четверг, 23 июля 2015 г.

Е. К. Пекарский. Отрывки из воспоминаний. Койданава. "Кальвіна". 2015.





                                               ОТРЫВКИ  ИЗ  ВОСПОМИНАНИЙ *).
                                                                       Мы просто констатируем факты,
                                                                        а не исследуем их.
                                                                                                      Луи Дюбрейль.
    В 1877 г. я поступил на 1-й курс харьковского ветеринарного института и сейчас же приступил не столько к изучению наук, сколько к знакомству с моими новыми товарищами и быстро окунулся в студенческую среду. Тут были представители не только юга России, сюда съезжались молодые люди с разных концов нашей обширной страны в поисках знания и приложения своих сил к какой-либо полезной деятельности вообще. Большинство студентов было настроено прогрессивно, чтоб не сказать — революционно; таково было тогда общее настроение молодежи, — и мне легко было найти товарищей, сродных мне по духу, темпераменту и настроениям. Кружковая студенческая жизнь целиком захватывала человека, обладающего сколько-нибудь общественными инстинктами, и я, с первого же момента вступления в учебное заведение, — одно из наиболее свободных и, так сказать, радикальных, того времени, — завертелся в общих студенческих интересах, не лишенных значительного революционного оттенка. На следующий же год наступили студенческие беспорядки, и так как мне пришлось в них принять более или менее деятельное участие, я был вынужден оставить институт и начать свою скитальческую нелегальную жизнь. Начиная с этого периода мне пришлось встречаться со многими выдающимися лицами, игравшими подчас немаловажную роль в общем освободительном движении, и мне хочется дать несколько небольших набросков, очень несовершенных силуэтом этих отдельных лиц, наряду с некоторыми эпизодами первых лет моей тюремной жизни, что я и делаю на прилагаемых страницах.
                                                                                 I.
                                                   Федор Михайлович Снегирев **).
    О Ф. М. Снегиреве я могу сказать очень немногое, хотя он принадлежит к числу лиц, которые не могли быть забыты мною.
    Ф. М. был студентом на одном из последних курсов харьковского ветеринарного института, когда я поступил в этот институт. Он был направления социально-революционного, народнического течения, не уклонялся от участия в студенческих делах, но я не помню его в числе членов какого-либо студенческого кружка. Помимо того, что он был старше по возрасту, чем остальные студенты, он своей фигурой, умением говорить дельно и красноречиво, и при этом очень спокойно, импонировал очень многим. Вообще же его считали очень осторожным человеком и большим конспиратором. Он неоднократно подвергался арестам, но ему всегда удавалось выходить сухим из воды. При каких обстоятельствах мне пришлось с ним познакомиться, не могу припомнить, но меня к нему что-то влекло, и я охотно бывал у него и, в противоположность другим студентам, считал его человеком, у которого можно многому поучиться. Меня интересовало узнать, как ему удавалось отделываться от цепких жандармских лап, и он разъяснил мне, что каждый пропагандист, каждый революционер должен быть всегда готов к тому, что его арестуют и посадят в тюрьму, что каждый такой человек должен и на воле, и в тюрьме вести себя так, чтобы не повредить своим товарищам и вообще знакомым, что он не должен каким бы то ни было способом вольно или невольно доставлять жандармерии материал для привлечения других лиц к ответственности и что самым лучшим средством для этого, в случае ареста, он считает полное молчание, недавание ответов даже на самые безобидные вопросы, дабы лишить жандармерию возможности группировать вопросы и ответы на категории. Этот совет был применен мною, когда мне самому пришлось быть арестованным. За данное им разъяснение я до сих пор благодарю мысленно этого своего старшего товарища. Это обстоятельство главным образом заставляет меня уделить ему несколько страниц в моих воспоминаниях.
    Ф. М., по-видимому, относился ко мне с симпатией. Это можно заключить из того, что в конце 1878 года, когда я должен был скрываться от полиции, выслеживавшей меня, как участника тогдашних студенческих волнений, он дал мне возможность скрываться у своей гражданской жены Варв. Лосицкой, а затем, при ее же посредстве, направил меня к жившим в г. Тамбове социалистам с соответственной рекомендацией. В г. Тамбове мне пришлось видеться с Ф. М. всего лишь один раз в течение недолгого его пребывания в этом городе, когда как раз обсуждался вопрос о программе деятельности тамбовской группы социалистов. В выработке этой программы Ф. М. играл, конечно, не последнюю роль.
    В 1879 г. я должен был покинуть занимаемое мною место сначала волостного писаря, а затем письмоводителя при непременном члене уездного по крестьянским делам присутствия и уехать вовсе из Тамбовской губ., и мне больше уже не было возможности встретиться с Ф. М. Тяжелое воспоминание оставил во мне племянник Ф. М-ча, тогда еще юноша, который, как мне потом передавали, отличился доносом не только на меня и других моих товарищей, но и на своего дядю. Мне больно вспоминать, что такой, казалось бы, серьезный, опытный и осторожный человек, как Ф. М., в данном случае позволил себе большую неосторожность, допустив своего племянника быть свидетелем всего происходившего на собрании и слушателем всех разговоров. Фамилии этого юноши я не помню [Это был «дворянин Тихон Иванов Яковлев», как значится в обвинительном акте по моему делу], ровно как я не дал себе труда запомнить, фигурировал ли он в качестве свидетеля, когда меня судили в Москве в 1881 г.
    Будучи в ссылке в Якутской области, я каким-то образом узнал о том, что Ф. М. Снегирев, уже ветеринарный врач, состоявший на службе, попал-таки в конце концов в ссылку в административном порядке. Он был сослан в г. Минусинск, Енисейской губ., на три года за имение у себя так называемой конспиративной квартиры в Москве. Пришлось встречать в печати упоминание о Ф. М-че, как докладчике по какому-то вопросу, относящемуся к его специальности. Заканчивая этим свои краткие воспоминания о Ф. М. М-че, я должен отметить, что Ф. М., как я узнал совсем недавно, в 97-98 г.г. приезжал на место своей старой ссылки в г. Минусинск уже как относительно крупный чиновник по своему ведомству, как ветеринарный инспектор, или что-то в этом роде; там он, между прочим, встречался с Н. С. Тютчевым, бывшим в то время также в административной ссылке.
                                                                                  II.
                                                             Михаил Владимирович Девель ***).
    Центральным лицом тамбовского кружка пропагандистов-народников в 1878-79 годах является М. В. Девель, агроном по специальности, член тамбовского о-ва взаимного кредита. К нему направляли молодых людей, желавших идти в народ с целью пропаганды социально-революционных идей.
