среда, 3 февраля 2016 г.

Иван Ласков. Хромец. Ч. 1. Койданава. "Кальвіна". 2016.





                                   Тимур ушел
                                   и всюду оставил за собой
                                   безмолвие кладбища.
                                                          Карл Маркс,
                                                         «Хронологические выписки»

                                           ЖЕЛЕЗНЫЙ  ХРОМЕЦ

                                   три тысячи строк
                                   о горе
                                   о гневе
                                   о мести

                                   боль убитого человека
                                   гнев убитого человека
                                   месть убитого человека


                                   О человек, который был убит.
                                   Ты принял смерть неправую без дрожи.
                                   Ржавеет сталь и рушится гранит,
                                   И все убийцы умирают тоже.

                                   Ты это знал — не закрывал лица.
                                   Твои убийцы тоже знали это
                                   И потому задолго до конца
                                   Заботились о собственных скелетах.

                                   И чтобы ливень кости не размыл,
                                   И чтоб грозой не разметало ребра,
                                   С тупым упорством для своих могил
                                   Сооружали вечные надгробья.

                                   Но тают на вершинах ледники
                                   И закипают струи на стремнинах!
                                   Но ярость пробудившейся реки
                                   Не умещается в сырых теснинах!

                                   Скрежещут камни ребрами по дну,
                                   Река перетирает их, как глину,
                                   И бешеную мутную волну
                                   Выкатывает в желтую долину?

                                   Ревет неумолимая вода,
                                   Как олицетворенье высшей силы,
                                   И ужас заливает города,
                                   И уплывают в прошлое могилы.

                                   И там песок, где были кирпичи,
                                   И черепа всплывают, словно дыни.
                                   Куски надгробий и клочки парчи
                                   Несет вода в соседние пустыни.

                                   Ей не присуща кеба синева
                                   Она грязна, она в крови, как рана.
                                   Простите ей - она всегда права.
                                   Она смывает память о тиранах.

                                                   ИСТОРИКИ

                                                            I.

                                   Кружат орлы, надменны и горды.
                                   Над черной гарью без конца и края.
                                   Парят орлы, с орлиной высоты
                                   Недоуменно землю озирая.

                                   Гола земля — на ней былинки нет.
                                   Жарка земля — огнем подземным пышет.
                                   Жестка земля — шестьсот последних лет
                                   Ее никто не пашет, не мотыжит.

                                   Кружат орлы над странною землей.
                                   Им не сулящей никакой добычи.
                                   Они уносят в беспредельный зной
                                   Свои тела и интересы птичьи.

                                   Я остаюсь с землей наедине,
                                   С ее могильной страшной чернотою,
                                   И говорит земля с тоскою мне.
                                   Что не во все века была такою.

                                   Земля, земля!
                                                        Я для тебя чужой,
                                   Я сын другой —
                                                            другой и непохожей,
                                   Но вот лежу, тобою обожжен,
                                   И слушаю твой стон своею кожей.

                                   Я слушаю — и вижу:
                                   ----
                                                                       мертвецы
                                   Приподымают узкие надгробья,
                                   И чья-то тень за скользкие уздцы
                                   Берет коня, дрожащего в ознобе.

                                   Скрипят под сапогами стремена,
                                   Я слышу голос — резкий и гортанный.
                                   Блестит луна на шлеме Тамерлана,
                                   И в небо уплывает тишина.

                                   У Тамерлана спешные дела:
                                   Он свой дворец торопится оставить,
                                   Чтоб на краю земли топтать тела,
                                   Калечить души и увечить память.
                                   ----
                                   Куда же ты пойдешь на этот раз?
                                   Куда ведут твои кривые тропы!
                                   Жечь Хорасан! Топить в крови Кавказ?
                                   На Тохтамыша? Или на Европу?

                                   Твоя мечта звериная слепа.
                                   Куда идти! Туда, где есть пожива!
                                   Чтоб сзади оставались черепа!
                                   Чтоб все живое лишь тебе служило!

                                   Так будет от зари и до зари,
                                   И будут от восхода до восхода
                                   Придворные историки твои.
                                   Тачать «Дневник великого похода» (1)

                                   Я вижу этих рыцарей письма
                                   Они, дрожа от холода ночного,
                                   Трудов своих пузатые тома
                                   Усердно переписывают снова.

                                   И этот, и другой не угодил.
                                   Не могут жить и думать без подсказки!
                                   Излишне сух Омар Насир ад-дин,
                                   Гияс ад-дин сгустил излишне краски.

                                   А третий чересчур витиеват.
                                   Его язык туманен для народа.
                                   Какой солдат иль дервиш будет рад
                                   Такому описанию похода!

                                   Твои удачи пред глазами их —
                                   Пустые города, разграбленные страны...
                                   Я знаю их, историков твоих.
                                   Они непрочь заняться тем же самым.

                                   Ты помнишь, Повелитель, как Омар,
                                   К тебе в шатер вползавший на коленях,
                                   Сухой и желтый, тощий, как комар,
                                   Обрушил меч на безоружных пленных?
                                   ----
                                   ...Они брели через глубокий ров.
                                   Понурив головы, ссутулив спины —
                                   Сто с лишним тысяч пленных мастеров.
                                   Твоей ордой гонимых на чужбину.

                                   Шли по кремнистой горестной тропе,
                                   Вздыхая о судьбе своей украдкой.
                                   Чем не понравились они тебе —
                                   Для всех премудрых до сих пор загадка.

                                   И ринулись солдаты, как обвал,
                                   Держа наперевес мечи и колья.
                                   Трещали кости, скрежетал металл,
                                   И ты глядел в теснину исподлобья.

                                   Удар! И отлетела голова.
                                   Удар! И от плеча до поясницы
                                   Еще не отзвенела тетива,
                                   А на нее уже стрела ложится.

                                   И по земле кровавый полз пожар!
                                   И громыхало эхо за горами!
                                   ----
                                   А что ж Омар, твой доблестный Омар,
                                   Дотоле воевавший троетничками (2).

                                   Нет никогда не видели в бою
                                   Сего бойца, он был из рода трусов.
                                   Но чтоб усмешку заслужить твою.
                                   Накинулся на связанных индусов.

                                   Пришла минута разгуляться всласть,
                                   Удар! Чтоб помнили.
                                   Удар! Чтоб знали.
                                   Но мертвым было некуда упасть,
                                   И мертвые не падали — стояли.

                                   И было страшно, страшно мудрецу:
                                   Сто тысяч пленных умирали стоя.
                                   Он трепетал, и по его лицу
                                   Металось что-то злое и пустое.

                                   И уж потом, когда Омар остыл,
                                   Вела рука нетвердая Омара:

                                    «Язычники могли ударить в тыл,
                                   Ударить неожиданно и яро.
                                   Но Повелитель Мира разгадал
                                   Их замысел коварный и опасный,
                                   И с ближних скал скатились, как обвал,
                                   Неудержимо верные барласы (3).
                                   И крик тоски достиг ушей Орла,
                                   И подивился тот Орел немало.
                                   И кровь индусов по земле текла,
                                   И эту кровь земля не принимала.
                                   И был доволен царь...»

                                                                    И лишь потом,
                                   Как будто невзначай, но деловито
                                   Добавил и о мужестве своем,
                                   Чтоб не было потомками забыто.

                                                            II.

                                   Нет, Повелитель, что ни говори.
                                   Хотя и непонятливы, а рьяны
                                   Придворные историки твои,
                                   Или, как ты зовешь их, дабираны.

