вторник, 15 сентября 2015 г.

В. Г. Архангельский. Катерина Брешковская (киренская и якутская ссылка). Койданава. "Кальвіна". 2015.

    Василий Гавриилович Архангельский род. 1 марта 1868 г. в д. Микушкино Бугурусланского уезда Самарской губернии Российской империи, в семье дьякона. Окончил Самарское духовное училище и духовную семинарию. Поступил в Казанскую духовную академию, откуда был отчислен с 3-го курса за революционную пропаганду. В 1891 г. окончил Московскую духовную академию, стал кандидатом богословия, работал учителем начальной школы на сибирских заводах. Экстерном окончил юридический факультет Юрьевского университета. В 1905 г. переехал в Казань, где стал издавать газету «Волжский листок». Баллотировался во II Государственную Думу, но был арестован и вместе со всем штатом редакции выслан в Тобольскую губернию. Однако он победил на выборах, и прямо из тюменской тюрьмы отправился в Санкт-Петербург. В 1908 г. приговорён к 6 годам каторги, жил в Черемхове и Иркутске. Сотрудничал с журналом «Народная Сибирь». В 1917 году был делегатом III и IV съездов эсеров, избирался в состав ЦК. Был гласным Иркутской городской думы. Избран в Учредительное собрание как обязательный кандидат от эсеров в Иркутском и Самарском округах. Участник заседания 5 января 1917 г. В сентябре 1918 года был участником Уфимского совещания. В 1919 году эмигрировал в Чехословакию. Был одним из основателей и управляющих Русского заграничного исторического архива. Умер в 1948 г. в Горни-Почернице, пригороде Праги в Чехословакии.
    Тамара Захарова-Осетровская,
    Койданава.
                                                            VIII. КИРЕНСКАЯ ССЫЛКА
                                                              НА ПОСЕЛЕНИЕ И ПОБЕГ.
    За время одиночного заключения в Петропавловской крепости у Бабушки появились сильные невралгические боли головы, рук и ног, мучил застарелый, приобретенный еще в Селенгинске, ревматизм, и стали опухать от болезни почек ноги. Тюремный врач, к помощи которого пробовала было прибегнуть больная старая женщина, не обращал на ее заявления никакого внимания, а лечил её только от приступов геморроя, явившегося результатом отсутствия движения. Слухи о болезни Бабушки сильно встревожили не только ее русских, но и американских друзей. Весной 1909 г. из Америки прибыла в Париж для участия в международной тюремной комиссии большой друг Бабушки, г-жа Барроус и, когда до нее дошли слухи о болезни Бабушки, она приехала в Петербург, но должна была немедленно выехать обратно в Америку, так как телеграммой ей сообщили об опасной болезни ее мужа. По прибытии в Америку она схоронила мужа, а потом запасшись различными рекомендательными письмами от влиятельных в Америке лиц, опять прибыла в Петербург, явилась к министру внутренних дел Столыпину. и стала его умолять разрешить ей свидание с Брешковской. Столыпин не дал разрешения. Тогда она вместе с русскими друзьями занялась хлопотами о выпуске Брешковской из крепости до дня суда над ней на поруки. Тюремные власти выпускали иногда за большие деньги заключенных на поруки, но просьбу об этом нужно было подавать только близким родственникам заключенного. В Петербурге единственным человеком. которому могли не только разрешить свидание, но и взять Брешковскую на поруки, был ее сын Николай. Он в это время работал в газетах, но по прежнему не чувствовал никакой симпатии к революционным идеям, а сообщение о том, что его мать опять сидит в тюрьме по революционному делу, произвело на него крайне неприятное впечатление. Он ответил отказом на просьбу друзей Бабушки. К счастью, в Петербурге отыскался один русский князь, близкий друг арестованного одновременно с Брешковской старого революционера Чайковского. Он согласился переговорить с молодым Брешковским, пригласил его к себе на обед и сказал: — «Теперь ваша мать уже стара. Здесь же, в Петербурге, в настоящее время находится другая старая женщина, которая переплыла океан ради нее. А вот вы, ее сын, не хотите тронуть рукой, чтобы помочь ей».
    Быть может, молодой Брешковский был тронут горячей речью хозяина дома, а быть может, был пристыжен, но только он дал обещание князю повидать в крепости мать и взять её на поруки. Свидание с матерью Брешковскому было разрешено, и он несколько раз виделся с матерью, но его прошение о разрешении взять мать на поруки было отклонено.
    Ходатайства влиятельных в Америке и Англии лиц, обращавшихся к русскому правительству с просьбой о смягчении участи Брешковской и Чайковскаго, все-таки оказали свое воздействие. В 1910 году Петербургская Судебная Палата, рассматривавшая дело Брешковской и Чайковскаго, вынесла приговор, по которому Чайковский был оправдан, а Брешковская была приговорена к пожизненному поселению в Сибири, Суд продолжался два дня. На вопрос о профессии Бабушка отвечала: «пропагандистка социалистических идей». Она внимательно следила за ходом судебного процесса и, не отрицая своей принадлежности к партии социалистов-революционеров, делала поправки к предъявленному ей обвинению и ложным показаниям свидетелей.