    И вот, когда во 2-ой половине 1878 года меня хотели арестовать за участие в тогдашних студенческих беспорядках в г. Харькове, почему я сначала вынужден был скрываться в Харькове, а затем и совсем уехать куда-нибудь, мои товарищи и особенно Ф. М. Снегирев направили меня в г. Тамбов к М. В. Девелю с тем, чтобы он пристроил меня к делу. М. В. по своему общественному положению имел много связей с местными землевладельцами и, хотя считался, вероятно, как и многие помещики, либералом, но не состоял в числе лиц подозрительных, находящихся под негласным надзором бдительной полиции. Это давало возможность многим нелегальным приезжать к Девелю прямо на квартиру и оставаться в ней до тех пор, пока обстоятельства заставляли их жить в Тамбове.
    Многих революционеров мне пришлось перевидать в квартире Левеля, но я не претендовал на сколько-нибудь близкое знакомство с ними и даже на то, чтобы знать хотя бы их фамилии. Я считал это нескромностью и, наоборот, находил поведение революционеров, без настоятельной надобности не сообщающих своих фамилий, вполне правильным и целесообразным. Я ограничивался только теми сведениями о приезжавших, которые сообщали мне они сами или хозяин квартиры. Из таких лиц припоминаю только Веру Николаевну Филиппову (Фигнер), приезжавшую в Тамбов в конце 1878 года со свежеотпечатанными номерами  «Земли и Воли», да явившегося из-за границы в отсутствие Девеля, Николая Николаевича Петрова ****), впоследствии сосланного в каторгу, с которым мне вторично довелось встречаться уже после 1-й революции в Петербурге. Кроме них, никаких других фамилий я не помню.
    По примеру других и я проживал в квартире Девеля до тех пор, пока в Тамбов не приехал местный помещик, непременный член тамбовского уездного по крестьянским делам присутствия Мих. Ив. Сатин, к которому я и отправился с рекомендацией Девеля, благодаря ей я скоро получил место волостного писаря в Княже-Богородицкой волости Тамбовского уезда. В это время в уезде, как я узнал впоследствии, сидело уже несколько лиц в качестве волостных писарей (Данилов, Харизоменов, Любов), фельдшеров (Аптекман) и фельдшериц. Естественно, что все приезжавшие в г. Тамбов «писаря», а приезжать им приходилось довольно часто по делам службы, являлись к Девелю, и здесь многие впервые узнавали текущие политические новости и укреплялись в своей вере в социализм и в необходимость подготовления к нему крестьянских масс.
    На одном из собраний тамбовских пропагандистов, состоявшемся, кажется у Ф. М. Снегирева, была выработана более или менее подробная программа нашей деятельности. Составлена она была, главным образом, при участии Мих. Влад. Девеля, как более других подготовленного и теоретически, и практически и пользовавшегося авторитетом, в качестве старшего по возрасту.
    Первою практическою задачей нашей было нащупывание между крестьянами более сознательных людей, тоже будущих пропагандистов в крестьянской среде, и затем, по достаточной подготовке их, — образование земледельческих артелей для борьбы с помещиками на экономической почве; имелось в виду добиться того, чтобы помимо артели помещик не мог найти себе рабочих. Такими артелями предполагалось заполнить все уезды губернии и затем постепенно перенести пропаганду и в соседние губернии.
    Все мы очень оберегали легальное положение Девеля, как человека, очень ценного для социалистов-народников. Сам Девель, в свою очередь, занимаемое им общественное положение находил наиболее уместным для дела насаждения пропагандистов в губернии и для их безопасности. Для того, чтобы убедиться, что его корреспонденция застрахована от перлюстрации, он время от времени писал сам себе письма, которые вкладывал в конверт и прошивал их, после чего только запечатывал сургучной печатью; при попытке вскрыть письмо оно должно было порваться и не дойти, конечно, по назначению. Получение письма неповрежденным служило доказательством, что адрес Девеля — вне подозрения.
    Чуть ли не самому Девелю принадлежит идея легализовать меня: через бывшего товарища, служившего в г. Минске, не помню в какой должности, Девель рассчитывал добыть для меня красный билет из воинского присутствия, свидетельствующий об освобождении меня от воинской повинности, как имеющего льготу 1-го разряда (единственный сын у отца). Имея в руках такое свидетельство, предполагалось вытравить в нем подлинное имя и отчество и вместо этого вставить имя и отчество, значащееся в моем фальшивом паспорте (Иван Кириллович). Так как имелось в виду не обрекать меня на постоянное нелегальное состояние, то в моем новом паспорте была оставлена моя собственная фамилия; изменить же имя и отчество было необходимо потому, что они для пропагандиста в русской деревне не годились, так как не были русскими. Практический результат этой затеи был лишь тот, что, после моего ареста, в начале следствия, этот минский товарищ Девеля был вынужден предъявить по начальству подлинное письмо Девеля. Таким образом М. В., несмотря на всю свою изворотливость, был уличен документально и поплатился трехлетнею ссылкой в Западную Сибирь. Оттуда этот «революционный кулак», как его называли за скупость в расходовании денег из революционной кассы, писал мне раза два и однажды с неожиданным для меня обращением на «ты» и предложением [Письмо это к сожалению мною не разыскано], в случае надобности, денег — не знаю собственных или революционных. В этом письме для меня было особенно интересно сообщение Девеля о беседе с томским губернатором Красовским, бывшим в 1880-81 году московским вице-губернатором, который помнил меня по Москве и выразил надежду еще встретиться со мною на обратном пути в Россию. Ему, однако, не пришлось дожить до этого времени. Я в некотором недоумении остаюсь и до сих пор о причинах, заставивших тогда Красовского вспомнить обо мне, так как воспоминания эти для него вряд ли могли быть приятны: все мое знакомство с ним во время моего пребывания в Москве состояло в том, что я вынужден был употребить по его адресу такие нелестные эпитеты, как «мерзавец» и «негодяй».
    Надо сказать, что в Тамбове, кроме Девеля, было несколько лиц, также народников, с которыми мне удалось познакомиться, через моего товарища по ветеринарному институту Федора Мих. Снегирева. Но я не запомню, чтобы кто-нибудь из моих тамбовских знакомых когда-нибудь заглядывал к Девелю на квартиру, и это, без сомнения, делалось в конспиративных целях. Как я теперь соображаю, возможно, что, если тогда при квартире Девеля имелся какой-либо служитель или прислуга, то они были только фиктивными служителями, а в сущности своими же людьми, товарищами. Делалось это так тонко, что можно даже усомниться, были ли тамбовские социалисты знакомы с Девелем непосредственно и сталкивались ли они с ним где-нибудь вместе. Все это казалось вполне естественным, ибо каждый сознавал необходимость беречь Девеля, как незаменимого для Тамбова человека.
    Девель уже тогда участвовал в русской журналистике, помещая статьи по своей специальности (народное хозяйство). Находясь в ссылке я встречал в журналах статьи за его подписью, тоже относящиеся к его специальности. Очевидно, Девель продолжал, вернувшись из административной ссылки, работать в той же области; кажется, он служил сначала в Тверском Земстве, затем по слухам перенес свою деятельность в Псков и, вероятно, жив до сих пор. Об участии его в освободительном или революционном движении за это время мне ничего неизвестно.