                                   В их фолиантах жизнь твоя чиста.
                                   Не зря чернила перьями мутили:
                                   Изъяты щекотливые места.
                                   Уточнены суровости мотивы.

                                   Но все равно пред тем, как умереть,
                                   Ты будешь думать, думать непрестанно:
                                   Жизнь хорошо описана. А смерть
                                   Достойно ли опишут дабираны!

                                   А не напишут ли они потом,
                                   Что ты порой без веских оснований
                                   Жег города, невольниц бил кнутом
                                   И засыпал каналы в Сеистане!

                                   Кто сдержит подлых! Чей суровый меч!
                                   Кто опрокинет в глотки им чернила!
                                   Кто не замедлит руки их отсечь.
                                   Чтоб Величайшей славы не чернили!

                                   А может, истребить их самому!
                                   Кто много знает — тот всегда опасен!
                                   О нет, Властитель, это ни к чему.
                                   Твой гнев несправедлив, твой страх напрасен.

                                   Ты ляжешь в гроб, и полетят года,
                                   И будут падать в землю дабираны,
                                   Но в самых смелых мыслях, никогда
                                   Не назовут Тимура Тамерланом (4).

                                   О, если б все зависело от них —
                                   Ты мог бы истлевать в гробу спокойно...

                                   Я знаю всех историков твоих.
                                   А ты — не всех. Тебе не все знакомы.

                                   И первый, и сороковой ад-дин
                                   Боготворят тебя, дрожа от страха.
                                   Но мы на Повелителя глядим
                                   Бесстрашным взором Ибн Арабшаха!
                                   ----
                                   Сверкнула сабля в лапе палача,
                                   И заалел помост кровавой пеной.
                                   Еще живая голова, стуча.
                                   Скатилась в грязь по каменным ступеням.

                                   Скатилась в лужу чья-то голова,
                                   И мальчику-арабу стало страшно,
                                   И он упал, и закричал: — А-а! —
                                   Пронзительно, тоскливо и протяжно.
                                   ----
                                   И ты взглянул внимательно в народ
                                   Поверх вельмож, лоснящихся от жира,
                                   И ты спросил у стража: — Кто орет?
                                   И страж ответил: — Раб, Властитель Мира!
                                   И он почтительно согнулся: — Псам!
                                   И ты ответил: — Ну его к чертям.

                                   Кричал глашатай, и базар гудел,
                                   И кто-то снова корчился на плахе,
                                   И ты не разглядел, не разглядел
                                   Историка в рабе Ибн Арабшахе.

                                   Не раскусил опасного раба,
                                   А это сделать так нетрудно было!
                                   Знать, от тебя хранила не судьба —
                                   Его сама История хранила...
                                   ----
                                   Он шел в Дамаск через Хорезм и Крым,
                                   Брел по земле, тобой испепеленной,
                                   И плыло солнце жуткое за ним,
                                   И меж камней сновали скорпионы.

                                   Еще дымилась Белая Орда,
                                   Еще Орда стонала Золотая,
                                   Еще чинили стены города.
                                   Проклятьями Хромого поминая...

                                            Плач Ибн Арабшаха

                                    «О Родина! Как до тебя дойти!
                                   Дороги горя, перекрестки пыток...
                                   Длинны безбожно кружные пути,
                                   А все пути прямые перекрыты.

                                   На голове моей горит чалма,
                                   А я иду окольными путями,
                                   А я иду, а я схожу с ума
                                   Среди равнин, усеянных костями.

                                   А я иду, и я уже старик,
                                   И надо мной жара, а сердце стынет.
                                   О, неужели мой последний крик
                                   Потонет в необъятности пустыни.

                                   О Родина, вокруг одни пески,
                                   Здесь каждый дом — прибежище тоски,
                                   Все чуждо мне — деревья и жилища,
                                   Чужие псы, чужие языки
                                   И горькие чужие пепелища.

                                   Как посох мой, я черен стал и худ,
                                   Я сорок лет несу домой из плена
                                   Мою тоску.
                                   Мой гнев,
                                   Мой стыд,
                                   Мой суд,
                                   Мой приговор растлителю Вселенной!..»

                                                          III.

                                   Ты мало знал. Властитель, о Руси,
                                   Но Русь слыхала о тебе немало!
                                   Под блеск косы, звон утренней росы
                                   Она скупым известиям внимала.

                                   Ты на Китай топорщил рыжий ус.
                                   Грозил мечом осману Баязету,
                                   Бил Тохтамыша и Суфи, а Русь
                                   Присматривалась к бойкому соседу.

                                   Без страха Русь глядела на Восток,
                                   Не удивляясь бешенству и силе.
                                   Лишь было ей немного невдомек:
                                   Чего татары там не поделили?

                                   Она внимала россказням купца —
                                   Добытчика презренного металла,
                                   И ходока, и с твоего лица
                                   Туманное сползало покрывало.

                                   Ты спал, ты пил, обгладывал ребро.
                                   Ты в Хазрати-Имам (5) скакал молиться,
                                   А здесь скрипело белое перо
                                   Согбенного седого летописца.

                                   Ты принимал послов из дальних стран,
                                   И их одежда пряностями пахла —
                                   Здесь вспоминали первый караван.
                                   Ограбленный тобой в Мавераннахре (6).

                                   Тебя ласкали: как он смел в бою!
                                   Как сдержан он и в счастье, и в печали!
                                   Здесь вспоминали молодость твою,
                                   О коей дабираны умолчали.

                                         Никоновская летопись

                                    «И бяше от тоя страны Темирь
                                   Старейшины заяикского сын.
                                   Егда ему еще 6о младу сущу,
                                   Он украде овцю у человека.
                                   И бысть постижен он, и много бьен,
                                   И наполы бедру переломиша,
                                   И мняще мртва, поганым псом на снедь
                                   Его с великим повергоша гневом.
                                   Но исцеле он от недуга все ж
                                   И ногу перебитую свою
                                   Железом прекова, и того ради
                                   Темирь-Аксаком прозван был Темирь.
                                   Темирь татарским языком железо,
                                   Аксак — хромець толкуется; и тако
                                   От дел и вещи имя он приял.
                                   Но он по исцелении от ран
                                   Злонравиа не токмо не лишися.
                                   Но паче стал неистовствовать: бысть
                                   Он лют разбойник, и к нему жестоцы
                                   Шли юноши — жестоцы, яко сам.
                                   Егда же бысть числом их яко сто —
                                   Темиря нарекоша атаманом;
                                   Егда же тысящу мужей стяжа
                                   Князем зваху его».

                                   А дабираны, пышный слог любя,
                                   Тебя именовали Сводом Веры!
                                   Да, неприглядным было у тебя
                                   Начало политической карьеры.

                                   Подумать только: ты украл «овцю»!
                                   Ты не гнушался и овцою даже!
                                   Нет, не к лицу такому молодцу
                                   Попасться на такой ничтожной краже.

                                   Подумать только: брошен «псом на снедь»!
                                   И «наполы бедру переломиша»!
                                   Из-за курдючной чуть не умереть...
                                   Признайся: никудышная афиша.

                                   Ни махонькой медали, ни креста,
                                   И даже кое-что гораздо хуже:
                                   Обидная примета — хромота
                                   И прозвище обидное к тому же.

                                    «Хромой! Хромой! Наказан за разбой!
                                   У вдов несчастных овцы умыкает!..»
                                   Сегодня с репутацией такой
                                   Завоеватели не начинают.