    Суд закончился. Она, окруженная стражей, из здания суда была уведена в Петропавловскую крепость. Ее сопроцессник Чайковскій писал потом в Америку г-же Барроус: «Как мучительно было видеть ее седую голову и прямую фигуру, исчезающую в коридоре суда в сопровождении стражи. Эта благородная и самая храбрая женщина из всех женщин. которых я когда либо встречал, опять брошена в царство произвола, лишена всех человеческих прав, подчинена малейшим капризам чиновников и тюремщиков. Я никогда не видел ее лица таким сияющим и гордым, как в тот момент, когда она выслушивала вынесенный ей приговор».
    Местом ссылки для Бабушки был назначен властью маленький сибирский городок Киренск на берегу Лены, в нескольких тысячах верст от Петербурга. Опять начались приготовления к переправе в Сибирь. Большая партия заключенных из 150 политических и 100 уголовных в июле 1910 г. отправлена была по железной дороге в Сибирь. В Иркутске Бабушка почувствовала себя плохо: у ней появилась от недоедания и дурного помещения цинга. Две недели пробыла она в Иркутской тюрьме. Одна Иркутская ссыльная добилась свиданья с ней и хотела передать ей лимонов для лечения цинги, но получила отказ. Тюремная администрация разрешила только положить на ее имя в тюремной конторе небольшую сумму денег. Этапным путем Бабушка была отправлена в Александровскую пересыльную тюрьму, в 70 верстах севернее Иркутска. Затем ссыльных посадили по три человека в простые крестьянские телеги и отправили на север. Вместе с Бабушкой в одной телеге поместили и одну больную, умершую потом дорогой, ссыльную, и в телегу бросили охапку сена. Свое передвижение Бабушка переносила достаточно хорошо: после долгого одиночного заключения в Петропавловской крепости и томительных остановок по Сибирским тюрьмам, передвижение на лошадях, а потом на лодках по Ангаре и Лене Бабушке казалось необычайно интересным. Здоровье ее значительно окрепло. Во время остановки этапа в селе Манзуровке группе ссыльных, проживавших в этом месте, удалось повидаться с Бабушкой. Один из ссыльных в своем письме писал, что Бабушка выглядела гораздо лучше, чем в 1905 году, когда он последний раз видел её. Мы были пропущены — писал он — конвоем в средину этапа и имели возможность немного поговорить с ней. Она была центром всей партии ссыльных и предметом общего внимания не только со стороны политических ссыльных и уголовных, но даже и конвойных солдат. К несчастью, этап остановился в Манзуровке на очень короткое время. Трудно было всем поговорить с ней и высказать ей свое глубокое преклонение. Она всё время шутила с нами, перецеловала всех нас, обменялась сведениями о наших общих друзьях. Но подошел конвойный и сказал: «Бабушка, пожалуйста, садитесь на свою телегу». Указывая на другого товарища, который ехал с ней в одной телеге, она сказала: «Это наш друг. Он всю дорогу заботится о нас». А потом она указала на лежащую на сене в телеге истощенную больную женщину и, понизивши голос, сказала: «дизентерия!»
    В конце августа 1910 г. Бабушка прибыла на место своей ссылки в Киренск. Это был уездный городишко, отстоявший от Иркутска в 1000 верст на реке Лене. В нем было около двух тысяч жителей смешанного населения, потомков уголовных ссыльных и местных обывателей. В городке существовал телеграф, почта, громадный винный завод, три церкви, два клуба. Сравнительно оживленной жизнью Киренск жил только коротким жарким летом.. Но в начале августа уже начинались ночные заморозки, потом лили осенние дожди, с севера надвигались морозы с страшной сибирской пургой, и на восемь месяцев Киренск был отрезан от остальных городов. Движение по Лене прекращалось. От времени до времени в Киренск прибывала на шести или семи санях почта. Колокольчики под дугами звенели в морозном воздухе, и тогда политические ссыльные направлялись к почтовой конторе в надежде получить или письмо или посылку. Политические ссыльные были разбросаны по всему Киренскому уезду, но стремились перебраться поближе к Киренску, где летними месяцами можно было достать себе какую-нибудь работу. В самом Киренске проживали только те ссыльные, которым давалось разрешение местной администрацией. Таких лиц было немного в Киренске. Но и те, которым удалось пристроиться в Киренске и которые жили по ту сторону Лены, одинаково терпели острую нужду в одежде, обуви и долгими зимними месяцами нередко систематически голодали. Весть о прибытии Бабушки в Киренск очень быстро разнеслась среди ссыльных, и все они под тем или иным предлогом появлялись на короткое время в Киренске и стремились хотя бы на несколько минут заглянуть к Бабушке, побеседовать с ней о своих духовных и материальных нуждах, принести в ее жилье дров и воды, затопить печь, сходить за провизией, согреть воду и т. п.