                                                                               III.
                                                             Лев Николаевич Гартман *****).
    В 1879 году, в г. Тамбове я впервые, через посредство М. В. Девеля, познакомился с известным тогда в революционной среде «Химиком»; вскоре, по совершенно непонятному для меня доверию, «Химик» сообщил мне свою настоящую фамилию и назвался Львом Гартманом.
    Из разговора с Гартманом в течение очень короткого промежутка времени я вынес впечатление, что этот человек нуждается в приложении своих сил, как пропагандиста в чисто народной, крестьянской среде, и я был уверен, что М. В. Девель даст ему, как и многим другим, или место волостного писаря, или какую-нибудь другую должность в зависимости от вакансии или связей в той или иной сфере.
    Мое пребывание в Тамбове продолжалось недолго, и я вскоре уехал на место своей службы в качестве письмоводителя у непременного члена уездного по крестьянским делам присутствия, Мих. Ив. Сатина, довольно крупного помещика Тамбовского уезда, жившего в своем имении.
    Не помню, в каком это было месяце, летом вдруг в усадьбу Сатина явился знакомый мне «Химик» и отрекомендовался волостным писарем Ивановской волости Владимиром Троицким. Предлога, по которому надо было приехать Троицкому, я не помню, во всяком случае у него было дело не ко мне, а к непременному члену — по делам службы. Он являлся и после того раза 2-3, при чем я, как письмоводитель, оказывал Троицкому всяческое содействие в его делах. Вели мы между собой разговоры и на близкие нам тогда темы, — конечно без посторонних свидетелей, — обменивались взглядами по поводу того или иною события, сведениями о том или другом товарище и т. п.
    Один разговор врезался особенно мне в память. Это было в одно из последних его посещений, когда Троицкий успел уже ознакомиться с окружающими пропагандиста в деревне условиями. Он заметил некоторую слежку за собой со стороны урядника, часто наведывавшегося к нему, и жандарма, поселившегося в том же селе, где было волостное правление и где работал Троицкий. Это заставило его вести себя очень осторожно и даже скрыть следы своей интеллигентности в виде связки книг, которую он был вынужден спустить в пруд. Рассказывая мне об этом, Троицкий горько жаловался на то, что вести пропаганду при таких условиях чрезвычайно трудно: приходится обрекать себя на бездеятельность в течение месяцев и даже лет, и ему приходится подумать об избрании другого рода деятельности, более активной.
    Когда для Троицкого стало очевидно, что за ним установлено тщательное наблюдение, он решил попытаться уехать из села Ивановского легально. Для этого он приехал к непременному члену, чтобы испросить для себя 2-х-недельный отпуск. Непременный член, имея в виду окончание лета и необходимость усиленного сбора податей, — в чем волостной писарь играет главную роль, будучи обязан каждые 2 недели представлять становому приставу «ведомость о движении и взыскании податей и повинностей», — наотрез отказал Троицкому в отпуске.
    Сообщив мне об этом, Троицкий с горечью заметил: «в таком случае придется, как бы это ни было неприятно, просто бежать из своей волости».
    Попрощавшись, Троицкий сел на коня и поехал, бросая в мою сторону прощальные взгляды.
    Вдруг меня осенила мысль — оказать Троицкому протекцию, и я крикнул, чтобы он вернулся и подождал результатов моего ходатайства.
    Я отправился к Михаилу Ивановичу, у которого к этому времени пользовался, очевидно, репутацией дельного работника (непременный член перестал уже читать составляемые мною деловые бумаги); я рассчитывал, что и на сей раз он согласится с моим мнением, клонившимся к тому, что кратковременное отсутствие волостного писаря не принесет большого ущерба волостным делам.
    Выслушав мою просьбу и приведенные мною доводы в пользу отпуска Троицкому, Михаил Иванович спросил:
    — Да что ему так приспичило ехать?
    — Жениться хочет! — сказал я в ответ первое, что мне пришло на мысль.
    — Вот дурак! — воскликнул М. И., и я думал уже, что испортил все дело своим разъяснением.
    Но, к моему изумлению и радости, Мих. Иванович взял восьмушку бумаги и написал на имя волостного правления «приказ», разрешающий Троицкому «отпуск» на 2 недели.
    С этим «приказом» Троицкий вернулся к себе в волость и не замедлил уехать из нее вполне легально, не возбудив ни с чьей стороны каких-либо подозрений.
    Вскоре, в самом конце августа, и мне пришлось уехать, после того, как становой пристав отобрал у меня паспорт; из Тамбова пришло извещение с нарочным, что меня со дня на день должны арестовать.
    О Гартмане мне не пришлось слышать до самого взрыва на Московско-Курской ж. дороге, происшедшего 19 ноября 1879 года. Я в это время ожидал подходящего для себя места, проживал в одном из имений Духовщинского уезда Смоленской губ., откуда вскоре должен был уехать в Москву в виду подозрений, которые я возбудил у местного станового пристава. В Москве все было поднято на ноги в целях отыскания виновника взрыва; хватали каждого, у которого на шее оказывался заметный шрам, какой был у Гартмана. Говорили тогда, что с Хитрова рынка было взято около 10 «Гартманов», все со шрамами. Полиция выбивалась, из сил, чтобы найти какие-нибудь нити к раскрытию «злодеяния».
    Когда бдительность полиции еще не остыла, я попал в ее руки, как совершенно свежий человек, появившийся среди студентов Петровско-Разумовской академии. Вскоре после моего ареста, было обнаружено, что я часто виделся с Троицким, когда он был писарем в Тамбовском уезде, что я скрылся вскоре после отъезда Троицкого и что Троицкий будто бы говорил старшине Ивановской волости Евстигнееву о своем давнишнем знакомстве со мною. Если прибавить, что мое местопребывание с сентября по ноябрь было полиции совершенно неизвестно, то перечисленных «улик» было достаточно, чтобы привлечь меня к делу о взрыве на Московско-Курской жел. дороге. Для жандармерии было чрезвычайно важно найти, если не главного виновника взрыва, то кого-либо из его пособников. Такого пособника, очевидно, видели в моем лице, почему мое дело и было передано судебному следователю по особо важным делам графу Капнисту, который допрашивал меня лично о моем знакомств с Троицким.
    — Знаете ли вы вот этого господина? — спросил граф, показывая фотографическую карточку Троицкого.
    Световые условия не соответствовали тому, чтобы я сразу узнал изображение Троицкого, и я вполне искренно ответил незнанием.
    — Присмотритесь получше! — заметил граф. Присмотревшись, я убедительным тоном сказал, что это карточка волостного писаря Ивановской волости Троицкого.