                                                          IV.

                                   Я слышу, как убитые не спят.
                                   Как женщины рыдают на рассвете.
                                   Как дабираны перьями скрипят
                                   Хвалу очередной твоей победе.

                                   Они спешат, им выдан жесткий срок.
                                   Им не хватает дня, им мало ночи.
                                   В их фолиантах Запад и Восток
                                   Необозримым пламенем клокочут.

                                   В тиши ханак, под пологом шатра
                                   Они упрямо жгут прямые свечи
                                   И в пыльных худжрах мерзнут до утра,
                                   Чтоб память о тебе увековечить.

                                   Короток срок цветенья у травы.
                                   Недолго человек живет на свете...
                                   Так, значит, всё? Свидетели мертвы?
                                   И дабиран — единственный свидетель!

                                   Трава степей тревожно шелестит,
                                   Тоска веков повисла на ракитах.
                                   Я — человек, который был убит,
                                   Я говорю от имени убитых.

                                   Я размыкаю мертвые уста,
                                   Вот голос мой — он стонет и тоскует,
                                   Вся для него Вселенная пуста.
                                   Пока в ней правда не восторжествует.

                                   Зажгите резкий, беспощадный свет
                                   И подавите трепетные вздохи.
                                   Я над землей вздымаю свой скелет
                                   Как главное свидетельство эпохи!

    ***********
    1. Так назывались сочинения, в которых придворные историки описывали походы Тимура.
    2. На Востоке при письме употребляли тростниковые перья.
    3. Барласы - отуреченный монгольский род, выходцем которого был Тимур.
    4. Тамерлан (перс. «Тимур-ланг») - Тимур-хромец, прозвище, данное завоевателю простым народом.
    5. Мечеть в Шахрисябзе, родном городе Тимура.
    6. Мавераннахр (Междуречье) - пространство между Амударьей и Сырдарьей.

                                                 КАРАГАЧ

                                   Я полз по склону, тело волоча.
                                   В глухую пропасть скатывались камни.
                                   Я полз по склону в поисках ручья,
                                   Сухой гранит царапая ногтями.

                                   И словно шар земной, была кругла
                                   В туманном небе крона голубая,
                                   И острие шершавого ствола
                                   В нее вонзалось, словно ось земная.

                                   И карагач был символом земли...
                                   С чего бы это! Что со мною сталось)
                                   Ведь я считал, что все слова мои
                                   В двадцатом веке на песке остались.

                                   Еще людей опутывает страх
                                   И Азия в огне монгольских распрей,
                                   Еще земля стоит на трех китах,
                                   Еще Амударья впадает в Каспий,

                                   Еще я сам бежавший раб — и все ж
                                   Был карагач, плывущий надо мною,
                                   На глобус удивительно похож
                                   Своим стволом и кроной голубою.

                                   И я лежал, и странно забывал,
                                   Что я обязан этой ночью серой
                                   Перевалить орлиный перевал,
                                   Чтобы ползти на родину, на север.

                                   И надо мной бесшумно шла сова,
                                   И я прикрыл слабеющие веки...
                                   Я вспоминал далекие слова.
                                   Забытые в четырнадцатом веке.
                                   ----
                                   На теплый ствол легла моя рука.
                                   Я подтянулся к дереву, потея,
                                   И уронил в прохладу родника
                                   Огромное истерзанное тело.

                                   ...Три всадника за мной несутся вскачь.
                                   Все ближе пики,
                                   Ближе,
                                   Ближе,
                                   Ближе!!!
                                   О карагач, высокий карагач.
                                   Что ты хотел бы от меня услышать!

                                   Я не монгол, не турок, не араб,
                                   Я даже, наконец, не мусульманин.
                                   Я сам не знаю, кто.
                                   Я просто раб.
                                   Бежавший раб,
                                                           я на чужбине ранен.

                                   Я раб, на лбу моем горит тамга,
                                   Я не могу свое припомнить имя.
                                   Свобода, словно пламя очага.
                                   Так горяча и так неуловима.

                                   Но я забыть, забыть я не могу
                                   То, что другие в рабстве забывали —
                                   Ель на сухом песчаном берегу
                                   И ночи на хрустящем сеновале.
                                   ----
                                   И я заснул. Молчали соловьи.
                                   И я заснул. Вдали гроза шумела.
                                   Был карагач.
                                   Он волосы мои
                                   Шершавой веткой гладил неумело.

                                   Он говорил:
                                   — Не надо никуда.
                                   Ты там найдешь не дом, а пепелище
                                   Здесь горный воздух, горная вода,
                                   Здесь много солнца и найдется пища.

                                   Переступи же дружеский порог,
                                   Все для своей души за ним откроешь.
                                   Вот лист зеленый — верности залог.
                                   Возьми его — и сердце успокоишь.
                                   ----
                                   Я молча приподнялся на локтях.
                                   Вставало солнце где-то за горами.
                                   А воздух олеандрами пропах.
                                   Ворчал родник, зализывая раны.

                                   Зализывал ранения мои,
                                   Боль унося на горную дорогу,
                                   И в голосе целительной струи
                                   Сочувственная слышалась тревога.

                                   И я увидел в предрассветной мгле
                                   Ту глубину, откуда ночью выполз,
                                   И домик, прилепившийся к скале,
                                   И пятачок травы — овечий выпас.

                                   И проклял я себя и этот дом,
                                   И я подумал: что со мною будет!
                                   Я полз на карагач, забыв о том,
                                   Что у деревьев здесь гнездятся люди.

                                   Уйти. Уйти! За скалы уползти.
                                   Стать неприметным камнем придорожным!
                                   ... Я лист увидел на своей груди
                                   И задремал — тревожно, осторожно.
                                   ----
                                   Я задремал — рассудку вопреки.
                                   А карагач манил кого-то веткой,
                                   И вот — прикосновение руки.
                                   Берущей лист с моей одежды ветхой.

                                   И ужас подымавшийся пресек,
                                   И я пресек последний приступ рвоты,
                                   И я услышал: — Кто ты, человек!
                                   Так у меня она спросила: — Кто ты!

                                   Худым плечом от солнца заслоня,
                                   Она ждала, она ждала ответа,
                                   И было все впервые для меня,
                                   Впервые было для меня все это —

                                   Впервые моего касались лба
                                   Так мягко, как трава на сеновале,
                                   И человеком беглого раба
                                   За двадцать лет впервые называли,

                                   Впервые от меня не ждали лжи
                                   Глаза, коричневые и незлые,
                                   И женское лицо без паранджи
                                   Так близко тоже видел я впервые...
                                   ----
                                   Меня слепило желтым светом дня.
                                   Меня ночами синими знобило,
                                   Но к очагу перетащить меня
                                   У девушки отваги не хватило.

                                   Там умирал старик. Совсем старик.
                                   Седой старик. Ее седое горе.
                                   Чтоб не платить за поле и арык,
                                   Сто лет назад он перебрался в горы.

                                   Шел год за годом, словно день за днем,
                                   Все сверстники его поумирали,
                                   А он махал тяжелым кетменем,
                                   Глухой гранит в песок перетирая.

                                   Он виноград сажал, баранов пас,
                                   Но сам кормился лишь овечьим сыром
                                   И раз в году, поднакопив запас,
                                   Носил в кишлак плоды своих усилий.