    Бабушка в первое время по прибытии в Киренск жила в отдельной полуразвалившейся избе, с окнами, выходящими на снежную пустыню. «Ах. каким большим сюрпризом явилось бы мое жилье для Бориса и Маруси — писала она своему сопроцесснику Чайковскому — одна только топка моей печки и печенье в ней картофеля может наполнить время многими приятными занятиями. Мой жестяной самовар. в котором ночами отражается лунное сияние, заслуживает не меньшего восхищения. А небольшой причудливой формы шкаф для чайной посуды служит для меня кладовой. А мои маленькие окна, составленные из кусочков стекла! И наконец, это отверстие в стене против печи, чрез которое иногда врываются солнечные лучи и освещают поленья дров пред печью! Это отверстие теперь открыто и чрез него заглядывают любопытствующие глаза. Благодаря этому вентилятору воздух у меня чистый, и я еще ни разу не страдала от головной боли». «Я живу в моей хижине совершенно одна — писала она в 1911 году своему американскому другу, известной общественной деятельнице, Аlісе Blасkwell — двигаюсь медленно, но всё еще способна всё делать, за исключением колки дров, ношения воды и мытья пола. Все остальное я делаю сама, но это так немного. Я никогда не варю обеда. Чай, молоко, белый хлеб, несколько яиц — это ежедневная моя еда. Я могла бы иметь превосходные, хотя очень дорогие здесь, припасы, но я не хочу их. Во первых, состояние моего здоровья требует строгой диеты, а во вторых, я не могу тратить деньги на себя, когда вокруг меня сотни голодных молодых людей — замерзающих от холода и истощенных. Конечно, и в моем ежедневном режиме случаются провалы, но мы, политические ссыльные, не можем представлять свою жизнь иначе, как полной лишений... Я веду обширную корреспонденцию с своими друзьями, желающими иметь о мне сведения. И эта моя относительная свобода беспокоит администрацию. Чтобы прекратить обмен новостями между мной и моими друзьями, администрация подняла вопрос о переселении меня в какое-либо другое место. Теперь к моей большой радости эти тревоги успокоились. Конечно, лучше было бы, если бы со мной поселился какой-нибудь товарищ, готовый помогать мне. Но это невозможно устроить».
    Поселиться у больной старой женщины было невозможно в виду административных мероприятий. Мое письмо было прервано визитом жандармов и полиции — писала она в другом письме Blасkwell. — Они произвели обыск в моем жилище, перевернули всю корреспонденцию, бумаги и журналы. Были они у меня полтора часа. Так как не оказалось ничего, что можно было конфисковать, а жандармы не могли обойтись без этого, то они взяли фотографическую карточку, на которой была снята я с некоторыми из моих товарищей. Опять Киренская полиция стала беспокоиться о моем здоровье, опять полицейские каждую ночь толкутся около моего жилья, опасаясь, что я переправлюсь куда-нибудь в потаенное место и затем исчезну. Это очень неприятно: соседние собаки часами лают при этих ночных визитах, и я не могу заснуть. Вся эта возня, конечно, смешна, но меня очень тревожит судьба тех, кто посещает меня и не может отказаться от дальнейших встреч со мной».
    Опасения Бабушки были вполне основательны. Около ее жилья и днем и ночью находились стражники, которые допрашивали каждого прибывшего, кто он такой, где проживает, зачем пришел и т. д. Ссыльный Михаил Бораш, часто посещавший Бабушку и выполнявший для нее различную домашнюю работу, был арестован и посажен в тюрьму. Чрез некоторое время он был отправлен в ссылку в другой уезд. Ссыльный помощник хирурга Рождественский, навещавший Бабушку и клавший перевязки на ее больные ноги, подвергся тому же наказанию. Вероятно, администрация была встревожена темными слухами о каких-то мерах, предпринимавшихся заграницей для освобождения Бабушки. На самом деле из заграницы два раза прибывали в Киренск женщины для переговоров с Бабушкой, а направившийся в Киренск для ее похищения член боевой организации партии социалистов-революционеров Б. Моисеенко, был арестован в Иркутске, не добравшись до Киренска. Из Петербурга шли запросы, предписания. Местная власть усердствовала. В святочное время, когда Киренская молодежь по старому обычаю переряжалась, украшала себя святочными масками и переходила из дома в дом, полиция решила, что может быть в это время Брешковская задумает замаскированной устроить побег. Она врывалась в каждый дом, где по ее предположению могла очутиться Брешковская, и рьяно следила за ряженными. «А я — рассказывала в своих письмах Бабушка — преспокойно сидела в это время дома. Теперь каждая тропа, по которой я иду, охраняется мрачной фигурой, закутанной в темный тулуп с головы до ног. Такая же фигура появляется и около дома, который я посещаю, и неподвижно ждет моего возвращения. Я не могу без разрешения приблизиться к берегу замерзшей реки, иначе на это посмотрят, как на покушение к побегу. Каждую ночь стража заглядывает в окна моей берлоги (так темна она и низка), и я уже не вешаю на окно никакой занавески, не желая появления наблюдателей внутри моего жилища».
