 1908-1909 гг. жизнь и быт камчадалов привлекли внимание такого выдающегося исследователя Камчатки, как В. Л. Комаров. Он отметил исчезновение ительменского языка в долине р. Камчатки и подчеркнул сближение обруселых камчадалов с русскими старожилами: «Теперь далеко не всегда скажешь, кого видишь перед собой, камчадала или русского — настолько они перемешались и настолько одинаковы их образ жизни, одежда и утварь» (Комаров, 105). Из четырех ительменских наречий в наше XX в. еще сохранялись седанкинское и хайрюзовское по западному берегу Камчатки. Ительменские наречия, характерные для долины р. Камчатки и для мыса Лопатки, исчезли бесследно.
    Таким образом, к началу XX в. потомки ительменов — жители долины р. Камчатки и прилегающих районов — слились с русскими старожилами, ительмены западного берега полуострова еще сохраняли свой родной язык, но также во многом, особенно в области хозяйства и культуры, уподобились пришлому населению.
    Обзор этнических изменений на Крайнем Северо-Востоке Сибири в XVII — начале XX в. показывает значительные различия в развитии трех этноязыковых общностей, осваивавших этот обширный регион. Из небольшой локальной группы в сравнительно крупную и монолитную в языковом отношении народность с ярко выраженным самосознанием превратились чукчи, расширившие свою этническую территорию. Напротив, этническое развитие коряков шло на уровне локальных, обособленных подразделений. Охотские береговые коряки в значительной мере утратили свои культурные особенности, сблизившись с русским пришлым населением. В быту тигильских, отчасти карагинских коряков под влиянием нововведений, занесенных на Камчатку русскими крестьянами, произошли большие изменения, только пенжинские и олюторские береговые коряки сохранили традиционный облик хозяйства и быта. Резко сократилась область кочевий коряков-оленеводов. Расширились связи отдельных корякских подразделений с соседями — эвенами, ительменами, чукчами, однако эти связи не привели к явлениям языковой или культурной трансформации.
    Наиболее значительные этнические изменения в силу целого ряда причин произошли в среде ительменов-камчадалов. Специфика культуры и быта этой оседлой, территориально компактной этнической общности уже в XVIII в. претерпела большие изменения. Эпидемии второй половины XVIII — начала XIX в. унесли значительную часть этой народности. К концу XIX — началу XX в. этническое развитие ительменов пошло по линии сближения и слияния с русским старожильческим населением полуострова.
                                                                Литература
    Антропова В. В. 1949. Расселение ительменов первой половины XVIII в. — Изв. ВГО, ч. 81, № 4.
    Берг Л. С. 1946. Открытие Камчатки и экспедиция Беринга, 1725-1742. М.: Л.
    Богораз В. Г. 1934. Чукчи. Ч. I, II.
    Булычев И. 1856. Путешествие по Восточной Сибири. СПб. Ч. 1.
    Вагин В. 1872. Исторические сведения о деятельности графа М. М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 г.
    Вдовин И. С. 1944. Расселение народностей северо-востока Азии во второй половине XVII и начале XVIII в. — Изв. ВГО, т. 76, вып. 5.
    Вдовин И. С. 1950. К истории общественного строя чукчей.— Учен. зап. ЛГУ, № 115.
    Вдовин И. С. 1965. Очерки истории и этнографии чукчей. М.; Л.
    Вдовин И. С. 1973. Очерки этнической истории коряков. М.
    Врангель Ф. П. 1948. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю. М.
    Голенищев. 1831. Сельское хозяйство на Камчатке. — Земледельческий журн. № 2.
    Гондатти Н. 1898. Поездка из села Маркова на р. Анадырь в бухту Провидения (Берингов пролив). — Зап. Приамур. отд-ния РГО, т. IV, вып. I.
    Гурвич И. С. 1966. Этническая история Северо-Востока Сибири. М.
    Диков И. И. 1971. Наскальные загадки древней Чукотки: (Петроглифы Пегтымеля). М.
    Дитмар К. 1856. О коряках и весьма близких к ним по происхождению чукчах. — Вестн. РГО, т. XVI.
    Дитмар К. 1901. Поездка и пребывание в Камчатке в 1851-1855 гг. СПб.
    Долгих Б. О. 1960. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М.
    Иохельсон В. И. 1900. Материалы по изучению юкагирского языка и фольклора, собранные в Колымском округе. СПб. Ч. 1.