                                   Гремели бубны, тренькал что-то саз.
                                   Он глох и слеп в крутом базарном гаме,
                                   Но в горы девяносто девять раз
                                   Он возвращался с медными деньгами.

                                   Никто не знал, откуда он и кто,
                                   Он вызывал презрение и жалость,
                                   Над ним смеялись нищие зато
                                   В его лачуге меди прибавлялось.

                                   И, наконец, пересчитав деньгу,
                                   Перевязал мешок худой бечевкой
                                   И в сотый раз вернулся к очагу
                                   С четырнадцатилетнею девчонкой.

                                   Он вжился в камни, вжился в тишину,
                                   В сквозные дыры своего халата.
                                   Сто лет копил он деньги на жену.
                                   Но накопил, пожалуй, поздновато.
                                   ----
                                   Вот риса горсть и винограда гроздь.
                                   Снег на вершинах чист и воздух замер.
                                   Под небом выздоравливает гость
                                   И умирает в хижине хозяин.

                                   Он умирал на редкость тяжело.
                                   Он тосковал и обливался потом —
                                   Его в предсмертных судорогах жгло
                                   В его судьбе несбывшееся что-то.

                                   Он зарывался пальцами в чалму
                                   И звал жену, и замолкал устало.
                                   Она бросалась в хижину к нему
                                   И камнем у постели застывала.

                                   А он тянулся к девичьей груди,
                                   А он искал дрожащие колени,
                                   А он рычал надтреснуто:
                                   — Приди...
                                   И засыпал со вздохом сожаленья.

                                   Она металась между мной и им,
                                   И он слабел, а я крепчал под небом.
                                   Он посылал проклятия живым —
                                   Я наслаждался воздухом и хлебом.

                                   И вот, когда нелепой жизни нить
                                   Тупые ножницы пережевали,
                                   Я встал, чтобы его похоронить —
                                   Без слез, без сожаленья, без печали.
                                   ----
                                   Кто умер — мертв, а кто остался жив —
                                   Трудись,
                                                  чтоб жить и радоваться мигу.
                                   Вот почему, лопату отложив,
                                   Я в руки взял тяжелую мотыгу.

                                   Как был он скользок, желтый черенок,
                                   До блеска отшлифованный руками!
                                   Я бил мотыгой землю, а у ног
                                   Веселые кузнечики порхали.

                                   Я камень бил железом кетменя,
                                   И камень подавался, шли недели,
                                   Но избегала девушка меня
                                   И на мою мотыгу не глядела.

                                   И недвижимо думала — о чем!
                                   Как догадаться мне на расстоянье...
                                   Весь день сидела молча над ручьем,
                                   Как синее немое изваянье.

                                   Когда же траурной одежды цвет
                                   Сливался с синим цветом ночи горной.
                                   Ее сухой согбенный силуэт
                                   Плыл к опустевшей хижине покорно.

                                   Я ночью приходил под карагач
                                   И падал, широко раскинув руки,
                                   И не давал заснуть мне скорбный плач
                                   Ее нечеловеческие муки.
                                   ----
                                   И я ушел.
                                   Что мог сказать я ей!
                                   Угрюмо приволакивая ногу,
                                   Я в ночь ушел, но через десять дней
                                   Пришел назад, чтобы спросить дорогу.

                                   Дорога у меня была одна,
                                   Я знал ее,
                                                     она вела на север,
                                   Я лгал своей дороге, мне нужна
                                   Была земля, которую засеял.

                                   И вот она, последняя скала,
                                   И я, сгибаясь под тяжелой ношей,
                                   Я к дому подошел, и два орла
                                   Взлетели на утес, быльем поросший.

                                   И на мою ладонь, где пот и пыль.
                                   Легла ладонь горячая, сухая,
                                   И я услышал губы: — Где ты был!
                                   И я швырнул к ногам ее архара —

                                   Как будто кончил самый тяжкий труд;
                                   И вдруг меня предчувствие пронзило,
                                   И я услышал: Как тебя зовут?
                                   Так у меня любимая спросила,

                                   И сквозь туман еще услышал: — Джан...
                                   И что-то в глубине моей забилось,
                                   И задохнулся я и вспомнил: — Ждан!
                                   И подо мной земля остановилась.
                                   ----
                                   Вот тишина, которой нет конца.
                                   Вот карагач над родником прохладным.
                                   Вот доброта открытого лица
                                   С пленительным загаром шоколадным.

                                   Вот глубина, которой нету дна.
                                   Вот высота, которой нету неба!
                                   И между ними — свет и крутизна,
                                   И между ними — голос человека.

                                   О, между высотой и глубиной
                                   Как много умещается пространства —
                                   И лепет трав, и ледники, и зной,
                                   И женское святое постоянство.

                                   О, между ними женщина! Она
                                   Уводит нас с дороги испытаний
                                   В тот непонятный мир, где глубина
                                   И высота меняются местами.
                                   ----
                                   Был храп и потной силы торжество,
                                   И хлесткий свист кривого ятагана —
                                   Так я впервые увидал его,
                                   Я увидал впервые Тамерлана.

                                   Он, собственно, еще не Тамерлан,
                                   Еще не хром, рука не перебита
                                   И не страшна вселенским городам
                                   Его немногочисленная свита.

                                   Вот Тамерлан в неполных двадцать лет,
                                   С лицом, кровоточащим от царапин,
                                   Без бороды и кое-как одет —
                                   Он никого пока что не ограбил.

                                   Вот я лежу, я, связанный, у ног,
                                   Лежу у ног бессильный, недвижимый,
                                   И над моим лицом его сапог —
                                   В грязи, в пыли, в крови моей любимой.

                                   И никогда уже я не пойму,
                                   Как он нашел меня, откуда вышел,
                                   Откуда он возник и почему
                                   Его шагов я сразу не услышал.

                                   Там, дальше, нукер. Я убил его,
                                   И душит горло гнев острей аркана —
                                   Да, я успел убить, но не того,
                                   Я на земле оставил Тамерлана.

                                   Вот надо мной его гортанный бас.
                                   Он, уцелевший, выживший, живучий,
                                   Убьет меня еще сто тысяч раз —
                                   Лишь потому, что мной упущен случай.
                                   ----
                                   Мне не забыть вовеки этот час.
                                   Пусть рухнут горы, пусть иссохнут реки,
                                   Пусть я умру еще сто тысяч раз —
                                   Мне этой смерти не забыть вовеки.

                                   О, как веревка путалась в ветвях!
                                   О, как палач в бессильной злобе трясся!
                                   О, как скрипела ругань на зубах
                                   Взбесившегося желтого барласа!

                                   Он лез, шипя.
                                   Освобождать аркан,
                                   Но карагач швырял его на камни.
                                   Он сучья сек! Но по его рукам
                                   Бил карагач колючими суками.

                                   Когда ж все это мне не помогло
                                   И я повис —
                                                          я, связанный, над миром,
                                   И гибель обожгла мой серый лоб —
                                   Вдруг ветка, затрещав, переломилась.

                                   И я упал, огромен и тяжел.
                                   И я упал, и камни загудели.
                                   И я упал, и красный гул пошел
                                   По всей земле от этого раденья.

                                   Опять аркан, опять сухой рывок,
                                   Круги в глазах, все перекосилось,
                                   Кровь от горла хлынула в висок —
                                   Но ветка пополам переломилась.

                                   Опять аркан, и я опять повис,
                                   Я смерть уже зову к себе, как милость,
                                   Уйти туда, где смолкнут боль и свист —
                                   Но ветка у ствола переломилась.

