среда, 3 февраля 2016 г.

Иван Ласков. Хромец. Ч. 2. Койданава. "Кальвіна". 2016.






                                   Кто говорит, что он Россию спас,
                                   Что к нам пришел он вестником свободы,
                                   Кто говорит, что он ходил в походы,
                                   Чтоб защитить от Тохтамыша нас?

                                   Бьют барабаны, пламенеют копья,
                                   Все ближе, ближе страшная орда.
                                   Горят на болевом краю Европы
                                   Российские родные города.

                                   Мгла по Руси, по всей великой мгла,
                                   Мгла над родною небо обложила,
                                   По всей Руси гудят колокола,
                                   По всей Руси на бой встают дружины.

                                   По всей Руси высматривают с крыш
                                   Зловещие огни чужого стана...
                                   Молчите, люди! Это Тохтамыш
                                   Нас заслонил тогда от Тамерлана.

                                   Да, Тохтамыш, тот самый негодяй,
                                   Москву железом исполосовавший,
                                   Свой лучший город — солнечный Сарай
                                   На жертвенник принес за судьбы наши.

                                   Где б ни был ты, татарин Тохтамыш,
                                   Где б ни был ты — в любом земном провале
                                   Зову тебя, и ты меня услышь.
                                   Встань предо мною в смертном покрывале.

                                   Встань предо мной из пепла и трухи,
                                   Встань предо мной, как лист перед травою.
                                   Я отпускаю все твои грехи
                                   От имени убитых не тобою.

                                                АМУДАРЬЯ

                                   Нет из моих удачи никому.
                                   Ну что ж, довольно перевоплощаться.
                                   Придется мне, как видно, самому
                                   В опасную дорогу собираться.

                                   И вот она, река Амударья.
                                   Иду к воде, измученный скиталец.
                                   Стремительная желтая струя
                                   Передо мной вершит извечный танец.

                                   А камни добела раскалены,
                                   И я — худой,
                                                         обросший,
                                                                             темнолицый —
                                   Гляжу, как из кромешной глубины
                                   Нелепо выплывают перловицы.

                                   И вслед за ними из густой воды
                                   Неясное выходит отраженье —
                                   Косая прядь поникшей бороды,
                                   Иссохших рук скользящие движенья.

                                   Я — как обрубок черного ствола.
                                   Ушли в песок уверенность и сила.
                                   Мое лицо пустыня обожгла.
                                   Мои ступни пустыня иссушила.

                                   Меня миражи много дней подряд
                                   Нездешними виденьями пытали —
                                   Туман над Сожем,
                                                                  красный листопад,
                                   Январские завьюженные дали.

                                   И вот она, река Амударья,
                                   Окружена растительностью чахлой.
                                   От ног моих беспечная струя
                                   Уходит к берегам Мавераннахра.

                                   Там, за рекой — разбойничье гнездо.
                                   Нагруженная лодка отплывает —
                                   Всего река или речное дно
                                   Меня и Тамерлана разделяют.

                                   Вода, вода.
                                   Вода слепит глаза.
                                   Молчат гребцы, как каменные глыбы.
                                   Над серой мачтой пляшет стрекоза
                                   И за бортами вспыхивают рыбы.

                                   Вода, вода.
                                   Круги — за кругом круг.
                                   Неверное движение — каюк.
                                   Но ближе, ближе к берегу каюк (1).
                                   И в камыши летит железный крюк.

                                   О смрадный страх, из сердца изойди,
                                   Вот почва подо мной суглинок красный,
                                   Вот берег подо мной,
                                     и позади
                                   Амударья, впадающая в Каспий.

                                   Вот наконечник длинного копья.
                                   Передо мной четыре джелаира.
                                   Я должен отвечать, откуда я
                                   И для чего иду в Столицу Мира.
                                   ----
                                   — Алхимик? Что ж. Плати и проходи.
                                   Вон караван — хватай за хвост верблюда.
                                   Где кошелек? Запрятал на груди!
                                   Сыпь, что положено — и марш отсюда.

                                   Прочь! —
                                                     Но стою над берегом реки.
                                   Как истукан, к сырой земле приросший.
                                   Амударья!—
                                                         уходят каюки —
                                   Сверкающие черные галоши.