    Не смотря на полицейские строгости, политические ссыльные продолжали посещать больную старую женщину. Одни приходили за книгами, газетами, за деньгами и за одеждой, которая высылалась из Америки друзьями Бабушки. Другие приходили за советом и за духовной поддержкой. Третьи являлись к Бабушке с предложением своих услуг. «Вы — писала она г-же Blасkwell — поймите мое положение, положение старой матери, которая хочет помочь каждому из своих детей. Я помогаю, поддерживаю, уговариваю, слушаю исповеди, увещеваю и предупреждаю. Но вся моя помощь, это только одна капля в океане страданий». «Я — мать большой семьи — писала она в Америку г-же Dudley, предпринимавшей некоторые меры к облегчению участи Брешковской путем переселения ее в Америку — а эта семья привыкла видеть меня преданной ее интересам и разделяющей ее судьбу, какая она ни была бы. Представьте теперь мать, отказывающейся от помощи своим детям и заправляющейся туда, где люди живут счастливо и богато и без нее! Не только мои юнцы здесь, но вся молодежь на моей родине была бы тяжко удручена, и ее вера в старую бабушку была бы разрушена. Что касается меня лично, то признаюсь, такая жизнь (на долгое время), которой вы желаете для меня, будет для меня очень тяжелой, так как я привыкла к умеренному и даже скудному образу жизни... Я никогда не чувствую неудобств в моем деревянном домишке: ведь я длинный период времени прожила как нищенка, без приюта, без своей постели, без своего письменного стола». Частые посещения ссыльных очень утомляли Бабушку. «Последний месяц — писала она г-же Dudley в 1911 году — я чувствовала себя уставшей от многочисленных посетителей. Но зная, что вся эта молодежь нигде не чувствует себя так хорошо, как у меня, я только прибегала к хитрости, запрещая приходить ко мне слишком поздно, потому что в девять часов я ложусь уже в постель. Иногда, чувствуя себя нетерпеливой с своими посетителями, я говорю себе: «стыдись, старая женщина! Ты не хочешь переносить присутствие добрых несчастных людей, а эти люди перенесли в лучший период своей жизни такие суровые испытания, которые могла придумать только самая мрачная душа. Ах, бедные дети! Они арестовываются и пересылаются с места на место по одному только дурному расположению духа чиновников. Никто из них не знает, что случится с ним завтра».
    Прошел 1911 и 1912 годы в Киренской ссылке. Наступил 1913 год, а суровые условия жизни в Киренске не изменились к лучшему. Короткими летними месяцами Бабушка чувствовала себя лучше, но с наступлением холодов здоровье ее ухудшалось. Целыми неделями из-за боязни простуды она не рисковала выходить из своего жилья, но бронхит не переставал мучить старую женщину целыми месяцами. Застарелый ревматизм, невралгия и болезнь почек продолжали подтачивать ее здоровье. Друзья, хлопотавшие пред правительством о перемене места ссылки Бабушки на более южный пункт, получили отказ: «Благодарите Бога — сказали им — что Брешковская в Киренске, а не где-нибудь дальше к северу». Полицейский надзор не ослабевал. Пред жильем Бабушки чрез дорогу была выстроена будка, где и день и ночь находились два стражника, следившие за всеми приходящими. Теперь за Бабушкой следило уже не четыре, а шесть человек. Стражники неотступно следовали за ней, когда она выбиралась из своего жилья. Сама Бабушка была убеждена, что в недалеком будущем её переселят из Киренска еще дальше на север, в какое-нибудь глухое место, где она и кончит свою скитальческую жизнь. Она производила большую работу для окружающих её ссыльных: через неё из Америки получались денежные средства, обувь, одежда, книги и журналы для ссыльных, но вся эта работа была только паллиативом.
    Если иностранцы — писала она в Америку в 1912 году — желают быт полезными членами своей родины. то они должны начинать с самого корня. А все остальное только паллиативы. И если мы ничего не имеем против филантропии, то мы не можем допускать мысли, что она может разрешить социальные проблемы. Что касается меня, то я глубоко чту и нежно люблю людей, искренне преданных филантропии, но я с печалью смотрю на крупные силы, которые работают над делом, не приносящим большой пользы».
    В конце 1913 года Бабушка решила бежать из Киренска.
    18 ноября по старому стилю Бабушка пошла, как это было и в предшествующие дни, обедать к ссыльному Владимирову. Вслед за Бабушкой двинулись и стражники. Наступил вечер. Из квартиры Владимирова вышла Бабушка и в сопровождении своих друзей и стражников направилась к своему жилью. Стражники ничего не подозревали, а на самом деле Бабушка осталась в квартире Владимирова, а переодетый в одежду Бабушки ссыльный Андреев тихо продвигался в сопровождении стражников к ее жилью. Стражники остались наблюдать за домом, а между тем Бабушка в сопровождении политического ссыльного уже мчалась на приготовленных лошадях по Лене, где пролегал зимний путь. Она предполагала ехать на перекладных день и ночь по направлению к Иркутску и рассчитывала, что в течении пяти-шести дней ей удастся покрыть тысячеверстный путь от Киренска до Иркутска. В снежных просторах Сибири одна дорога тянулась от Киренска к югу и в случае погони трудно было избежать ареста, но оставшиеся в Киренске друзья Бабушки предусмотрительно перерезали телеграфные проволоки между Киренском и Иркутском, а Андреев очень успешно изображал в жилище Бабушки больную старуху, лежащую на постели и закутанную в тулуп с ног до головы. Ежедневно мнимой Брешковской приносился из квартиры Владимирова обед, и в течении нескольких дней стража не догадывалась о побеге Бабушки. Наконец, обман был раскрыт. Местная администрация, напуганная побегом Бабушки, через телеграфную линю, тянувшуюся от Киренска до Охотского моря, сообщила о побеге генерал-губернатору. Посыпались телеграммы в Петербург. Из Петербурга пришло требование принять все меры к отысканию бежавшей. Через пять дней после побега Бабушки из Киренска беглецы были уже недалеко от Иркутска. Еще час-другой езды, и в Иркутске затеряются следы Бабушки. Но в это время Иркутский губернатор в сопровождении восьми жандармов и пятидесяти стражников быстро помчался по дороге, ведущей из Иркутска в Киренск. Стражники остановили встречную-повозку, окружили со всех сторон беглецов. В переодетом в купеческий костюм пассажире очень быстро узнали Бабушку, и вся процессия повернула по направлению к Иркутску. Бабушка была заключена в одиночную камеру Иркутской тюрьмы. К дверям камеры были приложены печати.