                                   И мой убийца, желтый, как пески,
                                   Тянул аркан, мотая мокрой мордой,
                                   И обрывались с грохотом суки,
                                   И падал я, пока еще не мертвый.

                                   Так между высотой и глубиной
                                   Вселенская жестокость бесновалась,
                                   Так рушилась земля, так надо мной
                                   Земная ось сурово обнажалась.

                                              Слово после смерти

                                   Я вижу — высота по мне скорбит.
                                   Я слышу—в глубине скулят шакалы
                                   Да, я убит. Впервые им убит.
                                   Пусть по земле прокатятся обвалы!

                                   Пусть пролетит неистребимый крик
                                   По всем степям, посевам и барханам!
                                   Восстаньте, тюрк, афганец и таджик!
                                   Здесь я убит впервые Тамерланом.

                                   О карагач, мой кров, мой меч, мой щит,
                                   Ты честно не покинул поле боя.
                                   Но я убит. Я все равно убит.
                                   Зачем же ты пожертвовал собою?

                                   Прости меня, о дерево, прости
                                   За то, что не сумел тебя спасти.

                                   Там, дальше, нукер. Я убил его.
                                   И режет горло гнев острей аркана —
                                   Да, я успел убить, но не того,
                                   Я на земле оставил Тамерлана.

                                                      САРАНЧА

                                   О степь степей, как твой простор широк!
                                   Сто долгих дней трясемся мы в походе,
                                   Но словно в землю жаркую сурок.
                                   Он от меня уходит и уходит.

                                   Как будто знает, что сто дней назад
                                   Мой караван из Индии вернулся,
                                   И, не найдя ни жен своих, ни чад,
                                   Я не упал —
                                                       я только ужаснулся.

                                   Я трижды обошел сожженный дом,
                                   Осколки блюд, куски садовых лестниц
                                   И над своим растоптанным гнездом
                                   Я клятву дал насильника повесить.

                                   Нет, я не стал отстраивать жилье,
                                   На старом чекмене чинить заплаты
                                   Нет, я не стал — все золото мое
                                   Я переплавил на мечи и латы.
                                   ----
                                   Была весна на редкость горяча.
                                   На редкость рано Мир Коварных ожил —
                                   Плел сети каракурт, а саранча
                                   Меняла кожу — да, меняла кожу.

                                   Она кипела в трещинах камней.
                                   Кишмя кишела в ямах и провалах.
                                   Взбиралась на копыта лошадей —
                                   Я наблюдал за нею на привалах.

                                   Она меняла кожу, форму, цвет,
                                   Она росла, росла и разрасталась,
                                   И после каждой линьки на обед
                                   Ей много больше пищи полагалось.

                                   Была весна светла и горяча.
                                   Дрожала степь холодной нервной дрожью
                                   И с хрустом пировала саранча —
                                   Она росла, она меняла кожу.
                                   ----
                                   О степь степей, ты, как гранит, тверда.
                                   След на твоей груди — не след на саже,
                                   Но те следы я видел без труда.
                                   Он заметать их не пытался даже.

                                   Он, словно смерч, шел впереди меня.
                                   Пожары оставляя за собою.
                                   Как торопил я гневного коня!
                                   Как уворачивался он от боя!

                                   Уже я слышал, где вчера он был,
                                   Уже я знал, где он сегодня рыщет
                                   Я приходил туда и находил
                                   Лишь новый след: слепое пепелище.

                                   Он в рабство уводил детей и жен,
                                   И девушек, и наслаждался ими.
                                   Жил грабежом, кормился грабежом
                                   С сообщниками гнусными своими.

                                   Он был неуловим, ему везло,
                                   А на меня усталость надвигалась;
                                   Число его сообщников росло,
                                   Меж тем как у меня не прибавлялось.

                                   Как быстро те, кто не убит, не взят,
                                   Забыли блеск неумолимой стали —
                                   Пастухи искали новых стад,
                                   Вдовцы седые новых жен искали.
                                   ----
                                   Она ползла, как воплощенье зла,
                                   Сминая на степи весенний праздник,
                                   Она меняла кожу и ползла —
                                   Неотвратимо и однообразно.

                                   Над ней метались голуби, крича,
                                   И соколы косились с опасеньем,
                                   И если степь — луна, то саранча
                                   Ползла по ней, как лунное затменье.

                                   Она ползла, обгладывая степь,
                                   Она ползла в дымящиеся дали,
                                   И обнажались залежи костей,
                                   И на корню деревья засыхали.

                                   Так где вы, люди! Или вы мертвы!
                                   Идите в степь, навстречу ей идите,
                                   Ей на пути выкапывайте рвы,
                                   Гоните скот, топчите, жгите!

                                   ...Был горизонт неумолимо пуст.
                                   Весна кончалась. Начиналось лето.
                                   И только леденящий душу хруст
                                   Был на слова мои ответом.

                                   Она ползла — днем, вечером, в ночи.
                                   Бескрылая, она копила силы,
                                   И в ней повадки взрослой саранчи
                                   Прорезались, как на спине надкрылья.
                                   ----
                                   Они сожгли мой дом вдесятером,
                                   Но ветер в степь занес разбоя вирус,
                                   И вирус размножался — с каждым днем
                                   Все больше их и больше становилось.

                                   Ему везло, неслыханно везло,
                                   И по степи ползли дурные вести —
                                   Число его сообщников росло,
                                   Их, может, сто, а может быть, и двести.

                                   Он уходил по-прежнему, как тень,
                                   Как филин от тревожного набата.
                                   Я шел за ним — а было, между тем,
                                   Мне больше смысла повернуть обратно.

                                   Но мчались сорок спутников моих,
                                   ураган, как свист январской вьюги —
                                   Я мог вполне надеяться на них,
                                   На их сердца, на сабли и кольчуги.

                                   И вот на склонах горного хребта
                                   Он вдруг раздумал подниматься выше,
                                   И час настал нам биться, и тогда
                                   Он из ущелья сам навстречу вышел.

                                   И в этот миг смутился разум мой,
                                   И грудь мою отчаянье терзало.
                                   Когда тугой сверкающей змеей
                                   Его орда на волю выползала.

                                   И впереди на огненном коне,
                                   Пригнувшись к гриве, заревом летящей,
                                   Мой страшный враг скакал навстречу мне —
                                   Уже не призрачный, а настоящий.

                                               Слово после смерти

                                   И дрогнул мир, и раскатился страх,
                                   И пали ниц степные злаки,
                                   Когда изобразились на крылах
                                   Зловещие магические знаки (1).

                                   И солнце вдруг померкло надо мной —
                                   То к солнцу взмыла насекомых стая,
                                   Полнеба заслонившая собой.
                                   Шипящая, шуршащая, густая.

                                   Теперь вопите, раздирая рты.
                                   Зовите в избавители пророка —
                                   Она сожрет и травы, и кусты,
                                   И карагач у вашего порога.

                                   Теперь гремите ложками в тазы
                                   В надежде, что ее заставит это,
                                   Не тронув винограда и сабзы,
                                   Перелететь на яблони соседа.

                                   Молитесь! Буря да услышит вас.
                                   Никто вам, кроме бури, не поможет —
                                   Вы упустили тот счастливый час,
                                   Когда она еще меняла кожу.