    Иохельсон В. И. 1910. Бродячие роды тундры между реками Индигиркой и Колымой, их этнический состав, наречия, быт, брачные и иные обычаи и взаимодействие различных племенных элементов. — Живая старина, вып. I/II.
    История Якутской АССР. 1957. М. Т. II.
    Кенан Д. 1871. Степная жизнь в Сибири. СПб.
    Кеппен П. 1857. Девятая ревизия. СПб.
    Кибер [доктор]. 1823. Замечания о некоторых предметах естественной истории, учиненных в Нижнеколымске и окрестностях оного в 1821 г. — Сиб. вестн., ч. II, кн. 10.
    Комаров В. Л. 1912. О русском населении Камчатки — Рус. антропол. журн. № 2/3.
    Крашенинников С. П. 1949. Описание земли Камчатки. М.; Л.
    Лессепс Ж. 1800. Лессепсово путешествие по Камчатке и по южной стороне Сибири. М. Т. II.
    Майдель Г. 1925. Записки о народах, живущих в северо-восточной части Якутской и Приморской областей — В кн.: Сб. трудов исследовательского общества «Saqa Keskile». Якутск, вып. 1.
    Майдель Г. 1894. Путешествие по северо-восточной части Якутской области в 1868-1870 гг. СПб. Т. 1.
    Меновщиков Г. А. 1972. Местные названия на карте Чукотки. Магадан.
    Огородников В. И. 1922. Покорение юкагирской земли. Чита.
    Огородников В. И. 1924. Завоевание русскими Сибири. — В кн.: Очерки истории Сибири до начала XIX столетия. Владивосток.
    Окунь С. Б. 1935. Очерки истории колониальной политики царизма в Камчатском крае. Л.
    Патканов С. К. 1911. О приросте инородческого населения Сибири. СПб.
    Патканов С. К. 1912. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. СПб. Т. 1-3.
    Сгибнев А. 1869. Исторический очерк главнейших событий в Камчатке. — Морской сборник, № 4-8.
    Сгибнев А. 1869. Материалы по истории Камчатки. — Морской сборник, № 2.
    Старкова Н. К. 1976. Ительмены: Материальная культура XVIII — 60 г. XX в. М.
    Стрелов Е. Д. 1916. Акты архивов Якутской области (с 1650 по 1800 г.). Якутск. Т. 1.
    Тюшев В. И. 1906. По западному берегу Камчатки. СПб.
    Шаховской А. 1922. Известия о Гижигинской крепости. — Сев. архив, № 22.
    Этнографические материалы Северо-Восточной географической экспедиции 1785-1795 гг. 1978. Магадан.
    Jochelson W. 1908. The Koryak. - Mem. Amer. Museum of Natural History, vol. VI, pt. II.
    /Этническая история народов Севера. Москва. 1982. С. 197-222./



    И. С. Гурвич
                                                                    ЧУВАНЦЫ
    «Переписью 1989 г. на Чукотке была выявлена небольшая народность чуванцы. Раньше их переписи не выделяли. Кто же такие чуванцы, какова их историческая судьба?»
    (Из письма в Институт этнологии и антропологии АН СССР)
    История юкагирских, чукотских и корякских племен в период включения их в состав Российского государства и особенности их этнического развития на протяжении XVIII-XIX вв. представляют несомненный интерес для понимания исторического процесса на Крайнем Северо-Востоке Сибири. К сожалению, этот период слабо освещен в литературе, что и побудило автора настоящей статьи рассмотреть, насколько позволяют источники, некоторые стороны этнического развития одного из предположительно юкагирских племен — чуванцев1, сыгравших важную роль в жизни Чукотско-Камчатского края.
    Первые сведения о чуванцах и близких к ним ходынцах относятся ко второй половине XVII в. Так, известно, что в Анадырском остроге С. И. Дежнев в 1662 г. принял в аманаты (заложники) двух чуванцев и восемь ходынцев2, а Курбат Иванов в 1681 г. — девять ходынцев и четырех чуванцев3.
    Документы свидетельствуют о том, что чуванцы в XVII в. сочетали домашнее оленеводство с охотой на диких оленей во время их сезонных миграций через реки. Важное значение имело также рыболовство. Обширную сводку данных о традиционном хозяйстве, вооружении и материальной культуре коренного населения Северо-Востока Сибири, в том числе и чуванцев, привела в своей большой работе В. В. Антропова4. Анализ данных о сборе ясака позволил Б. О. Долгих определить численность чуванцев для XVII в. В 1682 г. они «платили» эту подать пушниной (преимущественно соболями и лисицами) в Анадырский острог. Здесь значилось 42 плательщика ясака (т. е. трудоспособных мужчин), а в начале XVIII в. их было уже 125. Следовательно, всего насчитывалось 520 чуванцев5.