                                   Зачем я здесь? Зачем пришел сюда,
                                   Пришел тропой поверженных народов,
                                   Зачем меня проклятая вода
                                   Отрезала навеки от свободы?

                                   Я хил и худ, слаба моя рука,
                                   Я на орел, на леопард, на витязь —
                                   Коричневые люди каюка.
                                   Вы слышите! Вернитесь! Возвратитесь!..

                                   Но на пути к реке звериный взгляд
                                   Из глубины лица, как из берлоги:
                                   — Назад!.. Не знаешь, что ли, что назад
                                   Из Мавераннахра нет дороги.
                                   ----
                                   И я — как молодой специалист,
                                   Прибывший по путевке в край неблизкий:
                                   Пуст чемодан и свежий паспорт чист —
                                   В нем нету даже временной прописки;

                                   Бренчит в кармане несколько монет,
                                   Квартиры нет, и будет — неизвестно,
                                   Но все равно назад дороги нет:
                                   Контракт подписан, и ступай на место.
                                   ----
                                   Но к черту шутки.
                                   Горизонт в пыли.
                                   Бренчит верблюд, вздыхая и печалясь.
                                   О, многие дорогой этой шли.
                                   Немногие обратно возвращались.

                                   Не раз по ней степные гнали псы
                                   Худое человеческое стадо,
                                   И прятали сожженные носы
                                   В кулак разноплеменные услады.

                                   Нет, не людей —
                                                                 людское мастерство
                                   Вели к стопам Властителя Вселенной,
                                   Чтобы столица пышная его
                                   Могла сиять красою несравненной.

                                   Шли мастера, им вроде повезло,
                                   Их не сожгли и в землю не зарыли, —
                                   Но люди проклинали ремесло,
                                   Их спасшее от пыток и могилы.

                                   Шли мастера измученной земли,
                                   Шли в Самарканд плененные не в гости,
                                   Шли, подбирая в сумрачной пыли
                                   Обглоданные стражниками кости.

                                   Ночь.
                                   Степь.
                                   Луна.
                                   Свети, луна, свети.
                                   Молчат верблюды, псы тревожно лают.
                                   Скупая ночь и долгий день пути
                                   Меня и Тамерлана разделяют.

    ***********
    1. Лодка.

                                                   САМАРКАНД

                                   Кривым бичом хлестнула по горбам
                                   Отрывистая гулкая команда.
                                   Идут верблюды а незнакомый гам,
                                   В разноязычный говор Самарканда.

                                   Оборванный, голодный и босой.
                                   Вслед за тюками шелка и атласа
                                   По пыльной глинобитной мостовой
                                   Вступаю в царство золота и мяса.

                                   Все позади: миражи и пески.
                                   Иду и не могу остановиться —
                                   Меня взяла в железные тиски
                                   Великая Тимурова столица.

                                   Возы, возы,
                                                      арбузы и сабза,
                                   У девушки-таджички губы алы.
                                   Коричневые жгучие глаза
                                   Выглядывают в прорезь покрывала.

                                   Возы, возы, урюк и виноград,
                                   Над сладким грузом сатанеют мухи,
                                   Цепляясь за колеса, семенят
                                   Закутанные наглухо старухи.

                                   А меж возов слепая суета.
                                   Сухие и распаренные лица,
                                   Ребячьи вопли, щелканье кнута —
                                   Иду и не могу остановиться,

                                   Беззвучно натыкаюсь на узлы,
                                   Из-под колес вытаскиваю ноги.
                                   Орут неукротимые ослы,
                                   Скрипят возы по уличке пологой.

                                   О Самарканд, о руи замин аст (1),
                                   Был путь к тебе неблизок и нелегок —
                                   Черны болота, жесток снежный наст
                                   И негостеприимны днища лодок.