    ***********
    1. Пятна на крыльях саранчи на Востоке считались магическими.

                                                       ЧИРЧИК

                                   Как выбивался в люди Тамерлан!
                                   Вопрос, по-моему, немаловажный:
                                   Царем и в те лихие времена
                                   Мог стать разбойник далеко не каждый.

                                   Теперь и вовсе это мудрено,
                                   И знать Тимура счастливые числа
                                   Для некоторых лиц не лишено
                                   Немалого практического смысла.

                                   Спешу их любопытство утолить.
                                   Итак, вам нужен дядя для начала,
                                   К которому б на службу поступить
                                   Особенных хлопот не составляло.

                                   К тому же дядя должен быть в летах.
                                   Он добр и сед, кончает жизни повесть
                                   И вашу шайку кормит не за страх —
                                   Как дяде полагается, за совесть.

                                   Но как-то раз, сказав ему «бонжур»,
                                   Вы узнаете от бедняги старца,
                                   Что хан монгольский, сам Кутлуг-Тимур
                                   Идет на вас — не с тем, чтобы брататься.

                                   Вы тут же произносите «адью»
                                   И, смыв вином слезу мужского горя,
                                   Ведете шайку бодрую свою
                                   На службу к кровожадному монголу.

                                   Кутлуг-Тимур, конечно, тот же час
                                   Вам Шахрисябз пожалует за это —
                                   Да, не стесняйтесь, дядин Шахрисябз
                                   С принадлежавшим дяде вилайетом (1).

                                   Сам дядя, как ни горько, примет смерть...
                                   Всем дядям остальным намек отменный,
                                   Какая сласть племянником иметь
                                   Грядущего Властителя Вселенной.

                                   Затем Кутлуг-Тимур покинет свет,
                                   Наследником Ильяс-Ходжу оставив.
                                   Ну вот, у вас свой дом и вилайет —
                                   Краеугольный камень вашей славы.
                                   Откажетесь от роли протеже,
                                   А ежели захочет поживиться
                                   Ильяс-Ходжа, то этому ходже
                                   Вы можете уже не подчиниться.

                                   Конечно, дать монголу по зубам
                                   Непросто с малочисленною бандой,
                                   Но руку помощи протянет вам
                                   Эмир Хусейн, правитель Самарканда.

                                   А чтоб упрочить доблестный союз,
                                   Вы, как Ромео, влюбитесь мгновенно
                                   И примете обеты брачных уз
                                   С Ульджай Туркан-ага, сестрой Хусейна.

                                   Пускай она коса на левый глаз
                                   И вот уже лет пять, как не девица, —
                                   По-мусульмански вы еще не раз
                                   Вполне законно сможете жениться.

                                   Зато Ильяс-Ходжа, заклятый враг,
                                   Четыре года никаких движений!..
                                   Как ни крути — большое дело брак
                                   Из политических соображений.
                                   ----
                                   Не без ухабов и великих путь.
                                   Позвольте же моей бестактной музе
                                   Хотя бы в двух словах упомянуть
                                   О неожиданном одном конфузе.

                                   Я начинаю. Дело было так:
                                   Хоть и помалкивал четыре года,
                                   Но примириться все ж не мог степняк
                                   С усекновением своих доходов.

                                   И вот на берегу реки Чирчик,
                                   Импровизированном поле брани,
                                   Сошлись бойцы, чтобы с подмогой пик
                                   Закончить спор о ежегодной дани.

                                   Как славно гарцевал Ильяс-Ходжа,
                                   Игриво изгибаясь в пояснице!
                                   Как на затылке прыгала, дрожа,
                                   Засаленная жесткая косица!

                                   Высокомерно ухал барабан
                                   В шеренгах Тамерлана и Хусейна.
                                   И отпустил поводья Тамерлан!
                                   И все смешалось в смертной карусели.

                                   А что Чирчик! А он разлился. Да!
                                   Он берег окатил шальной волною.
                                   Весь ил береговой его вода
                                   Размолотила в месиво сплошное.

                                   О ужас лошадиной тесноты!
                                   Храпели кони, сталкиваясь грудью.
                                   Скользили и садились на хвосты,
                                   И под копыта сваливались люди.

                                   Хлестали по глазам фонтаны брызг,
                                   И била грязь в запекшиеся губы,
                                   И чей-то крик, и чей-то жалкий визг,
                                   И чей-то стон слились в предсмертном гуле.

                                   И Тамерлан бежал!
                                   Бежал, Чирчик!
                                   Он, позабыв о войск своих остатке,
                                   В ночную степь пустился напрямик —
                                   Лицом к Амударье, спиною к схватке.

                                   Он бил коня, и конь изнемогал.
                                   Он клял коня и мчал, страшась расплаты.
                                   Лишь на четвертый день Хусейн догнал
                                   Уснувшего союзника и брата.
                                   ----
                                   Что закручинился, беспутный Чир (2)!
                                   Наполовину русло обмелело!
                                   Небось, боишься, что хромой эмир
                                   Тебе еще припомнит это дело!
                                   Ах, как ты прав, дружище, как ты прав!
                                   Ведь ежели послушать дабиранов,
                                   Так только твой непостоянный нрав
                                   Повинен в неудаче Тамерлана.
                                   Ты слышишь, как сплоченною гурьбой,
                                   Спасая репутацию кумира,
                                   Они твердят, что ил презренный твой
                                   Стреножил насмерть конницу эмира!
                                   Что ж, дабиранов можно и понять.
                                   И впрямь: куда деваться им, родимым,
                                   Когда приказано не допускать,
                                   Чтоб стал Непобедимый победимым.
                                   Но вот представь: шестьсот уплыло лет,
                                   Тех дабиранов нет давно в помине,
                                   А дабиранский главный аргумент
                                   Хождение имеет и поныне-
                                   То там, то сям, то в книгах, то в статьях —
                                   Гуляет их высказываний эхо:
                                   Тимур-де воевал на лошадях,
                                   А грязь для лошадей всегда помеха.
                                   Как будто бы и простенькая ложь,
                                   А до сих пор никто не догадался,
                                   Что и монгольский хан в сраженьях тож
                                   Не на своих двоих передвигался!

    ***********
    1. Владение, округ.
    2. Чирчик — уменьшительное от Чир.

                                             АБУ-БЕКР КЕЛЕВИ

                                   Ну кто еще вчера подумать мог,
                                   Что врал Хусейн, на пиршествах вояка,
                                   Когда кричал, что через наш порог
                                   Не переступит ни одна собака?

                                   Или слыхали мы не от него.
                                   Что хан монгольский ищет нашей дружбы,
                                   Боится нас
                                                      и более того —
                                   Готов к Хусейну поступить на службу?

                                   Бега, охота, каждый день пиры;
                                   Поставить стены мы его молили.
                                   Но, очевидно, винные пары
                                   Его последний разум помутили.

                                   И он забыл уроки старины.
                                   Он позабыл в дворца угаре сизом,
                                   Что стены Самарканда сметены
                                   Не кем-нибудь — монголами, Чингизом.

                                   Пока он врал, советчиков карал,
                                   Заботился о пище и гареме —
                                   Ильяс-Ходжа отряды собирал
                                   И кишлаки окрестные горели.
                                   ----
                                   Да, эта весть, как меч, сверкнула над
                                   Толпою обезумевшего люда,
                                   И вздрогнул город, город Самарканд,
                                   И зашатались пыльные верблюды.

                                   Да, эта весть сверкнула, как палаш
                                   Ильяс-Ходжа на будущей неделе
                                   Ворвется в беззащитный город наш,
                                   Лишенный войска, стен и цитадели.