    — Т.-е. собственно Льва Гартмана? — сказал граф Капнист, надеясь, вероятно, несколько смутить меня произнесением этой фамилии.
    Но я нисколько не смутился и категорически заявил, что впервые слышу эту фамилию, а когда прокурор сослался на показание Ивановского старшины, будто сам Гартман ему сознавался в своем знакомстве со мной, то я опять-таки твердо заявил, что старшина врет, так как Троицкий не мог говорить того, чего в действительности не было. Я так уверенно говорил потому, что не мог допустить и мысли, чтобы Гартман пустился в совершенно излишние откровенности с каким-либо старшиной.
    Во время моего процесса, в качестве свидетеля был вызван и Ивановский старшина. Когда дело коснулось его показаний относительно моего знакомства с Гартманом, старшина заявил, что он такого показания никогда не давал. Словом, создать хотя бы подобие моего участия в деле взрыва на Московско-Курской жел. дороге жандармерии не удалось.
    О том, что Гартман в безопасности и проживает в Париже под фамилией Миллера, мне удалось узнать в январе 1880 г. от Егора Преображенского («Юриста»), когда его посалили в ту же «Северную башню» при Московской Бутырской тюрьме, в которой сидел и я. Мы тогда разговаривали посредством перестукивания.
                                                                                  IV.
                                                       Арест и предварительное заключение.
    Арестовали меня в 1879 году накануне Рождества в подмосковных Петровских выселках, в одной из дач, занятых студентами Петровско-Разумовской академии.
    Утром 24 декабря, когда я еще лежал в постели, явился жандармский капитан Коровин в сопровождении двух жандармов и инспектора студентов Академии. При мне был паспорт на имя мещанина Николая Ивановича Полунина, коим я и назвался. Когда инспектор, на вопрос Коровина, ответил, что такого лица в числе студентов не значится, то мне предложено было одеться. Предварительно карманы одежды были осмотрены жандармами, и из них вынуты, между прочим, грифельная записная книжка с записанными довольно прозрачно, — для меня, по крайней мере, — московскими адресами и около дюжины фотографических карточек. Когда я оделся и подвергся предварительному краткому допросу, был составлен протокол о моем аресте, и мне было объявлено, что я должен быть задержан впредь до наведения справок о моей личности. Извозчики были готовы, и я, ни с кем умышленно не попрощавшись и даже не обменявшись взглядами, вышел из гостеприимной дачи.
    На дворе был жестокий мороз. Я с капитаном ехал впереди, а жандармы сзади нас. Дорогою капитан спросил меня, неужели в такой мороз я хожу в драповом пальто; я ответил, что моя шуба осталась в одной из здешних столовых, где я вчера обедал.
    Капитан, желая дать возможность мне немножко обогреться, прежде чем отвезти меня в жандармское управление, завез меня к себе на квартиру и угостил кофе. В комнате находились жандармы в качестве стражей. Вдруг капитан подошел ко мне и попросил у меня записную книжку. Взяв ее, подошел к окну и долго и, видимо, внимательно ее рассматривал. Хотя я все время думал о ней, но не мог улучить момент, чтобы стереть записи. Капитан, возвращая мне книжку, сказал довольно внушительно и многозначительно: «поберегите ее, она будет очень нужна» Конечно, всякий на моем месте должен был бы понять, что не таким образом сохраняются нужные для жандармов документы, и я прождав несколько минут из тактических соображений, чтобы не обратить особого внимания стражи на сказанное мне капитаном обратился к последнему с просьбою указать мне уборную. Капитан велел одному из жандармов «указать», а когда тот хотел последовать за мною, то капитан остановил его, дав, таким образом, мне возможность, очутиться в уборной одному. Там я заперся, постирал в записной книжке все свои записи и изорвал на мелко все свои фотографические карточки, сохранив только головку одного близкого мне лица между крышками часов. Впоследствии за все время допросов, на которых присутствовал капитан Коровин, он ни разу не вспомнил, а я ему не напоминал ни о книжке, ни о карточках.
    Первые месяцы после моего ареста мне пришлось сидеть при Бутырском тюремном замке в так называемой «Северной башне». Ко мне были приставлены два довольно пожилых жандарма Николаевского типа, которые и исполняли ревниво всякое приказание начальства.
    При них произошел следующий эпизод.
    Когда однажды меня вывели гулять в находившийся при башне маленький дворик, вошли в него московский вице-губернатор Красовский и с ним какое-то высокопоставленное лицо (какой-то князь Оболенский или Имеретинский) и на вопрос лица, что я за арестант, Красовский ответил: «по делу о взрыве на Московско-Курской жел. дороге: да вот, молчит, как Федор Студит, — мальчишка!» Я подал реплику в виде отборного ругательства в роде: «Ах, ты мерзавец, негодяй!» — и стал шарить вокруг себя, чтобы найти камень и запустить им в оскорбителя. Но в это время Красовский и сопровождаемый им князь убежали и скрылись в башне. Прохаживаясь в возбужденном состоянии по дворику и натолкнувшись на осколок кирпича, я, чтобы еще больше напугать Красовского, сунул его в карман пальто, что не скрылось от взоров наблюдавшего за мной жандарма. Хотя я видел, как жандарм позвонил в башню, стараясь сделать это незаметно для меня, и как он пошептался с пришедшим на его звонок жандармом, но старался не показать вида, что мною замечены их переговоры относительно дальнейшего плана действий по отношению ко мне. Я дал им подойти ко мне и обезоружить меня. Они подошли с таким видом, как если бы хотели спросить что-то у меня или попросить о чем-нибудь, и, когда я приготовился якобы их слушать, быстро подскочили ко мне; один из них обнял меня, захватив в объятия и мои руки, и так держал меня, не обнаруживавшего никаких признаков сопротивления, дав, якобы, таким образом, возможность другому жандарму выхватить из моего кармана камень, а его сиятельству и его превосходительству — перебежать через дворик и скрыться за ограду. Их бегство сопровождалось нелестными для них с моей стороны эпитетами. Когда жандармы выпустили меня из своих объятий и я подошел к калитке, то увидел Красовского, его спутника и смотрителя, совещавшимися во глубине тюремного двора. Наградив Красовского еще подобающими эпитетами, я вернулся в свою камеру. Моя выходка прошла для меня совсем безнаказанно и имела своим последствием то, что Красовский в «Северную башню» больше не являлся.
    Я был очень обрадован, когда старых жандармов сменили другие два жандарма, из коих один, Кононов, прямо таки подружился со мной. Это был человек открытого характера, не успевший еще испортиться на своей службе. Он часто приходил ко мне побеседовать, когда его товарищ отдыхал. Во время этих бесед он мне рассказывал о том, какую тревогу причинил я прежним жандармам тем, что по ночам держал во рту куклу из пуговицы от пальто, завернутой в носовой платок, что подало им повод подозревать меня в намерении задушить себя, и как они вынуждены были буквально не сводить с меня глаз. Огорчало их мое непослушание, когда я продолжал перестукиваться с сидевшим надо мною Егором Преображенским, известным в революционной среде под кличкою «Юрист».