                                   Я разорвал семи смертей кольцо
                                   Бестрепетные челюсти волчицы,
                                   Я шел, чтобы взглянуть тебе в лицо —
                                   Ну что же,
                                                       открывай его,
                                                                               столица!
                                   ----
                                   Кипят, кипят торговые ряды.
                                   Мелькают лица, как в калейдоскопе.
                                   Нет ничего похожего в Европе
                                   На это море птичьей суеты.
                                   О Самарканд, я чувствовал, я знал,
                                   Что мы начнем знакомство не иначе.
                                   Ну что же, я согласен на базар —
                                   По крайней мере,
                                                                 здесь никто не плачет.
                                   Здесь добродушны даже палачи —
                                   Торгуются, трясут мошной тугою,
                                   Здесь и мечи как будто не мечи —
                                   Простой товар, как всякое другое.
                                   И я вхожу в людской водоворот,
                                   Где пьют, поют, кричат, кудахчут, лают
                                   Туман халатов, возгласов, бород
                                   Мои глаза и уши застилает.
                                   Я хохочу — и обрываю смех.
                                   Растерянно ворочаю глазами.
                                   Меня, как по сковороде орех,
                                   Катает из конца в конец базара.
                                   Вот на моем пути опять завал
                                   Шелков, арбузов, пряностей, инжира.
                                   Истошный крик базарных зазывал
                                   Мне предлагает все услады мира.
                                   Бери товар! Бери! Бери! Бери!
                                   Остановись хотя бы прицениться!
                                   Бери ковры афганские ковры,
                                   Бери кинжал — в дороге пригодится
                                   Смотри, как эти персики нежны.
                                   Как хороши стальной кольчуги кольца.
                                   Вот ожерелье для твоей жены.
                                   Вот для твоих верблюдов колокольца.
                                   ----
                                   Я потерял давно минутам счет.
                                   Вожу перстами по щекам небритым,
                                   Смотрю,
                                                  как звонко золото течет
                                   Оно течет по коврикам и плитам.

                                   Немыслимо сильна и широка,
                                   Бурлит безостановочно и пенно
                                   Оранжевая жаркая река
                                   На самом главном торжище Вселенной.

                                   Она плывет сквозь человечий гам,
                                   Восторженные выкрики и визги,
                                   Выбрасывая к чьим-то сапогам
                                   Сияющие маленькие брызги.

                                   Вот кто-то в ней купается, сопя,
                                   Других теснит от берега охрана.
                                   Вот ростовщик сгребает под себя
                                   Струю монет нездешнего чекана.

                                   Блудница с безобразной головой
                                   Повисла над волнами жадной плотью
                                   И ловит, ловит ковшик золотой,
                                   Чтобы упрятать под свои лохмотья.

                                   О, торопитесь!
                                                             Вот она, река,
                                   Она течет безудержно и пенно
                                   На самом главном торжище Вселенной
                                   Оранжева, сильна и широка.
                                   ----
                                   Но мне пора, пора, пора, пора,
                                   Я снова слышу властный зов природы —
                                   Я не обедал с самого утра,
                                   Как в старые студенческие годы.

                                   В чаду великих жратвенных рядов
                                   Трещат дрова и буйно пляшет пламя.
                                   Упитанные морды поваров
                                   Лоснятся за огромными котлами.

                                   Работают ножами мясники —
                                   Они священнодействуют над мясом:
                                   Распластывают бычьи языки
                                   И отрывают головы бекасам.

                                   Вот первобытный мяса аромат.
                                   Вот теснота кромешная харчевен,
                                   Где мясо варят, жарят и едят,
                                   Где мяса не имеющий плачевен,

                                   Где, расстегнув тугие кушаки,
                                   Уже икая мясом и шербетом,
                                   Заглатывают жирные куски.
                                   Соперничая в скорости с соседом.
                                   ----
                                   Гляжу на море пестрой суеты.
                                   О Самарканд —
                                                               спрошу тебя:
                                                                                    так, значит,
                                   Все, кто в тебе, богаты и сыты!
                                   Но ты сказал,
                                                            что здесь никто не плачет!
                                   Я вижу, как по спинам ходит кнут,
                                   Я вижу кровь на чьем-то тощем горле.
                                   Вот девушки — их тоже продают:
                                   Простой товар, как всякое другое.
                                   Их лица напоказ обнажены,
                                   Товар лицом — такой закон базара.
                                   Дрожат глаза и губы сведены
                                   В томительном предчувствии удара.
                                   А скупщики бессильные тела
                                   Ощупывают взглядом и руками.
                                   Их руки липки, как смола.
                                   Их взгляды тяжелы, как камни.
                                   ----
                                   Смахни слезу зелёным рукавом,
                                   Сверкни зрачком — забытой искрой света.
                                   Мне кажется, что я с тобой знаком,
                                   Что мы с тобой уже встречались где-то.
                                   В горах, полях, на суше, на воде —
                                   Но я тебя встречал на белом свете.
                                   Я только не могу припомнить, где:
                                   В другой стране или в другом столетье...
                                   Я узнаю тебя, я узнаю
                                   По светлым волосам, по смуглой коже.
                                   Взгляни, взгляни же в сторону мою —
                                   Ты может быть, меня узнаешь тоже.
                                   О, я кричу, ты слышишь, я кричу,
                                   Я перед небом за тебя в ответе,
                                   Я не хочу, ты слышишь, не хочу
                                   Вновь потерять тебя на пять столетий.
                                   Но ты молчишь, печальна и бледна,
                                   Но ты не смотришь, ты глаза закрыла,
                                   От мира и себя отрешена,
                                   Безропотна, бестрепетна, бескрыла.