                                   Ревели дети, выли старики.
                                   Калеки из убежищ выползали,
                                   Купцы вязали спешные тюки
                                   И разбегались в панике базары.

                                   Но я, трепальщик хлопка Келеви,
                                   Я говорю: в оружии спасенье!
                                   Пусть захлебнемся в собственной крови
                                   Перед врагом не станем на колени.

                                   Довольно нам таиться по углам.
                                   Наш час настал — к оружью, сербедары (1)!
                                   Врывайтесь за мечами к богачам.
                                   Их сундуки вскрывайте и амбары!

                                   Пускай клянут, пускай в лицо плюют,
                                   Пусть призывают всех небес немилость
                                   Нас оправдает тот верховный суд,
                                   Который править будет справедливость.

                                   Вперед же, братья! Помните, что мы
                                   Зовемся висельниками недаром.
                                   Спасем жилища наши от чумы.
                                   Ответим дружно на удар ударом,

                                   И то, что непосильно для владык.
                                   Быть может, совершит трепальщик хлопка!..
                                   На мой призыв, на мой великий крик
                                   Сначала оборачивались робко.

                                   Потом он был подхвачен, он крепчал —
                                   Из уст в уста, от кузнеца к поэту,
                                   И, наконец, три раза прокричал
                                   Его веселый медник с минарета.
                                   ----
                                   Да, мы достойно встретили его.
                                   Он будет помнить встречу до могилы.
                                   Мы все проходы, кроме одного.
                                   Камнями и дрекольем заложили.

                                   А он сопротивления не ждал,
                                   Считал, что баз правителя мы слабы,
                                   И в город, раскаленный, как мангал,
                                   Влетел со стороны Афрасиаба (2).

                                   Но вдруг погасли острые мечи
                                   И огласился город воплем диким —
                                   С деревьев, с крыш, каменья, кирпичи
                                   Обрушились на головы бандитов.

                                   Свистели стрелы, всадников разя,
                                   Вопили уцелевшие безбожно —
                                   Вперед нельзя, и в сторону нельзя,
                                   И повернуть обратно невозможно.

                                   Так их хлестал камней смертельный град,
                                   И вот они в смятении великом
                                   По трупам павших бросились назад,
                                   Топча друг друга и бросая пики.
                                   ----
                                   Так победили. Так мы взяли власть.
                                   Когда еще найдется в этом мире
                                   Страна, которая бы обошлась
                                   Без короля, царя или эмира?

                                   Мы обошлись. Мы властвовали год.
                                   Наш первый блин не получился комом
                                   Впервые в том году познал народ,
                                   Что значит жить по собственным законам.

                                   Он властвовал, крепчая с каждым днем,
                                   Он, став себе единственным владыкой,
                                   Забыл о повелителе своем,
                                   Монголами разбитом на Чирчике.

                                   Но, очевидно, мы не в добрый час
                                   Забыли Тамерлана и Хусейна —
                                   И вот они погожим днем весенним
                                   Пришли сказать, что помнили о нас.

                                   Они пришли, конечно, не вдвоем.
                                   Мне было видно с крепостного вала,
                                   Как солнце угасающим лучом
                                   На латах изукрашенных сверкало.

                                   Да, наши силы не были равны
                                   Их до зубов вооруженной силе,
                                   Но, очевидно, помнили они,
                                   Как мы гостей незваных угостили.

                                   Когда окутались пространства мглой.
                                   Примчал гонец с коротким взглядом вора
                                   Сказать нам, что правитель наш былой
                                   Нас приглашает на переговоры.

                                   И было столько лжи в чертах лица
                                   И столько страха в вороватом взгляде,
                                   Что мы решили, отослав гонца,
                                   Готовить город к длительной осаде.

                                   Так было решено.
                                   Но в ту же ночь,
                                   Как тень, пришел другой — гонец Тимура
                                   С известьем, что Хромой готов помочь
                                   Содрать со своего собрата шкуру,

                                   И если мы согласны, то должны
                                   Придти к Хусейну на переговоры.
                                   Мы будем тайно вооружены
                                   Бесчестному правителю на горе.

                                   Ночь напролет держали мы совет:
                                   С каким ответом слать гонца к Тимуру!
                                   Нет, мы не слишком обольщались,
                                   Нет,
                                   Мы знали хищную его натуру.

                                   Но не могли забыть мы и того,
                                   Что не всегда он был бандитом ярым,
                                   Что в дни безусой юности его
                                   Он был как будто близок к сербедарам...

                                        Слово после смерти

                                   Ни света трав, ни шелеста воды.
                                   Сомкнулась тьма и умер ветер.
                                   Вино и кровь стекают с бороды
                                   На землю, пахнущую смертью.

                                   Не зря он щурил желтые глаза.
                                   Склоняя к пиале кумган зеленый.
                                   Не зря его проклятая буза
                                   Казалась мне то горькой, то соленой.

                                   Проклятье породившему змею!
                                   Проклятье породившему коварство!
                                   Не просто жизнь я потерял свою —
                                   Народное погибло государство.

                                   Проклятье мне, поверившему в ложь,
                                   Проклятие на море и на суше —
                                   Я обнажил перед тираном душу,
                                   Когда из ножен рвался нож.

    ***********
    1. Сербедары («висельники») — участники народного антитиранического движения в Средней Азии и Иране.
    2. Афраснаб — древнее городище Самарканда. Во времена Тимура здесь располагалось уже городское кладбище.

                                                    КЕЙХОСРОВ

                                   Я — Кейхосров, я черен, как земля.
                                   Я — Кейхосров,
                                                              владетель Хуталяна.
                                   Вы обо мне слыхали! Это я
                                   Прикончил на охоте Казагана.

                                   Он возомнил себя, спесивый бек.
                                   Единственным владыкой Междуречья,
                                   Но я переломил ему хребет,
                                   И умер он от этого увечья.

                                   Он был увешан с головы до пят
                                   Брильянтами и жемчугом,
                                                                                 как небо!—
                                   Я завернул его в дрянной халат
                                   И выбросил шакалам на потребу.

                                   Зови меня убийцей! Я привык
                                   К увесистому этому прозванью.
                                   Я потрошу заносчивых владык,
                                   Хотящих встать над равными по званью.

                                   Они меня боятся, как огня,
                                   Ждут от меня удара и подвоха.
                                   Я — Кейхосров! Тебе не нравлюсь я!
                                   Но что поделать, такова эпоха!

                                   Пока я независим и силен,
                                   Он мне в подарок волокет рабыню,
                                   А встанет завтра надо мною он —
                                   Прощай, башка, не вспомнишь, как рубили.

                                   Я Кейхосров! Я черен, как земля.
                                   Я не верблюд, не горлинка, не серна.
                                   Вы обо мне слыхали.
                                   Это я
                                   Прирезал в Балхе глупого Хусейна.

                                   Балх осадил рассерженный Хромой —
                                   Не поделили золота и власти.
                                   Я приволок Хусейна, бросил:
                                                   — Мой?
                                   И Тимурленг кивнул мне в знак согласья.

                                   Силен мужик! Хусейна братом звал.
                                   Детишек мастерил с его сестрою,
                                   А превосходство в силе доказал —
                                   И подарил беднягу Кейхосрову.

                                   Я сгреб Хусейна в свой стальной кулак
                                   И рыхлое слабеющее тело
                                   Пырнул кривым ножом,
                                   Пырнул,
                                                  да так,
                                   Что кровь на три сажени засвистела.