    В конце XVII — начале XVIII в. чуванцы, как и юкагиры, широко привлекались к участию в военных походах русских служилых людей. На своих оленях они перевозили казенные грузы. В 1699 г. чуванцы и их ближайшие соседи ходынцы (возможно, брачные партнеры) участвовали в походе Атласова на Камчатку. Около 10% всех чуванских, юкагирских и ходынских женщин тогда уже жили вне своих племен и родов, так как стали женами или наложницами казаков либо промышленных людей6.
    Небезынтересны данные о расселении чуванцев. Согласно исследованиям Б. О. Долгих, в XVII в. члены чуванского рода (племени) обитали главным образом в районе Шелагского мыса, а также нижнего и среднего течения р. Паляваам, в верховьях рек Амгусмы, Чауна (отметим, что юкагиры называют чуванцев «жители р. Чауна»), в верховьях Большого и Малого Анюев. В отдельных случаях чуванцы заходили в более южные районы и даже появлялись в заливе Креста7.
    Широкое расселение чуванцев не являлось следствием острой нужды в пастбищах или охотничьих угодьях. Судя по ряду косвенных данных, подлинная причина этого заключалась в нуждах посреднического обмена. В литературе по истории Чукотки уже высказывалось предположение, что юкагиры и чуванцы «издавна были посредниками в обмене чукчей с Югом и Юго-Западом» и «что через них осуществлялась связь с Охотским побережьем и Якутией»8. Разумеется, связь эта до прихода русских была крайне неустойчива. В XVII в. в обменах между русскими и чукчами судьба предоставила юкагирам и чуванцам особую посредническую роль. На протяжении длительного периода, с конца XVII в. до второй половины XVIII в., оленные и «сидячие» (оседлые) чукчи, остро нуждавшиеся в русских товарах, прежде всего в железных изделиях (орудия труда и охоты — наконечники стрел, копья, топоры, ножи и т. д.), не могли их приобрести «законно», т. е. купить у русских торговцев, промышленных или служилых людей, ибо одним из условий торговли было согласие на выплату ясака и выдачу аманатов. На это условие чукчи не соглашались. Юкагиры же и чуванцы, как ясачные плательщики, имели прямые связи с русскими и могли свободно приобретать (точнее, выменивать) нужные изделия у русских на пушнину.
    Отмечу, что в это время в среде юкагиров, ходынцев и особенно чуванцев уже были потомки от смешанных браков с русскими, так называемые креолы, говорившие на родном и на русском, а также (это в данном случае важно) на чукотском языках. Они выступали как посредники при обменах, осваивая обширную зону между неясачными чукчами и населением, платившим ясак. В первой половине XVIII в. чуванцы превратились в крупных по тому времени посредников, занимавшихся обменом русских товаров, главным образом железных изделий, на пушнину. При этом нередко на посредников, сопровождавших предназначенные для обмена товары, совершались нападения, и тогда вместо обмена происходил грабеж. Так, один из документов XVIII в. — обширный реестр, составленный в 1754 г., свидетельствует о том, что чукчи разгромили юкагиров (происходивших, если верить этому документу, из чуванского и ходынского. родов) на р. Налуче и захватили у них огромное количество железных изделий: топоры, сверла, пилы, ножи, стрелы, кольчуги, шишаки (шлемы), наконечники копий, кистени, а также утварь: медные и железные котлы, сковороды9. Вероятно, значительная часть захваченных изделий предназначалась для обмена на ценную пушнину (соболь, выдра, лисица и т. д.), интересовавшую русских торговцев и служилых людей. Можно предполагать, что в этот период на Чукотке возникла определенная система обмена типа чукотского «поворотничества». Во всяком случае, шел оживленный обмен между чуванцами и юкагирами, находившимися на стойбищах, и чукчами, причем обмен этот обогащал в какой-то мере обе стороны.
    Следует отметить, что память об особой роли оленеводческо-охотничьей группы чуванцев как «подторговщиков» сохранялась еще в конце XVIII в. в низовьях Колымы. Так, в фольклорных рассказах колымских чукчей мирные отношения между чукчами и русскими приписывались посредничеству чуванцев 10.