    ***********
    1. Лицо земли (эпитет Самарканда).

                                                        АФРАСИАБ

                                   Кончался день» мой первый трудный день
                                   В раззолоченном логове сатрапа,
                                   И нисходила медленная тень
                                   На ржавые холмы Афрасиаба.

                                   И был я духом слаб и телом слаб,
                                   Раздавленный твоей, столица, мощью,
                                   Когда открылся мне Афрасиаб
                                   Сквозь дымку надвигающейся ночи.

                                   Я опоздал к закрытию ворот.
                                   Железные ворота на запоре.
                                   Мой дом — Афрасиаб
                                   Мне небосвод
                                   Послужит кровом.
                                   Ложем — чье-то горе.

                                   Уже орет на башне муэззин;
                                   Идут к молитве, кончена торговля, —
                                   Я остаюсь на кладбище один.
                                   Мне чей-то гроб послужит изголовьем.

                                   Плывут над Самаркандом купола.
                                   О Самарканд, ты весь, как на ладони!
                                   Афрасиаба плоская скала
                                   Меня приподнимает над тобою.
                                   Гремят замки пудовые, гремят.
                                   Их стражники закручивают, тужась —
                                   Чего же ты боишься, Самарканд,
                                   На сто народов наводящий ужас?
                                   Твоя звезда ярка и высока,
                                   Здесь все твое — барханы и бараны,
                                   На сотни верст вокруг твои войска,
                                   С тобою фарт и злоба Тамерлана,
                                   Почти полмира у тебя в плену,
                                   И все же опасаешься чего-то.
                                   Как нукер, запирающий жену.
                                   Как стражник, запирающий ворота.
                                   Сам господин — трясешься, словно раб,
                                   Как уличенный вор под батогами...
                                   ----
                                   А!
                                   Над тобой встает Афрасиаб
                                   Корявыми могильными холмами.

                                   Он тоже город.
                                   Он своих жильцов
                                   Ласкает ржавой тяжестью суглинка.
                                   Сто этажей гробов и мертвецов —
                                   Его неаппетитная начинка.

                                   А, этажи,
                                                      они еще дрожат,
                                   Еще кричат зарытой плотью тленной.
                                   Не два, не три из них принадлежат
                                   Мечу Объединителя Вселенной.

                                   Афрасиаб! Он выше с каждым днем,
                                   Он ежедневно утром ранним
                                   Над беком, над вельможей, над рабом
                                   Недремлющим встает напоминаньем.

                                   О Самарканд, как мерзок мне твой страх,
                                   Как ты позорно все перевираешь —
                                   Твой главный враг в твоих стенах,
                                   А ты ворота на ночь запираешь.
                                   ----
                                   О мой железный пятистопный ямб.
                                   Рычанье льва и стон больного волка,
                                   Из тьмы столетий, из бездонных ям
                                   Я слышу голоса иного толка.

                                   Они все громче, яростней и злей,
                                   Назойливы, протяжны, беспокойны,
                                   Но поступи размашистой твоей
                                   Поступки их хозяев недостойны.

                                   Луна взошла, над кладбищем взошла,
                                   И ты увидел в мертвом свете синем.
                                   Как скорбная черта пересекла
                                   Мое лицо, сожженное пустыней.

                                   О мой железный пятистопный ямб.
                                   Мой верный друг, отзывчивый и щедрый,
                                   Прости меня — зовет Афрасиаб,
                                   Я ухожу в его глухие недра.