    Через несколько дней ей позволили написать сыну. «Мой дорогой Коля — писала она — я пишу тебе из Иркутской тюрьмы, будучи арестованной на пути в этот город. Условия моей жизни заставили меня покинуть Киренск без разрешения, и я ничего не знаю относительно моей будущей судьбы. Так как я знаю, что мои друзья беспокоятся о моем здоровье, то я прошу тебя, дорогой, сообщить им, что я чувствую себя совсем хорошо и всё обстоит благополучно. Все необходимое, в том числе и деньги, у меня имеется в достаточном количестве».
    Около двух лет пробыла Бабушка в Иркутской тюрьме. В Петербурге член Государственной Думы, Керенский, усиленно хлопотал о том, чтобы оставили почти семидесятилетнюю старуху на поселении в более теплых местах, но правительство, раздраженное побегом Бабушки, распорядилось выслать ее в самый отдаленный поселок на крайнем севере у полярного круга, в Булун. Туда пробраться можно было только зимой на оленях или на собаках. В летнее время по топкой тундре не было путей. Очевидно, администрация решила окончательно разделаться с своим старым и неугомонным врагом: ссылка в Булун была не только наказанием, но и смертным приговором для старой женщины.
                                                       IX. К ДАЛЕКОМУ СБВЕРУ.
    В день отправки Бабушки на место ссылки одна политическая ссыльная добилась свиданья с ней. «Бабушка выглядит утомленной — писала она — ее волнистые волосы белы, как снег, но духовно она все так же крепка, как и раньше. В первый момент, увидев ее, я не могла удержаться от рыданий и спрятала свое лицо на ее груди».
— «Ну-ка посмотри на меня, дай-ка мне возможность узнать, что с тобой, бездельница, случилось. — сказала Бабушка — я не люблю печальных лиц у своих милых детей. Ну, смотри веселее, моя родная, и говори громко, подобно офицеру на фронте. Я, ведь, только немного утомлена».
    «Я — сообщает дальше ссыльная — смотрела на нее. Ее матерински кроткие глаза были полны слез, но она улыбалась. Я не могла произнести ни слова. А там уже, совсем приготовленные к передвижению, стояли на тюремном дворе юноши и девушки и ждали ее возвращения».
    С тюремного двора этап двинулся в далекий путь. Это было в июне 1915 года.
    Длинный этап, окруженный конвойными, вышел с тюремного двора, перешел мост чрез речушку Ушаковку и начал подниматься в гору. Это была та самая дорога, по которой Бабушка уже переправлялась в Киренскую ссылку. На горе вплоть до самой Александровской пересыльной тюрьмы тянулся чудесный сибирский лес. По ту и другую сторону широкой дороги виднелась сочная зелень берез, темнели старые ели, гордо поднимались вверх к солнцу мохнатые кедры и пушистые лиственницы, пестрели яркими красками сибирские цветы. Дорога шла перевалами с одного холма на другой. Временами лес расступался, и тогда на далеком горизонте блестели покрытые снегом вершины сибирских горных хребтов. «Меня, как малосильную старуху — вспоминала Бабушка — водрузили на мешки в телегу, а молодежь шла кругом, кто побрякивая кандалами, а кто маршируя вольно в одном арестантском белье. Лето было знойное. черная пыль поднималась густым облаком, когда шли сотни ног по дороге и ехало с десяток подвод с «буторьем». Пыль эта ела глаза, набивалась в нос, засыпала лицо и всю одежду. Люди шли черные, как арабы». Из Александровской пересыльной тюрьмы к этапу присоединены были еще новые ссыльные, и этап из 300 каторжан, среди которых было несколько политических женщин, направился на север, в Якутскую область. По дороге в Якутскую область партия ссыльных добралась до Качуга. Это была пристань на многоводной реке Лене, откуда уже по течению можно было доплыть до Киренска а потом до Якутска. В Качуге Бабушка получила неожиданно приятное сообщение. Одна московская фирма, имевшая много коммерческих дел на Лене, распорядилась по своим магазинам отпускать товары Бабушке по ее требованию. Это распоряжение очень обрадовало Бабушку. Политические ссыльные, переправляемые вместе с Бабушкой в Якутскую область, не имели на себе никакой одежды, кроме арестантской, а человеку в арестантских отрепьях не всякий хозяин поручит выполнение какой либо работы. По требованию Бабушки на пристань привезли необходимые материалы и уложили на «паузок», где уже находились политические ссыльные. «Паузок» — это большой плот с обширным сараем на нем, без окон, но с широкими воротами и покатой крышей. На таких «паузках» и переправлялись обычно ссыльные вниз по течению, в Якутскую область. И как только паузок с политическими отошел от Качугской пристани, так на нем закипела оживленная работа. Среди ссыльных нашлись и закройщики, и портные. Снимались мерки, примерялись фасоны, готовилась самая различная обмундировка. Обшивали сначала тех, кто первый должен был сойти на берег к назначенному для него месту ссылки. Первые дни этапного путешествия конвойный офицер, напуганный строгими предписаниями начальства, приставил к Бабушке особый конвой и никому не позволял подходить к телеге, на которой сидела Бабушка. Но после того, как Бабушка дала слово, что если офицер не будет стеснять её, то ни с чьей стороны не будет покушений к побегу, офицер отменил свое распоряжение, и на паузке она принимала самое близкое участие в работе по обмундированью ссыльных. А между тем, чем дальше на север, тем берега становились пустыннее. Местами виднелись деревни, размытые небывалым страшным разливом Лены в этом году: везде поломанные изгороди, развалившиеся избы, валяющиеся бревна. Люди куда-то исчезли. И все-таки паузки, на которых переправляли ссыльных, останавливались и на берег выбрасывались несколько человек ссыльных: здесь они должны были отбывать положенное на них наказание. Пароход, тянувший паузки, двигался дальше вниз по реке, а по берегу долго шли выброшенные и махали полотенцами, пока пароход не скрывался из глаз.