    В середине XVIII в. главы чукотских и юкагирских стойбищ уже употребляли табак, чай, иногда использовали матерчатую одежду, прядево для сетей и т. д. Между чуванцами и русскими поддерживались и культурные связи. Так, в реестре 1754 г. упомянуты 25 чуванцев, из них 5 значились «новокрещеными». Обращение юкагиров и чуванцев в христианство в XVII-XVIII вв. также способствовало сближению их с русскими старожилами, в том числе и смешанным в этническом отношении бракам.
    Чуванцев и русских служилых людей сближали и совместные походы против неясачных чукчей. Характерен случай, относящийся к началу XVIII в.: во время восстания юкагиров против отряда казаков, возглавлявшегося Афанасием Петровым, чуванец Еремей Тугулаков «пал на служилого человека Якова Волокту и убить не дал, так как приходился родичем последнему11.
    В 1740-1750-х годах чуванские и юкагирские стойбища подверглись массированным набегам чукчей. Видимо, в районах, осваивавшихся чукчами, в это время происходили какие-то крупные перемещения. Попытки анадырского гарнизона силой оружия усмирить чукчей, нападавших на коряков и чуванцев (те и другие — ясачные плательщики), не увенчались успехом. В середине XVIII в. Анадырский острог превратился в крупный военный центр. Здесь, как уже упоминалось, был гарнизон (около 600 человек русских), а также семьи юкагиров и чуванцев. Крепость дорого обходилась казне и не приносила ожидаемой пользы. В 1764 г. по предложению командира Анадырской крепости во избежание «великотысячных казенных издержек» было решено ее упразднить12. Однако само упразднение произошло в 1770 г. Коренное население — чуванцы и юкагиры переселились в Гижигу под защиту русского гарнизона.
    В самом конце XVIII в. после установления мирных отношений с чукчами была сделана попытка восстановить поселение русских и чуванцев на Анадыре и по берегам Анадырского лимана. Артель купца Петра Баранова пыталась здесь занять прежние чуванские угодья, но вынуждена была уйти. Сюда стали переселяться также отдельные группы чуванцев и русских старожилов, привлеченные богатыми рыбными угодьями, в особенности возможностью добывать дикого оленя во время его ежегодных миграций через Анадырь и анадырские притоки. В 1840-х годах поселенцем по фамилии Марков было основано селение, получившее название Марково, где стали жить чуванцы и русские старожилы из Гижиги. Поселенцы-чуванцы унаследовали юкагирский тип хозяйства: рыболовство, охота на дикого оленя на переправах, применение в качестве транспортного средства ездовых собак. В конце XVIII — начале XIX в. быт чуванцев и их ближайших соседей из других марковских обществ отличался известным единством, хотя чуванцы и подразделялись на кочевых и оседлых.
    По наблюдениям А. В. Олсуфьева (офицер-адъютант командующего войсками Приамурского военного округа), марковцы обычно в июне, когда ожидается ход красной рыбы, от которого зависит благосостояние всего хозяйственного года, перекочевывали из зимних жилищ в летние, расположенные вблизи рыбных тоней на расстоянии 20 верст от поселка. Перекочевка производилась на лодках. Выезжали всей семьей с собаками. Весь скарб складывался в амбары. Часть марковцев подряжалась сопровождать несколько купеческих лодок, и они спускалась вниз до устья Анадыря, где велась торговля с чукчами. Здесь же купцы принимали грузы, доставлявшиеся русским крейсером.
    Летом жили на заимках крайне скученно, так как считали излишним затрачивать силы на строительство постоянного жилья. В связи с этим использовались и постройки типа якутской юрты. Наряду с меховой зимней одеждой чукотского типа чуванцы и другие марковцы носили и матерчатую. Значительное время весной и летом женщины-чуванки уделяли обработке оленьих шкур, изготовлению ровдуги (замши). Она шла на одежду и на продажу.
    Имеющиеся в литературе материалы об особенностях быта чуванцев подтверждаются сообщениями наших информаторов из поселков Усть-Белая и Марково, согласно которым в домах и юртах чуванцев имелись печи (чувалы), деревянные кровати (уруны). Спали на перинах, покрытых постельным бельем. Для глаженья применялись каталки «вальки». В некоторых хозяйствах были семейные бани. Питались чуванцы главным образом рыбой и оленьим мясом с приправой из кореньев, собираемых (или добываемых из мышиных нор) в тундре. Обыденным блюдом была юкола (вяленая рыба), подогретая на костре. В зажиточных хозяйствах рыбу солили и квасили. Зимой полуразложившуюся квашеную рыбу доставали из ямы и варили, головки ели сырыми. Часть мяса забитых летом диких оленей сразу употребляли в пищу, часть вялили. Известным подспорьем осенью было мясо диких гусей, добытых летом во время линьки. Хлеб считали деликатесом и ели по праздникам. Чай использовали в больших количествах. Такая несложная пища и особенности быта резко выделяли чуванцев из среды пришлого русского населения, что прекрасно осознавали и сами чуванцы.