    Вечером, когда наступало время спать, я ложился в постель, а Кононов обыкновенно садился у меня в ногах и рассказывал мне сказки, под которые я и засыпал. В это время предварительного следствия мне было отказано в газетах и книжках, если не считать тех книг, которые можно было достать в тюремной библиотеке (права получать эти книги я добился не без труда), Кононов своими сказками помогал мне коротать бесконечно длинные вечера, когда читать было трудно вследствие плохого освещения.
    По окончании предварительного следствия меня перевели в Пречистенскую часть, где сидели арестованные обоего пола, ждавшие своего назначения в качестве административно-ссыльных. Здесь мне пришлось провести несколько месяцев, и эта часть по сравнению с другими частями отличалась своею опрятностью и приличным составом служащих. Припоминаю здесь одного из околоточных надзирателей, к сожалению прослужившего недолго, а именно Лаврова. Он отличался среди других околоточных тем, что питал какую-то особую симпатию к политическим заключенным. Он сразу же стал по отношению к ним почти на товарищескую ногу. В дни его дежурства одиночек не существовало: все двери раскрывались, и заключенные сходились в какой-нибудь одной камере для общего чаепития и собеседования в то время, пока Лавров ходил по двору вместе с гуляющим арестантом. По истечении известного времени гулявший возвращался к себе, а на его место выводился следующий. Он был достаточно интеллигентен и прогрессивно настроен, судя по тому, что был поклонником сочинений Щапова. Между прочим Лавров, выпросил у меня для прочтения сборник статей Щапова, печатавшихся в «Отечественных Записках» и отдельным изданием не появлявшихся, в которых трактовалось о русской женщине и ее истории (общего заглавия не помню). Дни, в которые дежурил Лавров, заключенные считали для себя праздниками.
    Но это, к сожалению, продолжалось не долго. Один из городовых донес приставу о послаблениях Лаврова, и в один прекрасный день пристав неожиданно явился в арестное помещение, так что коридорный городовой едва успел позапирать нас по камерам. От пристава не скрылось, конечно, общее замешательство и смущение. Было время как раз раздачи кипятку, и коридорный городовой разносил чайники невпопад, подавая чайники в те камеры, где уже кипяток имелся.
    Мы предчувствовали, что Лавров подвергнется какому-либо взысканию, но мы не думали, что он будет совершенно уволен. Между тем, на донесении частного пристава была положена тогдашним обер-полицеймейстером Козловым краткая резолюция: «уволить».
    Все мы обвиняли пристава и решили ему отомстить. В условленный день и час мы подняли страшный дебош: повыбивали окна, поломали табуреты и столы, попортили умывальники, а отличавшийся особою силою А. М. Серебреников, впоследствии врач, даже исковеркал железную кровать. Во время дебоша явился частный пристав и, подбегая к дверям той или другой камеры, говорил: господа, что я вам сделал, за что это вы?» В ответ ему кричали: «А, ты не знаешь, что нам сделал? Негодяй, мерзавец!» и т. д. Вскоре последовало распоряжение развести нас по разным частям. Мы не были подвергнуты каким-либо другим репрессиям.
    Меня перевели в городскую часть, где мне прежде всего оказана была фельдшером медицинская помощь. Желая выломать оконную раму, я поранил себе торчавшим и ней осколком стекла средний палец на правой руке настолько глубоко, что кровь не переставала струиться, пока не была сделана настоящая перевязка. Шрам на пальце остался на всю жизнь, напоминая мне о днях молодости.
    После перевязки меня обыскали, но когда потребовали, чтобы я снял ботики, то я в ответ топнул ногою и так грозно крикнул, что от меня отступились, не желая, очевидно, вызвать скандал в своей части. Я не захотел снять ботинки по очень простой причине — у меня там был спрятан перочинный ножик, который мне удалось пронести через несколько частей и даже через тюрьму.
    По истечении некоторого времени нас вернули в ту же Пречистенскую часть, так как тамошнее арестное помещение было более приспособлено для содержания известной категории политических. Вспоминаю, как один из околоточных, малоросс по происхождению, по фамилии Фесенко, во время прогулки со мною, высказал свое сочувственное отношение к социалистам за то, что они стремятся к улучшению быта крестьян и рабочих. Но он упрекал социалистов в том, что они, в своем стремлении улучшить положение разных слоев населения, не обратили внимании до сих пор на бедственное положение полицейских служащих, что обратить на это свое внимание им следовало уже давно. Все это говорилось с трогательною верою, что если бы социалисты заступились за полицейских, то положение последних было бы улучшено.
    Еще один околоточный Семенов был высокого роста, довольно симпатичный и интеллигентной наружности. Иногда во время его дежурств ко мне приходили на свидание знакомые дамы [Олимпиада Александровна Никифорова и Мария Васильевна Вегнер-Гинтер.]. В одно из дежурств Семенова мне, незаметно для него, в карман пальто были опущены деньги, записки и, наконец, паспорт. Семенов обыкновенно сидел за тем же столом, что и мы, держа перед собою развернутый и совершенно его закрывавший газетный лист. Однажды, когда я, по окончании свидания, вернулся к себе в камеру, то Семенов велел городовому остаться в коридоре, а сам вошел вслед за мною, припер дверь и, подойдя ко мне вплотную, тихо сказал: «дайте мне честное слово, что вы не получали оружия». Я дал честное слово, и он, попрощавшись за руку, ушел. А получил я в это время, между прочим, копии показаний, данных моими товарищами и знакомыми, привлеченными к моему делу в качестве свидетелей.
    Ясно, что Семенов заметил незаконную передачу, но поступил в этом случае как порядочный человек. Если бы обнаружилась такая передача, то дело могло бы кончиться очень плохо прежде всего для дам, приходивших ко мне на свидание, а затем и для показывавших в качестве свидетелей лиц, которые после этого уже наверное попали бы в число обвиняемых, и тогда создалось бы громкое «тамбовское дело».
    В феврале 1881 года, по окончании суда надо мною, я получил извещение, что меня переводят в Вышне-Волоцкую политическую тюрьму, с предложением быть готовым к отъезду. Я, конечно, поспешил приготовиться, причем зашил в свою шапку имевшиеся у меня деньги и паспорт на случай побега, если это по обстоятельствам окажется возможным. Все вещи и книги были уложены мною в кожаный мягкий чемодан, называемый в западном крае «вализой». Когда за мной явились два дюжих жандарма в сопровождении пристава Попова и выразили намерение обыскать меня и осмотреть мои вещи, то Попов предупредительно заметил им, что он уже сам производил у меня обыск. Я посмотрел на него благодарным взглядом.