    Но вот вдали показался Киренск. Весь высокий берег был усыпан людьми. Махали шапками, платками, кричали приветствия, а когда пароход с паузками остановился у пристани, сбежали с берега на пристань и просили пропустить к тому паузку, на котором была Бабушка и другие политические ссыльные. Но полиция заблаговременно приняла необходимые меры: цепь стражников никого не пропускала на паузок. Бабушка смотрела на город, в котором она пережила столько испытаний, разглядывала людей, сбежавшихся посмотреть на ту старуху, которая так ловко сумела сбежать из Киренска и вдруг заметила в толпе старого николаевского солдата, Платона Вышнякова. Это был горький пьяница, уже теперь тронутый параличом, но очень умный и добрый человек, когда был трезвым. Во время жизни Бабушки в Киренске он часто заходил к ней и оказывал ей различные мелкие услуги. Бабушка очень любила его. И когда она увидела своего старого друга, попросила офицера отпустить её на берег.
    «На костылях, едва передвигаясь, подошел ко мне вспоминала Бабушка — старый солдат-сапожник, и мы обнялись с ним и посидели минутку. расспрашивая о житье-бытье друг друга. Пробовали и другие подойти к нашей группе, но полицейские грозили разгоном всей публики, а потому свиданье ограничилось одним Платоном. Когда же я снова забралась на паузок, явился туда помощник исправника, поставил на палубе столик и подал мне длинный список вещей, оставшихся после моего побега в квартире».
    «Как прикажете поступить с этими вещами? Извольте изложить ваше желание на бумаге».
    «Я писала. С берега продолжали махать платками, приветствовать поклонами. Как-то тихо, но торжественно все это происходило. Я встала и поклонилась в пояс во все стороны. Паузок тронулся, а вслед раздавались голоса привета и добрых пожеланий. Я была очень тронута. Для меня была неожиданностью эта теплая встреча киренчан. Всегда они видели меня только издали. С ними я могла перекинуться лишь несколькими словами. За все три года моего пребывания в Киренске я наталкивалась на выражение ко мне почтения только со стороны таких лиц, как горький пьяница Платон. Он, очевидно, и создал мне в Киренске репутацию доброго народолюбца».
    За Киренском потянулись крутые, скалистые берега Лены, а через два дня берега расступились и кругом широко раскинулось водное пространство с разбросанными большими и малыми островами. заросшими крупным лесом и кустарником. «За весь наш месячный путь — вспоминала о своем передвижении по Лене Бабушка — мы не видели ни одного зверя по берегам, не слышали крика птиц, не наблюдали рыбной ловли. Чрезвычайно пустынно! Мы плыли одиноко, радуясь, если часом покажется труба встречного парохода, и тогда выбегали на крышу паузка, махали платками, сами не зная кому и смеялись своей, быть может, неуместной  радости».
    В половине июля паузки с ссыльными прибыли в Якутск. Полиция была уже предупреждена о приезде Брешковской, и Якутская пристань, к которой в сумерки причалил пароход с паузками, чернела народом. В Якутске проживало в то время около 300 политических. Большинство из них пришло встречать новых товарищей по ссылке и перемешалось с полицейскими рядами.