    Своеобразием отличалась также духовная культура чуванцев и их ближайших соседей. Широко бытовал охотничий фольклор: рассказы о медведях и столкновениях с ними, о нападениях волков на людей, об эпидемиях бешенства, поражавших лисиц, и т. д. Во всех этих рассказах действительные случаи сочетались с фольклорными сюжетами.
    Заслуживают внимания также поучительные истории о тех, кто негуманно относился к зверю. Голодные годы в связи с сокращением хода дикого оленя через Анадырь объясняли тем, что обитатели «крепости» нарушили этические правила. Кто-то из пришельцев поймал «на воде» теленка-оленя, содрал с живого шкуру и выпустил в тундру. Теленок явился во время промысла и отогнал оленей. Широко известен был рассказ о том, что какие-то люди поймали большую рыбу, прокололи на спине дырку, протянули сквозь нее прядево, обрывки мережи и в таком виде отпустили в воду. На следующий год она вернулась и отомстила им: в прежде удачных для промысла местах поймать ничего не удалось.
    Чуванцы хорошо знали своих соседей. Так, в своей среде они рассказывали об обычаях чукчей13. У чуванцев сохранялись, как отмечал А. В. Олсуфьев, казачьи песни, сказки и былины, «всюду давно забытые»14. Результатом позднего фольклорного заимствования явилась русская народная драматическая игра «Лодка». Это развлечение было заимствовано от камчатских казаков в XIX в. и бытовало в пос. Марково15.
    Чуванцы старшего поколения до сих пор помнят немало старинных слов, употреблявшихся русскими старожилами: сендуха — тундра, убродно — много снега, стаканчик — вид мужской и женской одежды, культы — обувь из нерпичьей кожи, сутуры — праздничные торбаза (якут.), обутки — торбаза из летних камусов, курма — кофта, бородохи — обувь из ровдуги, камендерва — орудие для выделки кожи, ерник — кусты ольхи, мольча — пускай, готовальник — игольница, пасквильница — сплетница, баить — говорить, Ягишна — Баба Яга, чудинка — леший, метляки — бабочки, пряженики — пироги, бурдук — бражка и др.
    Свадьбы справлялись по русскому обряду. Перед свадьбой в доме невесты устраивали девичник, а в доме жениха — мальчишник. В качестве музыкальных инструментов использовались гармони и самодельные балалайки.
    Хоронили умерших согласно православному обычаю, но в гроб мужчине клали курево, а женщине — орудия для рукоделия. Следили за тем, чтобы на платье не было металлических предметов: булавок, пуговиц, украшений. Кочевые чуванцы, так же как и чукчи, верили, что умершие возрождаются в новорожденных. Поэтому при наречении имени новорожденному устраивали особое гадание — около костра подвешивали камень и называли имена умерших. Если при произнесении очередного имени камень покачивался, значит пришел именно этот человек, и младенца называли его именем. Такой же обряд был и у коряков.
    Несмотря на то что все чуванцы считались православными (в домах у многих висели иконы и имелись религиозные книги), у них продолжали бытовать дохристианские верования. Некоторые чуванцы шаманили, «изгоняли» из больного злого духа.
    Для понимания этнической истории чуванцев весьма важны данные об их расселении и численности. Для конца XIX в. такие данные содержит отчет А. В. Олсуфьева о поездке на Чукотку в 1893 г. В самом Маркове, главном поселке Анадырского округа, тогда проживало 340 жителей обоего пола — 41 дом16, на заимке Солдатово — 28 человек (3 дома), Оселкино—13 (2 дома), на заимке Спиридоново — 16 (3 дома), в Ерополе — 52 (5 домов), в Крепости — 15 (2 дома), в Усть-Майне — 14 (1 дом), в Усть-Белой — 20 человек (3 дома). Таким образом, все население этого региона составляло около 500 человек.
    Все поселки, разбросанные на огромной территории бассейна р. Анадырь и ее притоков, по мнению А. В. Олсуфьева, представляли собой единое целое и поддерживали друг с другом связь: «Все живут одной жизнью, все знают друг друга и часто видятся между собой, все не знают другого языка кроме русского. Наконец, все приписаны к марковским обществам»17.