    Переезд в Вышне-Волоцкую тюрьму совершен был без особых инцидентов, а оттуда в свое время я был отправлен в Якутскую область.
                                                                              V.
                                                                 В. А. Данилов ******).
    Мое первое знакомство с Виктором Александровичем Даниловым произошло в восьмидесятых годах минувшего столетия в Якутском округе.
    В один из августовских дней, когда солнце стояло уже довольно низко и я, проживая в своей юрте на отведенном мне покосном месте, был занят размалыванием ячменных зерен на якутских ручных жерновах, ко мне вошел неизвестный человек в арестантском халате, осведомившись предварительно о том — я ли Пекарский. Незнакомец хотя и назвался Даниловым, но эта фамилия в то время мне ничего не говорила, и я принял его за обыкновенного уголовного поселенца. Посещение его мне было неприятно прежде всего потому, что прервало мою работу, и я не успел заготовить муки на завтрашний день, чтобы уже с утра приняться за косьбу.
    Дальнейшее поведение незнакомца только укрепляло во мне произведенное его наружным видом впечатление. Незнакомец не торопился уходить, пустившись в разговоры и расспросы о моем хозяйстве, о том, есть ли у меня амбар, погреб и проч. Подобного рода вопросами он дал мне повод заподозрить его в недобрых намерениях, так как жил я в то время один одинешенек в расстоянии версты от ближайшего соседа-якута. День клонился к вечеру. К этому времени чайник успел вскипеть, я поторопился угостить незнакомца чаем в надежде, что тот, быть может, уйдет от меня к кому-либо из соседей. От чая незнакомец отказался, заявив, что пьет только воду, и я вскипятил для него воды. Он стал расспрашивать у меня, далеко ли живут отсюда соседи-якуты и может ли он засветло попасть к ним. Этот вопрос был им задан, очевидно, в виду нескрываемого мною холодного приема. Я конечно, давал ему на такого рода вопросы утвердительные ответы, но в то же время укреплялся в мысли, что незнакомец зашел ко мне не спроста, а с целью ограбления, поджидая, быть может, товарищей. Я едва отвечал на некоторые его, казавшиеся мне нескромными, вопросы, стараясь обдумывать свои ответы.
    Настал вечер, а незнакомец все не уходил. Наконец, после вопросов о том, как и где живут такие-то политические ссыльные (он назвал две или три фамилии), я с осторожностью, в свою очередь, спросил, почему это его так интересует. Он изумленно посмотрел на меня, так как этот вопрос показался ему неуместным.
    — Мне кажется, что интересоваться своими товарищами вполне естественно, — сказал он.
    — Как, разве вы принадлежите к политическим?
    — Да. А вы, что же, приняли меня за уголовного? Ведь я же вам объявил, что я — Данилов, прибывший с Кары [Т. е. с Карийской каторги].
    — В таком случае вы должны знать и такого-то, и такого-то?
    — Конечно, знаю.
    Когда недоразумение разъяснилось, то мы вновь поздоровались, но уже по-товарищески, и разговорились по-иному.
    Он долго смеялся над моими страхами, когда я объяснил ему, что из его вопроса о том, имеется ли у меня погреб, я заключил о намерении его спустить меня туда после убийства.
    Нечего и говорить, что мы проговорили целую ночь напролет.
    Данилов признался, что оказанный ему мною прием произвел на него чрезвычайно тягостное впечатление.
    — Вот до чего, — думал он, — опустился человек в условиях якутской обстановки, что потерял всякий интерес к товарищам И ко всему, что не касается его хозяйства.
    С тех пор Данилов не терял меня из виду почти до конца своей жизни.
    В. А. Данилов поразил меня не только своим внешним видом, но и массою оригинальных, ему только присущих, мыслей и соображений, которыми он охотно делился в беседе со мною.
    Под разными официальными бумагами он подписывался сначала просто «социалист такой-то», а по прибытии в Якутскую область стал подписываться «военнопленный социалист такой-то» (имя и отчество полностью).
    Он раз навсегда отказался читать и слушать распоряжения репрессивного характера, касавшиеся политических ссыльных, и строго придерживался этого правила как на каторге, так и в ссылке.
    Тут я должен привести яркий эпизод из его жизни в соседнем Жулейском наслеге Батурусского улуса (в восемнадцати верстах от меня).
    Когда якутская администрация должна была признать свое бессилие в борьбе с неразрешенными отлучками политических ссыльных с мест своего прикрепления и сообщила об этом иркутскому генерал-губернатору, то последний сделал распоряжение, чтобы впредь всякого рода отлучки без разрешения приравнивались к побегам и виновных, согласно Устава о ссыльных, подвергали телесному наказанию. Распоряжение это передавалось для объявления ссыльным, из одной инородной управы в другую и от одного родового управления к другому. Требовались подписки ссыльных в объявлении им генерал-губернаторского распоряжения. Так как почти все политические ссыльные отказывались от дачи подписок, а некоторые отказывались даже читать или слушать касающееся их распоряжение, то во всех подобных случаях составлялись протоколы, которые подшивались к «делу». Наконец, вся эта переписка была получена и Жулейским родовым управлением, которое, с приездом наслежного писаря, малограмотного якута, сочло своею обязанностью предъявить переписку Данилову, с тем, чтобы он, по ознакомлении с нею, расписался в чтении упомянутого распоряжения.
    Данилов, ознакомившись бегло с перепиской, не долго думая, бросил ее в пылавший комелек. Якуты от страха растерялись и не знали, что им делать: каждому из них представилась в воображении вся та громадная ответственность, которой они будут подвергнуты. Из этого состояния вывел их сам Данилов, предложив им тотчас же составить о происшедшем протокол или акт. В виду малограмотности писаря, черновик был составлен самим Даниловым, который успокоил представителей инородческой власти, что они не подвергнутся никакой ответственности и что отвечать за сожжение «дела» будет только он, Данилов.
    За такой проступок Данилов был осужден окружным судом на 6 месяцев каторжных работ *******).  Для этого Данилова требовалось доставить в Иркутск. Его переправляли от одной станции до другой, при чем, так как в это время как раз все мужчины были заняты сенокошением, обязанности конвоиров исполняли женщины. И вот в Олекминском округе, через который пришлось проезжать Данилову, он попросту сбежал от конвоировавшей его олекминской крестьянки. Побег был им совершен удачно, и он успел, по его словам, пробыть две недели в Москве, пока его не выследили и не арестовали. Он был вторично выслан в Якутскую область, но поселен не в Якутском округе, а в отдаленном Колымском крае.
    В силу подвижности своей натуры, требовавшей какой-либо работы, Данилов устроил в месте своего нового жительства лавочку, в которой имелись все предметы первой необходимости, на каких-то оригинальных и очень выгодных для якутов условиях, с наложением на стоимость товаров баснословно малого процента.