    Полиция, очень патриархальная в этом отдаленном углу Сибири, на многое смотрела сквозь пальцы, и когда из группы ссыльных выступила очень популярная в городе Лидия Павловна Езерская и решительно заявила, что она берет Брешковскую к себе на квартиру, полиция не протестовала. Езерская, отбывшая каторгу за убийство одного самодура-губернатора, жила в Якутске уже значительное время, давала уроки музыки и иностранных языков и среди местного общества и администрации пользовалась репутацией женщины умной, талантливой и решительной. Большое влияние сказывала она на администрацию и выручала очень многих ссыльных от неизбежных для каждого ссыльного неприятностей. У нее и поселилась Бабушка. Кругом Якутска голая, поросшая мхом, кустарником и малорослым лесом, равнина. В июле, когда прибыла Бабушка, в Якутске были еще светлые, как день, но уже холодные ночи. В конце августа выпадает в Якутске снег, крепнут морозы, приходит жестокая зима с холодами до 50 градусов Реомюра, воздух насыщается густым туманом, наступают короткие дни. «Шесть месяцев коротких туманных дней, восемь месяцев нестерпимого холода, один месяц непроходимой весенней грязи, два месяца жаркого лета, а потом месяц глубокой липкой осенней грязи» — так описывала Бабушка климатические условия Якутска. — «Темная зима пугала меня, холода грозили полным затворничеством, и я рада была бы не переживать предстоящего зла». Бабушка не знала тогда, что русское правительство только временно  справило её в Якутск и решило переправить её в ссылку гораздо севернее Якутска, но к счастью правительство круто изменило свое решение. В американских газетах был напечатан ряд статей, протестующих против жестокого отношения русского правительства к Брешковской. К русскому правительству направлены были петиции разнообразных американских обществ о смягчении ее участи. Русские социалисты в Государственной Думе с своей стороны не переставали осаждать разные министерства своими просьбами об отмене ссылки Брушковской в Булун и о возвращении ее в какой-либо южный город. И русское правительство под напором общественного мнения сдалось. Из Петербурга пришло распоряжение вернуть Брешковскую на жительство обратно в Иркутск.
    Была только половина сентября, но с севера уже наступала зима. На Лене появилась «шуга», первый лед, довольно точный показатель, что река скоро остановится. С низовьев Лены, впадающей в Северный Ледовитый океан, пришел в Якутск последний пароход. Была серьезная опасность, что пароход замерзнет где-нибудь у берегов Лены, но пароход направлялся к югу, вверх по течению, и капитан парохода рассчитывал, что ему удастся довести пароход до удобной стоянки. Бабушка решила отправиться на этом пароходе, но в конце сентября пароход все-таки замерз у большого села Витим. Пробираться дальше вверх по реке впредь до установки санного пути было невозможно. Бабушка прожила в Витиме в семье одного ссыльного два месяца бездорожья, а потом в сопровождении Витимского полицейского надзирателя добралась до Киренска.
    Киренский исправник был напуган появлением Бабушки в Киренске и чрез каждые три часа осведомлялся, уехала ли из Киренска Брешковская. Бабушке позволили оставаться в Киренске только сутки, но за это время она успела повидаться со своими старыми друзьями. Ссыльные Владимиров и Андреев, помогавшие Бабушке скрыться из Киренска, были посажены в тюрьму на два года, но теперь уже отбыли наказание и по-прежнему проживали в Киренске. Пришел повидаться с Бабушкой из богадельни и сапожник-солдат, Платон Вишняков. Он был теперь в новой рубахе и подпоясан красным поясом, присланным ему Бабушкой еще из Иркутской тюрьмы. Вишняков еще бодрился, но свиданье с Бабушкой было для него последним: месяца чрез три-четыре он умер.
    Тяжел был зимний путь от Киренска до Иркутска. В Иркутск Бабушка приехала только 1 декабря 1915 года, после почти 1500 верстной поездки на лошадях и в течении пяти месяцев жила у своих близких друзей, Милашевских.
    Иркутский губернатор, распоряжавшийся наблюдением над Бабушкой, решил с первого же дня ее появления в Иркутске подвергнуть её чрезвычайному полицейскому надзору. «Не успела я переночевать у Милашевских — вспоминала Бабушка — как у дверей моей комнаты появился городовой. Я отправилась к Иркутскому генерал-губернатору Князеву жаловаться на такое бесчинство. Князев принял очень любезно, но сказал, что вся власть в руках жандармов и губернатора, и его распоряжений никто не слушает. Все-таки он добился того, что городовых поставили не в доме, а во дворе,. и что мои прогулки должны были сопровождать не городовые, а участковый надзиратель. Это было столь противно для меня, что я никуда не выходила из дому за исключением двух поездок к доктору, о чем предварительно нужно было извещать участок. Надзиратель ехал осматривать дом, в который я должна была войти и затем только я могла попасть в приемную врача. Городовые днем опрашивали всех, приходящих в квартиру Милашевских, к кому они идут, а вечером освещали их фонариками и допытывались: к кому и зачем?»
    Генерал-губернатор Князев был назначен в Иркутск в 1910 году. Этот пожилой, с белой головой и умными глазами администратор обладал живым, отзывчивым сердцем. Он сделал очень много добра для политических ссыльных и искренне желал облегчить тяжелое положение Бабушки. Однажды, заслушав просьбу одного политического ссыльного о переводе его из села в Иркутск, он сказал в конце приема:
    — «Ну, и у меня есть просьба к вам. Вы, разумеется, знаете Брешковскую... Очень почтенная женщина. Жандармы её особенно ненавидят, перехватывают все ее письма... Так надо предупредить её. Она очень много пишет, и слог у нее такой... поэтический... Но в жандармском все переиначивают: она пишет о цветах. а там решают, что это говорится о бомбах, и все в этом роде. Ей следует быть осторожней».