    Общественное устройство чуванцев описал в общих чертах Г. Дьячков. «Чуванцы, — сообщал он, — подразделяются на три рода: чуванцев, ходынцев и коряков». Последние два рода «присоединены к ним по их малочисленности»18. Как «ясачные инородцы», население бассейна р. Анадырь входило в пять податных обществ. Наиболее крупным было Чуванское — 256 душ. Остальные общества были небольшими: Ламутское — 39 душ, мещанское — 34, крестьянское — 12 душ19. Так как численность некоторых обществ очень сократилась, чуванский князец (так его называло население, а официально — староста) подал прошение о причислении к чуванцам отдельных семей колымских юкагиров. Судя по этим данным, можно полагать, что чуванское общество представляло собой в конце XIX в. сложное образование, состоявшее из разных этнических компонентов.
    Об этническом составе чуванцев в последние десятилетия XIX в. позволяют судить и обнаруженные автором настоящей статьи подлинные метрические книги Анадырской церкви20. Они составлялись уже после прекращения чукотско-корякских междоусобиц и содержат немало сведений по истории чуванцев. В этих книгах в разделе «О бракосочетающихся» приводятся данные об этнической принадлежности женихов и невест, а также их возрасте. Крещеные анадырские чуванцы вступали в браки с эвенами (ламутами) разных родов, с юкагирами (колымчанами), гижигинскими мещанами и сами отдавали своих дочерей в жены соседям из разных обществ. Так, в 1882 г. было зафиксировано 10 браков, в том числе с участием чуванцев два. Чуванец Лука Дьячков взял в жены ламутскую девицу Гликерию, юкагир Вологодин женился на чуванке Агафье Медучиной. Остальные восемь браков были заключены юкагирами и ламутами, видимо, с учетом правил экзогамии. Ламуты 1-го и 2-го Дельянского «родов», а также Долганского рода брали жен из соседних инородческих общин.
    В 1883 г. был зафиксирован 21 брак, в том числе 3 однонациональных чуванских, 6 смешанных (чуванско-чукотских, чуванско-тунгусских и др.). Всего в этих браках участвовало 11 чуванцев. Так, чуванец Василий Шитиков женился на тунгусской девице Марфе Ермачковой, юкагир Семен Каймаков — на чуванке Дьячковой, чуванец Стефан Федорович Дьячков — на чуванской девице Ульяне Константиновне Алиной. Из этих записей можно сделать вывод, что чуванцы не всегда соблюдали экзогамию. Чуванцы Кобелевы (оленные) также заключали браки не только в своей среде: чуванец Иван Павлович Кобелев женился на чуванке Парасковье Кобелевой, чуванец Алексей Кобелев — на чукотской девице Матрене Этувдиной; чуванец Михаил Николаевич Кобелев — на чукотской девице Мавре Утгеут; чуванец Иосиф Ефимович Дьячков — на чуванке Улите Дьячковой; юкагир Павел Магонин — на русской, дочери исправника Ирине Верещагиной; ламут 1-го Дельянского рода Василий Михайлович Дьячков — на чуванской девице Анне Михайловне Кобелевой.
    В книге за 1884 г. имеется запись о том, что трос кочевых чуванцев по фамилии Кобелсвы взяли в жены кочевых чуванок под этой же фамилией. Таким образом, в брачные партнеры оседлых чуванцев и их соседей включались ламуты двух Дельянских и Долганского родов, юкагиры (колымские), отдельные семьи оседлых чукчей, кочевых чуванцев (реже русские). На основании этих данных можно заключить, что коренное русскоязычное население бассейна р. Анадырь представляло собой известное единство. Многие чуванцы находились между собой в родстве и свойстве.
    В целом для коренного населения бассейна р. Анадырь характерна, судя по метрическим книгам, четко выраженная локальная эндогамия21. Однако в XIX в. обитатели его отличались не только эндогамией, но и самосознанием, самоназванием, определенным культурным и языковым единством. Это позволяет предполагать, что они представляли собой складывающуюся этническую общность.
    Известное влияние в XIX в. на чуванскую этническую общность оказали приезжие русские казаки, крестьяне и, видимо, духовенство, а также наличие церковно-приходской школы в пос. Марково, хотя успехами в распространении грамотности она не отличалась. Сказывалось на всем протяжении XVIII-XIX вв. и взаимодействие чуванцев с ближайшими соседями — эвенами (ламутами), чукчами-оленеводами и др.