                                                     ГЛАЗА И УШИ

                                                                  I.

                                   И когда я решил, что пора умирать.
                                   Стали люк надо мною они открывать,
                                   И по лесенке шаткой, надменен и хмур,
                                   Не хромая, сошел Повелитель Тимур.
                                   Он стоял надо мной, растопырив ладонь,
                                   Заслоняя собою коптящий огонь.

                                   Да, приход Повелителя — высшая честь.
                                   Но не мог перед ним я ни встать и ни сесть:
                                   Были руки уже перебиты мои.
                                   Были ноги уже перебиты мои,
                                   И раздавлена грудь, и лицо сожжено,
                                   И умело отрезаны уши давно.
                                   ----
                                   ...Видно, сам сатана мой рассудок смутил —
                                   Я поэта бродячего в дом пригласил.
                                   О, ходила давно по базарам молва,
                                   Что искусно он нижет на рифмы слова.
                                   Я в убогой харчевне поэта нашел,
                                   Я на цыпочках в угол вонючий прошел,
                                   В тот неубранный угол, где спал Алахдад,
                                   От слепней завернувшись в дырявый халат.
                                   Он со смятой постели схватился рывком,
                                   Он глаза, улыбаясь, протер кулаком
                                   И воскликнул, услышав про ужин в саду:
                                   — Ну конечно, почтеннейший! Завтра приду!

                                   Он, калиткою грохнув, ворвался во двор.
                                   Он взошел на разостланный мною ковер
                                   И, еще не успев окончательно сесть.
                                   Приготовился пить, приготовился есть.
                                   Я велел принести шемаханский шербет,
                                   Но не тронул шербета бродячий поэт.
                                   — Что нам толку, —
                                   Сказал он, —
                                   В пахучей воде.
                                   Раз вино полагается к жирной еде!
                                   Не заметит, авось, в этот раз сатана.
                                   О вельможа почтеннейший! Кликни вина!

                                   Лишь на нашем ковре появилась буза,
                                   У бесстыдника вновь разгорелись глаза:
                                   — Что за пир, — говорит он, вдвоем.
                                   Мы вдвоем
                                   Не станцуем, наверное, и не споем.
                                   Если б девушка тут перед нами была,
                                   Да была бы красива она и мила.
                                   Да держала бы в ручках целительный саз,
                                   Да прелестною песней баюкала нас —
                                   Вот тогда пред тобою склонился б я ниц.
                                   О вельможа почтеннейший! Кликни певиц!

                                   И по знаку светильники слуги зажгли,
                                   И танцовщицы в круг безмятежно вошли,
                                   И призывно мелодия танца плыла,
                                   И струились красавиц нагие тела,
                                   И трепещущий весь от макушки до пят,
                                   Замер с чашей у рта негодяй Алахдад.
                                   Он впивался глазами в танцовщиц моих,
                                   Он с бесстыдною страстью разглядывал их
                                   И, казалось мне, даже легонько стонал.
                                   Словно мысленно ими уже обладал.

                                   Вот ушли они все.
                                   Я тогда говорю:
                                   — Хочешь, девушку-персик тебе подарю?
                                   Из танцовщиц из этих.
                                   Женись на любой!
                                   Заживешь ты по-царски с красивой женой.
                                   Но в ответ засмеялся поэт Алахдад:
                                   — Нет! Жениться мне боги мои не велят.
                                   Это боги бездомности, боги нужды —
                                   Что мне толку в жене без земли и воды?
                                   — Дам земли я тебе, — я ему говорю, —
                                   Даже дом, если хочешь, тебе подарю.
                                   — Не нужна мне земля и не нужен мне дом.
                                   Я пока что доволен своим кабаком.
                                   — Хочешь, золота дам! Пятьдесят или сто.
                                   — Это мысль! — закричал Алахдад. — А за что?

                                   И тогда — о глупец! — я поэту сказал,
                                   Что охотно касыду б ему заказал.
                                   В ней, чеканной, как золото,
                                   Звонкой, как медь.
                                   Повелителя Мира он должен воспеть.
                                   Чтобы в ней упустить бы не смел ничего —
                                   Все походы его,
                                   Все победы его.
                                   Всех потомков и предков, далеких, как сон,
                                   Должен вспомнить в своем описании он.
                                   Я ж почту для себя за великую честь
                                   Повелителю Мира касыду прочесть.