    В Иркутске Бабушка очень серьезно заболела воспалением легких. В ее годы эта болезнь могла кончиться очень печально, тем более, что одновременно с воспалением легких у нее произошло обострение старой болезни почек. К больной призваны были лучшие иркутские врачи, у ее постели неотлучно дежурили жены политических ссыльных, проживавших в Иркутске. Болезнь Бабушки встревожила жандармов: они предполагали, что, прикрываясь болезнью, Брешковская думает совершить новый побег. Бабушке удалось избегнуть смертельной опасности, но жандармы не оставляли её в покое даже в самый тяжкий период ее болезни. «Моя теперешняя жизнь — писала потом Бабушка своему американскому другу Алисе Блэквэл — похожа на тюремную жизнь. Недостаточно того, что день и ночь меня охраняют полицейские и жандармы, но в дополнение ко всему они днем и ночью вламываются в дом, чтобы убедиться, нахожусь ли я на месте. Ни моя болезнь, ни присутствие доктора и сиделок не удерживает их от того, чтобы не убедиться лично, что я лежу в постели. Однажды я сказала: «вы не даёте мне даже умереть спокойно на постели». Это не удержало полицейского чиновника от вторичного посещения моей комнаты: сказывается, он получил сообщение от своих шпионов, что какая-то женщина вышла из квартиры Милашевских и отправилась в родильный дом... Стражник, который приставлен начальством у ворот, очень любит забраться в хозяйскую кухню. И вот несколько дней тому назад сидим мы вечером и ждем из кухни самовара. Пробило девять часов, потом половина десятого, а самовар не приносят. Оказалось, что жандармы в это время производили обыск в кухне и опрашивали кухарку и несчастного стражника. Кухарку отправили в полицейский участок для дальнейшего допроса и захватили с собой всю ее любовную переписку.  Я не была совсем на кухне со времени моего прибытия и никогда не видала стражников. Но если бы я хоть раз видела и побеседовала со стражником на кухне, что вышло бы из этого? Полиция ведь обязана доставить какую-нибудь информацию, а если такой не имеется, то информацию, хотя бы высосанную из пальца».
    Генерал-губернатор Князев, желая облегчить тяжелое положение Бабушки, обратился в Петербург с просьбой переправить Брешковскую в наиболее теплое место в Сибири, в Минусинск. Петербург ответил согласием. 10 мая 1916 г. Бабушка под конвоем двух приставов по железной дороге и направилась к месту ссылки. Минусинск и был последним пунктом ее ссылки.
    /В. Г. Архангельскій.  Катерина Брешковская. Прага – Ужгород. 1938. С. 113-132./



                                                                         СПРАВКА

    Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, в девичестве Вериго, род. 13 января (25 января) 1844 г. в д. Иваново Невельского уезда Витебской губернии Российской империи, в белорусской дворянской семье. Детство и юность провела в имении Луговец Мглинского уезда, Черниговской губернии. В 1868 г. вышла замуж за помещика Н. П. Брешко-Брешковского. В 1874 г. приняла участие в «хождении в народ». В сентябре 1874 г. была арестована и приговорена к пяти годам каторги. В 1878 г. прибыла на Карийскую каторгу, в 1879 г. была отправлена на поселение в Баргузин Читканской волости Забайкальского края. Весной 1881 г. совершила побег, но была поймана и приговорена к каторжным работам на 4 года. В 1882 г. вновь была доставлена на Кару. В 1884 г. переведена на поселение в селение Турунтаевское Селенгинского округа Забайкальского края, а потом из-за болезни переведена в город Селенгинск. В 1892-1896 гг. жила в Иркутске, сотрудничала в газете «Восточное обозрение». В 1896 переехала в Томск, затем в Тобольск. Вернулась из ссылки в 1896 г., попав под амнистию по случаю коронации Николая II. По возвращении из ссылки месяц прожила в Москве, затем уехала в Чернигов и далее в Минск, где служил в акцизном управлении по Минскому уезду её младший брат Василий Константинович Вериго. Была сторонницей политического и аграрного террора, считая их одними из наиболее эффективных методов борьбы. В сентябре 1904 г. приняла участие в работе Амстердамского конгресса II Интернационала. В октябре того же года совершила поездку в США. В 1905 г. вернулась в Россию и перешла на нелегальное положение. В 1907 г. была выдана Азефом и в 1910 г. приговорена к ссылке в Восточную Сибирь, где и пробыла до Февральской революции 1917 г.







    Энергично поддерживала А. Ф. Керенского и Временное правительство. Приняла участие в работе Государственного совещания в августе 1917 г. К Октябрьской революции 1917 г. отнеслась враждебно, советскую власть не приняла. В сентябре 1918 года была участником Уфимского совещания. В конце 1918 г. выехала через Владивосток и Японию в США. Затем проживала в Чехословакии. Умерла 12 сентября 1934 г. «на руках» Ларисы Васильевны Архангельской в Хвалы-Почернице, под Прагой, в Чехословакии. На похороны приезжал Александр Керенский, а также ее сын, Николай Николаевич Брешко-Брешковский, который во время ІІ Мировой войны служил в ведомстве Геббельса в Берлине и в ночь на 24 августа 1943 г. погиб во время бомбардировки Берлина британской авиацией.
    Караль Дзядуля-Джахтар,
    Койданава.