    Об устойчивости чуванской этнической общности свидетельствуют данные переписей. Так, Всероссийская перепись 1897 г. выявила 136 мужчин и 65 женщин русскоязычных чуванцев и 215 мужчин и 91 женщину «бродячих» чуванцев, т. е. 351 мужчину и 156 женщин, всего 507 человек22. По тому времени это было значительное этническое образование. Заслуживают внимания данные Похозяйственной переписи 1926—-1927 гг. Этой переписью было выявлено 707 чуванцев. Оседлые составляли 55%, кочевые — 45%23.
    В связи с тем что еще в XIX в., как отмечалось выше, чуванцы перешли на русский язык, они как особая этническая группа послевоенными переписями не выделялись. Переписью 1959 г. чуванцы, видимо, были включены в графу чукчей и русских. Всего этой переписью было выделено 248 мужчин и 286 женщин чукчей с родным русским языком, но в это время чукчи еще не владели русским языком так хорошо, во всяком случае, не считали его родным. Очевидно, русскоязычные чукчи — это чуванцы-марковцы. Как сообщил В. В. Леонтьев, посетивший в 1960-х годах чуванцев, они тогда еще делились на оседлых (речных) и кочевых. Среди последних были и чукчеязычные. Такие чуванцы жили в поселках Снежное, Еропол и Чуванское. Материалы наших экспедиций (1960-е и 1980-е годы) подтверждают эти данные. Всесоюзная перепись населения 1989 г. выявила 944 чуванца. Большая часть их проживает в пос. Марково24. Таким образом, данные переписей свидетельствуют о численном росте этой народности. Некоторые семьи чуванцев, продолжая, видимо, давнюю традицию, занимаются оленеводством и охотой.
    В поселках, на центральных усадьбах совхозов, где трудятся чуванцы, теперь ведется современное жилищное строительство, открыты средние школы, интернаты, детские сады-ясли, больницы, дома культуры, библиотеки. В быт населения вошло телевидение, кино.
    В целом чуванцы, как и другие народы Чукотки, вписались в современную жизнь региона.
    Знаменательно, что в настоящее время чуванцы, как и другие малочисленные народы Чукотки, интересуются вопросами своего этнического происхождения, своей историей и традиционной культурой. Признавая древние связи с чукчами, равно как и с русскими старожилами, чуванцы называют себя «местными», или коренными, жителями и на этом основании противопоставляют себя пришлому, в основном русскому и украинскому населению. В движении за права коренного населения чуванцы отличаются высокой социальной активностью. При этом взаимоотношения между чуванским и пришлым населением не имеют конфликтного характера и в целом благоприятны.
    Опросы, проведенные участниками Северной экспедиции Института этнологии и антропологии АН СССР в 1990 г., показали, что чуванцы осознают себя особым северным народом и, в частности, считают справедливым включение их в список народов Севера, на которые распространяется ряд льгот. Следует отметить, что чуванцы, несмотря на малочисленность, принимали активное участие во всех делах региона — в проведении районирования, коллективизации, в школьном строительстве и т. д. Этому способствовало и то, что помимо родного русского языка многие из них владели разговорным чукотским языком. В 1930-х годах чуванцы, получившие образование в церковно-приходской школе, широко использовали свои знания для разъяснения населению Чукотского округа сущности советских мероприятий. Некоторые из них работали председателями и секретарями сельсоветов, участвовали в землеустроительных экспедициях. Особенно населению Чукотки запомнилась деятельность чуванцев в качестве помощников учителей. В чукотских школах и интернатах они переводили учащимся слова приезжих учителей, не владевших чукотским языком, я соответственно переводили на русский ответы учащихся. Чуванцы неоднократно избирались в руководящие советские и партийные органы Чукотского округа25. И в настоящее время чуванцы активно участвуют в жизни Чукотского региона.
                                                                               * * *
    Таким образом, на протяжении трех столетий, как свидетельствуют письменные источники и этнографические данные, малочисленная этническая общность чуванцы прошла сложный и трудный путь этнического развития. Она включила в свой состав отдельные семьи соседей и утратила много своих традиционных особенностей в хозяйстве и культуре, в том числе и родной язык, заменив его русским, но сохранила память о своем историческом прошлом и представление о себе как об определенном этническом единстве, отличающемся от других народов и этнических общностей Северо-Востока Сибири.