    В городе Якутске, в качестве свободного человека, Данилов появился лишь в 1903 или в начале 1904 года. Помнится, что он был одет в скроенный и сшитый им самим коленкоровый сюртук. Не помню, кончился ли срок его ссылки или он подошел под какой-либо манифест, но факт тот, что Данилов оставил свою семью, которою он обзавелся в Колымском крае, и решил, во что бы то ни стало ехать в Россию в виду назревавших, по его мнению, важных событий, полагая, что его присутствие в России не будет лишним. Я тогда предположил, что Данилов хочет опять заняться революционною деятельностью.
    В августе 1905 г. я сам выехал в Петербург, и здесь мы снова встретились вскоре по моем прибытии. Оказалось, что Данилов работает над проектами улучшения государственного порядка, но отнюдь не в революционном направлении.
    Объявив себя еще в Якутске вместо всякого звания «обитателем земного шара», чем поставил тамошнюю администрацию в большое затруднение при выдаче ему вида как человеку, называющему себя таким странным званием, он и здесь, в Петербурге, жил под этим именем. Это обстоятельство, в связи с тем, что он неизменно ходил без шапки, с расстегнутым воротом рубахи, и в теплую и в холодную погоду, в оригинальном странническом костюме, среднем между халатом и поповским подрясником, с холщевым мешком спереди и сзади, а зимою, с муфтою из ваты, — все это создало Данилову довольно громкую популярность. За хождение по улицам Петербурга без шапки ему приходилось побывать в участках и давать объяснение своего странного поведения. Полиция требовала, чтобы он ходил по улицам непременно в шапке, но Данилов остался верен себе: распоряжение-распоряжением, а дело-делом. Он продолжал даже по Невскому проспекту ходить без шапки, срединою улицы; ему приходилось слышать напоминания околоточных о распоряжении полиции, но он проходил мимо совершенно равнодушно, как будто полицейские обращались не к нему, «старику», а к кому-то другому. Когда Данилов явился в первый раз в тот дом, в котором была моя квартира, то швейцар, при виде человека без шапки и в описанном выше одеянии, не хотел было его впустить. Тогда между ним и Даниловым произошел такого рода разговор:
    — Почему же ты меня не хочешь пропустить? Мне нужно к знакомому, к Пекарскому, или тебе странно, что я без шапки? Удивительно: одни люди требуют, чтобы перед ними снимали шапку, а когда к другим подойдешь без шапки, то тебя считаю чуть ли не за полоумного.
    После этого Данилов, вынул из кармана шапку, надел ее на голову и спросил:
    — Ну, теперь меня пустишь?
    Швейцар удивленно смотрел на Данилова, решая в уме, пустить или не пустить, и, наконец, сказал:
    — Ну, ступай!
    В следующие разы посещения Данилова обходились без подобных инцидентов.
    Не знаю, каким образом заинтересовалась Даниловым тогдашним высшая администрация, но со слов Данилова я узнал, что он нередко видится с товарищем министра внутренних дел Макаровым, с которым беседует по вопросам государственного значения и которому представляет свои записки об изменении существующего порядка. В это время Данилов, как значилось на его визитной карточке «обитателем, являл себя «обитателем земного шара», «сторонником трудовой монархии в условиях ее современного существования». Впоследствии мне передавали, что Данилову предложено было представиться Николаю II. Данилов, согласившись сначала, затем наотрез отказался, когда ему представили условием, что он должен будет явится в сюртучной паре.
    Кроме проектов государственного переустройства, Данилова занимала мысль основать нечто вроде духовного общества, в котором объединились бы все последователи новой религии, наступление которой Данилов считал неизбежным. По его мнению, до сих пор религия основывалась на вере, тогда как теперь настало время когда религия должна основываться на знании; короче: религией должно быть знание или религия есть знание. На позднейших визитных карточках Данилова, большого формата, было напечатано несколько основных положений его вероучения. Для пропаганды своих религиозных идей Данилов устраивал собрания, на которых выступал сам с изложением своей новой религии и на которых велись религиозные собеседования. На наем помещения для собраний он тратил те небольшие сбережения, которые оставались у него от летнего заработка у духоборов, к которым он ездил и у которых учил ребят. Общество должно было иметь свой устав, который был уже утвержден градоначальником.
    Помню хорошо, что членский взнос равнялся только одному рублю. Я записался членом, желая увеличить своей персоной число членов будущего общества, но общество отцвело, не успевши расцвесть, несмотря даже на то, что редакция газеты «Русь» предоставляла Данилову возможность пропагандировать свое учение на столбцах еженедельного приложения к газете. Этот рублевый членский взнос Данилов вернул мне в последнее свое посещение, когда у меня сидел Всеволод Михайлович Ионов ********), его товарищ по Каре и якутской ссылке. Встретились они очень холодно, — холоднее, чем встречаются люди вовсе незнакомые друг с другом.
    В последнее мое свидание с Даниловым у нас был разговор на тему о возможности прекращения войн между народами. Подробностей разговора я не помню. В моей памяти осталось только смутное представление, что в данном вопросе, по мнению Данилова, главную роль должно было играть море.
    Мои воспоминания были бы не полны, если бы я не упомянул, что Данилов довольно ревностно посещал собрания религиозно-философского общества и заседания Отделения Этнографии Русского Географического Общества. В обоих учреждениях он выступал с докладами. Прочитанный им в Отделении Этнографии доклад о психозах среди якутов был напечатан в издаваемом Отделением журнале «Живая старина». Отрывки из его воспоминаний печатались в журнале «Былое».
    Смерть В. А. Данилова не прошла незамеченной: в наших газетах мне попадались статьи («Современный Диоген») и заметки, вместе с фотографическими снимками, об этом подвижнике духа, говорившем, когда его спрашивали, к какой секте он принадлежит, что он духобор, ибо борется духом.
    Нужно упомянуть, что у Данилова в Якутске было много сторонников ко времени его вторичного прибытия, особенно среди вновь прибывших ссыльных. За короткое время его пребывания в якутской тюрьме, к Данилову совершалось нечто вроде паломничества. К нему приходили за советом, между прочим, молодые люди, которым предстояло ехать в Верхоянский округ и которые задумали протестовать против стеснительных для них ограничений относительно количества разрешенной им клади. Если не ошибаюсь, Данилов был за протест, но, конечно, он, как и другие, не мог предвидеть, что протест закончится так кроваво: убийством нескольких товарищей на месте (Пик, Подбельский и друг.), казнью по приговору якутского военного суда трех человек (Коган-Бернштейна, Гаусмана и Зотова) и ссылкою остальных в Вилюйскую каторжную тюрьму.
    Э. Пекарский.