                                   Ах, Тимурленг, коварная змея,
                                   Теперь и он на трон нахрапом рвется.
                                   Наверно, и его повешу я —
                                   Мне больше ничего не остается.
                                   ----
                                   Потрепан мой походный балаган.
                                   Вон у Хромого: не шатер — хоромы!
                                   Зато в моем волосяной аркан
                                   Давным-давно хранится для Хромого.

                                   Немногочисленны войска мои.
                                   Вон у Хромого: счесть их невозможно!
                                   Зато мои где хочешь утаить
                                   От глаз Хромого я смогу надежно.

                                   Кипит буза в замызганном котле.
                                   Трещат в огне колючки саксаула.
                                   Чадит баран на жирном вертеле,
                                   Дурманит обонянье караула.

                                   Спит женщина —
                                                                 ее я уморил.
                                   Не дождалась ни хмеля, ни кебаба.
                                   Спит, как сурок,
                                                                 меж тем как в этот мир
                                   Не для того, чтоб спать, приходит баба.

                                   А я поем.
                                   Я должен быть здоров.
                                   Я съем барана этого, наверно:
                                   Не далее, чем завтра, Кейхосров
                                   В смертельной схватке встретит Тимурленга.

                                   Сначала в этот бой пойдет Суфи,
                                   Правитель непокорного Хорезма:
                                   Черты лица надменны и сухи,
                                   Во взгляде твердость, в голосе — железо.

                                   Когда же разгорится чехарда
                                   И Тимурленг увязнет,
                                                                        из засады
                                   Я налечу с ребятами;
                                                                     тогда —
                                   Хромой бурдюк, не вымолишь пощады!

                                   Кипит буза. Подай черпак, слуга.
                                   Подай кебаб — наемся доотвала.
                                   Давай хлебнем за то, чтобы нога
                                   Хромца отныне не отягощала.
                                   ----
                                   Головорезы! Не кричать: аллах.
                                   Хо, если б я надеялся на бога!
                                   Давно бы оказался в дураках.
                                   Головорезы! Не кричать: аллах.
                                   У нас сегодня тихая дорога.

                                   Итак, пошли, спокойно, не спеша,
                                   Драть глотки ни к чему до поворота.
                                   ...Раскачивались стебли камыша,
                                   Свистели птицы, хлюпало болото.

                                   Зловоние загаженной воды,
                                   Шипенье уползающей гадюки.
                                   Лоснились лошадиные зады.
                                   Топорщились опущенные луки.

                                   А впереди ревел и ухал бой.
                                   Хромой теснил хорезмца понемногу.
                                   Он ликовал, удачливый Хромой,
                                   Он знать не знал, удачливый Хромой,
                                   Что в тыл к нему ведет моя дорога.

                                   Нет, он удачлив, что ни говори.
                                   Но я недаром по болоту лезу!
                                   Хо-хо! Хо-хо! Вперед, богатыри!
                                   Хо-хо! Хо-хо! Вперед, головорезы!
                                   ----
                                   Зачем чалма! Подумаешь, чалма.
                                   Заветы предков! К черту их, заветы.
                                   Ни силы не прибавит, ни ума.
                                   Пусть космы развеваются по ветру!

                                   Вот битвы крик.
                                   Мужчины! Бисмилла (1)!
                                   Взметнулся жеребец, и за плечами
                                   Вдруг развернулись синие крыла —
                                   Моей победы и его печали.

                                   Алла! Алла!
                                   Мятежный стук подков,
                                   Мятежный шелест лошадиной гривы,
                                   И я лечу, великий Кейхосров,
                                   Тугой, как лук,
                                   Как радуга, счастливый.

                                   Алла! Алла!
                                   Я вижу их — смотри,
                                   И ты увидишь тоже час их пробил —
                                   Вот Тимурленга гнусные шатры,
                                   Они уже свиваются в ознобе!

                                   Вот Тимурленг.
                                   Алла! Алла! Алла!
                                   Коли, руби тюрбаны и халаты,
                                   Да здравствует гремучая стрела.
                                   Да здравствует тяжелый меч расплаты!

                                             Слово после смерти

                                   Нет! В этот день его бы не спасла
                                   Ни Мать Коварных, ни Богиня Ада.
                                   О гром небес! Испепели осла.
                                   Он заслонил собой хромого гада!

                                   Он, безоружный, бросился на грудь
                                   Коня — проклятый Тимурленгов воин,
                                   И не успел я кулаком взмахнуть,
                                   Как навзничь пал с потрясшим землю воем.

                                   Каков герой! Какую спас звезду!
                                   Сообразил чугунною башкою!
                                   О смерть, испепели его в аду —
                                   Он Тимурленга заслонил собою.

                                   Дрожи, земля, глотай огонь и дым,
                                   Плачь под пятой, вопи в предсмертных корчах
                                   Убит последний из убитых им,
                                   Кто мог бы самого его прикончить.

    ***********
    1. Во имя бога!

                                                          СТЕПЬ

                                   Мавераннахр.
                                   Четырнадцатый век.
                                   Безмолвный день восходит над курганом.
                                   И я лежу, убитый человек,
                                   Я человек, убитый Тамерланом.

                                   Лежу убитый посреди степи.
                                   О грязный дервиш, плоский и надменный.
                                   На голову мою не наступи,
                                   Не оскверни святую скорбь Вселенной.

                                   В мое лицо зловонно не дыши
                                   И не тряси седою бородою,
                                   Чтоб на меня не спрыгивали вши,
                                   Из Мекки принесенные тобою.

                                   Ты слышишь ли, старик, мои слова,
                                   Зияющие, как сквозная рана?
                                   Как услыхать
                                   Я мертв.
                                   И степь мертва.
                                   Раздавлена полками Тамерлана.

                                   И сам ты, дервиш, лишь приснился мне
                                   Со всей своею статью несуразной.
                                   Ты можешь появиться лишь во сне.
                                   Как не сумел сообразить я сразу.

                                   Здесь ни травы, ни птиц, ни лошадей,
                                   Здесь царство смерти — ничего живого.
                                   В обломки стрел, в голубизну костей
                                   Уходит неуслышанное слово.

                                   Здесь только двухметровая гюрза
                                   Змеиными колючими глазами
                                   Заглядывает в мертвые глаза
                                   И, вздрогнув, торопливо уползает.

                                   Седеют звезды в глубине небес —
                                   Свидетели моей бессмертной муки.
                                   А я лежу.
                                   Лежу не только здесь.
                                   Лежу по всем степям, раскинув руки.

                                   Лежу по всем степям, убитый им,
                                   По всем степям, сто тысяч раз убитый.
                                   Вот Индостана поминальный дым!
                                   Вот пирамиды старого Египта...

                                   Я под Ургенчем стыну на бугре.
                                   Я под Баку не пережил удара.
                                   Позавчера убит при Себзеваре,
                                   Вчера я был убит при Анкаре.

                                   И стонет изувеченная степь.
                                   О степь степей, тебе и плакать нечем.
                                   О степь степей, тебя сковала цель
                                   Из голубых скелетов человечьих.

                                   О степь степей, чем виновата ты,
                                   Последнее пристанище казненных.
                                   Где нет ни глубины, ни высоты.
                                   Ни золотых цветов, ни трав зеленых,
                                   Где только ты,
                                   Навечно ты —
                                   Последнее пристанище казненных.