                                                                        Примечания
    1. О чуванцах см.: Анадырский край. Рукопись жителя с. Маркова Г. Дьячкова (далее — Дьячков Г.). Владивосток, 1893; Майдель Г. Л. Путешествие по северо-восточной части Якутской области в 1868-1870 годах. Т. 1. СПб., 1894; Олсуфьев А. В. Общий очерк Анадырской округи и се экономического состоянии и быта населения. СПб., 1896; Вдовин И. С. Очерки истории и этнографии чукчей. М., Л., 1965; Гурвич И. С. Этническая история Северо-Востока Сибири. М., 1966; Туголуков В. А. Поездка к чуванцам // Полевые исследования Ин-та этнографии АН СССР. 1974. М., 1975. С. 180-189.
    2. Оглоблин Н. Семен Дежнев // Журнал Министерства народного просвещения [СПб]. 1890. Ч. 272. С. 303-304.
    3. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. М., Л., 1952.
    4. Антропова В. В. Вопросы военной организации и военного дела у народов Крайнего Северо-Востока Сибири // Сибирский этнографический сборник. II (Тр. Ин-та этнографии АН СССР — далее ТИЭ. Т. XXXV). М., Л., 1957.
    5. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. // ТИЭ. Т. LV. М., 1960. С. 426, 427. По Б. О. Долгих, для определения общей численности группы применяется коэффициент 4 (число плательщиков ясака умножается на четыре), см. с. 13.
    6. Там же. С. 440.
    7. Там же. С. 436.
    8. История и культура чукчей. Л., 1987. С. 50.
    9. Гурвич И. С. Юкагиры чуванского рода в середине XVIII в. // ТИЭ. Т. XXXV. С. 250—262.
    10. Богораз В. Г. Материалы по изучению чукотского языка и фольклора, собранные в Колымском округе. Т. I. Образцы народной словесности. СПб., 1900. С. XXVII.
    11. Колониальная политика царизма на Камчатке и Чукотке в XVIII в. Л., 1935. С. 26.
    12. Вдовин И. С. Анадырский острог // Краеведческие записки. Вып. II. Магадан, 1959. С. 20-26.
    13. Дьячков Г. Указ. раб. С. 17-26.
    14. Олсуфьев А. В. Указ. раб. С. 73, 82, 88 и др.
    15. Савоскул С. С. Русская народная драма «Лодка» // Сов. этнография (далее — СЭ). 1982. № 5.
    16. Олсуфьев А. В. Указ. раб. С 144.
    17. Там же. С. 30.
    18. Дьячков Г. Указ. раб. С. 65-66.
    19. Там же.
    20. Анадырский окружной архив ЗАГСа. № 17. Метрические книги Камчатской духовной консистории за 1882-1898 гг.
    21. Вопрос о роли этнической эндогамии как этнического стабилизатора в свое время подробно рассмотрел Ю. В. Бромлсй. К этой же теме неоднократно обращалась З. П. Соколова, показав на примере обских угров значение этого явления в становлении этнических групп и эндогамных ареалов. См.: Бромлей Ю. В. Этнос и эндогамия // СЭ. 1969. № 6. С. 84-91; его же. Характеристики понятия «этнос» // Расы и народы. Вып. 1. 1971. М., 1971. С. 9-31; его же. Современные проблемы этнографии. М., 1981. С 390 и др.; Соколова З. П. Социальная организация обских угров и селькупов // Общественный строй у народов северной Сибири. М., 1961; ее же. К вопросу о формировании этнографических и территориальных групп обских угров // Этногенез и этническая история народов Севера. М., 1970; ее же. Эндогамный ареал и этническая группа. М.. 1990.
    22. Патканов С. К. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев // Зап. РГО. Отд-ние статистики. Т. 9. Вып. 3. СПб., 1912. С. 88-889.
    23. Терлецкий П. К Население Крайнего Севера Сибири. Л., 1932. С 18-19.
    24. Всесоюзная перепись населения 1989 г. М., 1990.
    25. Советы Северо-Востока СССР. Магадан, 1979. С. 31-211.
Chuvantsy
    Chuvantsy — are one of the smallest ethnic groups in Siberia. According to archive data and author's field materials this group is characterized by ethnic endogamy, self-name, ethnic self-identification, language unity. In our days Chuvantsy almost completely lost the ethnocultural traits of their own, became Russian-speaking, but separate themself from other surrounding ethnoses.
    I. S. Gurvich
    /Этнографическое обозрение. № 5. Москва. 1992. С. 76-83./