===============
    *) Автор статьи — Эдуард Карлович Пекарский, по происхождению поляк, дворянин Игуменского уезда, Минской губернии, был членом общества «Земля и Воля» во второй половине 70-х годов. В 1879 году он был арестован в Петровско-Разумовском близ Москвы, предан Московскому военно-окружн. суду по обвинению в принадлежности к социально-революционной организации, в сношениях с членами этой организации, в том числе с Л. Гартманом, и с лицами, имевшими отношение к убийству Рейнштейна; в январе 1881 г. приговорен к лишению прав и ссылке в каторжные работы на 15 лет, каковой приговор был смягчен и заменен ссылкой на поселение. Пекарский много лет прожил в Якутской области, близко ознакомился с бытом якутов, овладел якутским языком и составил пространный, очень подробный словарь якутского языка, который в настоящее время обрабатывается им самим и издается Академией Наук. Ред.
    **) Снегирев, Федор Михайлович в это время был студентом уже 4-го курса Ветеринарного Института и играл выдающуюся роль в студенческих беспорядках, имевших место в 1878 году, хотя, как человек опытный, бывалый и осторожный, привлечен к ответственности за это дело не был. Народник по своим убеждениям, он официально к обществу «Земля и Воля» не принадлежал, но в пропаганде, равно как в обсуждении некоторых вопросов, связанных с организацией, он участвовал и со многими отдельными лицами партии был тесно связан. Арестован позднее в Москве, где поддерживал отношения с революционерами, за что и был административно выслан на кратковременный срок в Восточную Сибирь. Ред.
    ***) Девель, Михаил Владимирович, был членом партии «Земля и Воля», сосредоточив свою деятельность, по месту своего служебного положения, в г. Тамбове и Тамбовской губ. Здесь он являлся центром деятельности землевольцев с целью организации революционных поселений, к нему съезжались все пропагандисты, находили у него не только приют, но и устраивались на местах учителей, фельдшеров, волостных писарей и пр., что сделать для Девеля было не трудно, благодаря его обширным связям. При обсуждении вопроса о предстоящем Воронежском съезде и о выборе для него места в его квартире собирались старые землевольцы, и сам Девель принимал в этом обсуждении живое участие. Человек очень дельный, практический и серьезный, он очень умело использовал свои связи и в городе и был для «Земли и Воли» незаменимым сотрудником. В 1879 году, однако же, его связи с революционерами и участие в организации были открыты и он поплатился за это четырехлетней административной ссылкой в Западную Сибирь; большую часть времени своей ссылки он прожил в г. Томске, после чего вернулся в Европейскую Россию. Ред.
    ****) Петров, Николай Николаевич, дворянин Киевской губернии, до ареста служил оперным хористом. Род. в 1851 г. Арестован в 1880 г. в Харькове и судился в том же году по процессу М. Р. Попова, Игн. Иванова и др. лиц. Приговорен к 4 годам каторжных работ, которые отбывал на Каре. В 1884 г. вышел на поселение и жил в г. Троицкосавске. Впоследствии вернулся в Европ. Россию. Ред.
    *****) Гартман, Лев Николаевич, известный участник взрыва под Москвой при первом покушении на Александра II 19 ноября 1879 г. Г. родился в 1850 г. в Архангельской губ. в семье немецкого колониста. С 1876 г. он отдался революционной деятельности, исколесил почти всю Россию с целями революционной пропаганды, попал в Саратовскую губ., где присоединился к местному кружку сестер Фигнер, познакомился с Соловьевым, Александром Михайловым, Богдановичем и др., был волостным писарем, но скоро вследствие доноса, должен был скрыться и отправился в Петербург. Но и здесь он оставался недолго, так как в виду предстоявшего покушения Соловьева, по настоянию Александра Михайлова должен был выехать из города. Будучи землевольцем до конца 1879 г., Гартман при разделении «Земли и Воли», примкнул к партии «Народная Воля». В покушении под Москвой он играл выдающуюся роль хозяина купленного им с Перовской на имя Сухоруковых дома, а после взрыва, выехал за границу, в виду начавшихся усиленных его розысков. Во время пребывания Гартмана в Париже он чуть было не был выдан по требованию русского правительства, чему помешала энергичная агитация, поднятая колонией эмигрантов и парижской радикальной прессой, к которой, между прочим, присоединился и Виктор Гюго. Гартман после этого переехал в Лондон, побывал в Америке и снова вернулся в Лондон, где и умер в 1903 г. Ред.
    ******) Данилов, Виктор Александрович, дворянин, учился в Земледельцам Институте и в Цюрихском политехникуме; фармацевт. Родился в 1851 г. Арестован впервые в 1874 г. и привлечен к процессу 193 лиц, приговором которого ему вменено в наказание предварительное заключение. Вторично судился в 1879 г. Харьковским военно-окружным судом по делу Сицянко и был оправдан. Наконец, в 1882 г. тем же Харьковским судом был приговорен к 4 годам каторги, которую отбывал на Каре. На поселение был отправлен в Якутскую область, но в Иркутске за оскорбление часового еще раз приговорен к 8 мес. каторги и отправлен в Александровскую тюрьму. С дороги ему удалось бежать и добраться до Москвы, где в 1886 г. он был арестован, а в 1888 г. отправлен в Колымский округ. В 1904 г. он  вернулся в Европ. Россию, жил в разных городах, в конце концов в Петербурге, где и умер. Ред.
    *******) Этот эпизод для Данилова прошел бесследно; на 8 мес. каторги он был осужден за оскорбление часового в Иркутске при проезде с Кары в Якутскую область. Для отбывания этого наказания он был из Якутске препровожден в Александровский завод в 1886 году и по дороге бежал. Ред.
    ********) Ионов, Всеволод Михайлович, род. в 1851 г., был студентом Технологического Института. Арестован в январе 1876 г. в Москве и судился в июне 1877 г. за пропаганду среди рабочих и за распространение нелегальных изданий. Приговоренный на 5 лет каторжных работ, в том же году он был заключен в Новобелгородскую центральную тюрьму, откуда в 1882 г. перевезен на Кару и в 1883 г. вышел на поселение в Якутскую область. За время жизни на поселении, как в отдаленных улусах, так и в самом городе Якутске, И. посвятил себя педагогической деятельности, явившейся его настоящим призванием. Он изучил якутский язык, считая это необходимым для того, чтоб быть полезным местному населению, организовал школу, существовавшую много лет и выпустившую не одно поколение грамотных людей, составил букварь для якутских детей, и пр. Он также участвовал в научных экспедициях для изучения области, организовал местную газету, и вообще был одним из самых полезных людей в этом далеком крае, оставивший по себе добрую и прочную память. Вернувшись в Европ. Россию он не забывал Сибири и продолжал работать в разных научных учреждениях в ее интересах, пока тяжелая хроническая болезнь не свела его в могилу. Он умер на 72 году своей жизни в начале февраля 1922 г. недалеко от Киева. Ред.
    /Каторга и ссылка. Кн. 11. № 4. Москва. 1924. C. 79-99./