                                   И улыбка сползла у бродяги с лица,
                                   Он вельможе не дал досказать до конца.
                                   Он сказал:
                                   — Извините, почтеннейший, но
                                   Мне искусства убийц воспевать не дано.
                                   Вам об этом наврали, как я погляжу.
                                   Извините, почтеннейший! Я ухожу.

                                   Я смотрел, онемев, я на месте застыл —
                                   Он, качаясь, уже со двора уходил.
                                   О, зачем отпустил я разбойника так!
                                   О, зачем не спустил я голодных собак!
                                   Как подумать я мог, никудышный болван,
                                   Что о том не узнает Тимур Гураган (1).
                                   Как я мог...
                                   ----
                                   И сказал Повелитель Тимур-Гураган:
                                   — Значит, жен предлагаешь моим врагам!

                                                                 II

                                   О писец злополучный, лишенный ума,
                                   Как я мог не понять, где живет Фатима!
                                   Разве грозный вельможа, что толст, как гора.
                                   Станет письма писать дочерям гончара.
                                   Разве станет носящий десятки колец
                                   Посылать их в лачугу, где стонет кузнец?
                                   Он, для подлости черной созревший вполне,
                                   На рассвете протиснулся в худжру ко мне.
                                   Пасть разинув свою, зычным голосом льва
                                   Поздоровался громко со мною сперва.
                                   Сел на коврик потом он, тяжелый, как слон,
                                   И сказал мне, что в девушку страстно влюблен.
                                   Ей, достоинств которой вовеки не счесть.
                                   Он хотел бы послать о любви своей весть.
                                   Но, лишенному тяги к перу и письму,
                                   Эту весть не осилить ему самому.

                                   О, зачем я учился читать и писать,
                                   Разве хлеб свой иначе нельзя добывать!
                                   О глупец, за индийский мерцающий лал
                                   Я согласье вельможе влюбленному дал.
                                   Целый день я обдумывал это письмо,
                                   А под вечер оно сочинилось само.
                                   И едва опустилась крылатая тьма,
                                   В мой сарай незаметно вошла Фатима
                                   О, прекрасна она, и склонился я ниц
                                   Пред соцветьями черными длинных ресниц,
                                   Пред лицом ее ясным, подобным луне.
                                   Пред ногами, нашедшими тропку ко мне.
                                   Все вмещал этот образ — и холод, и зной.
                                   Этот девичий образ, придуманный мной.
                                   Я любил Фатиму, я ее обнимал,
                                   Я зовущие плечи ее обнажал,
                                   Ликовал!..
                                   Но исчезло видение вдруг...
                                   ----
                                   И сказал Государь Надо Всеми и Всем:
                                   — Значит, письма любовные пишешь в гарем?

                                                                   III.

                                   Этим солнечным утром, меня не спросив,
                                   Привязался ко мне незнакомый мотив.
                                   Где услышал его, как запомнил его —
                                   Я об атом сказать не могу ничего,
                                   Но еще до торговли, слугу торопя,
                                   Я безвестный мотив напевал про себя,
                                   А когда я лавчонку свою открывал,
                                   Он наружу уже из меня выплывал,
                                   А когда мимо лавки прошел водонос —
                                   Эту песню я громко мурлыкал под нос,
                                   Эту песню без слов, незнакомую мне,
                                   Я мычал, привалившись к холодной стене.
                                   И торговля моя почему-то не шла,
                                   И тревога моя поминутно росла,
                                   Я раскладывал снова и снова товар,
                                   Я разглядывал снова и снова базар —
                                   Я почувствовал в желтом сиянии дня
                                   Чей-то взгляд, устремленный как раз на меня.

                                   В трех шагах от себя, от лотка моего
                                   Соглядатая я увидал моего.
                                   В грязной куче тряпья он как будто бы спал,
                                   Но единственный глаз его жадно сверкал.
                                   Он меня завораживал, огненный взгляд —
                                   Так удавы на кролика страшно глядят.
                                   И тогда покачнулась моя голова,
                                   И к мотиву я вспомнил нежданно слова
                                   Это прямо с утра овладела мной
                                   Сербедарская песня «Вставайте на бой».
                                   О, проклятие ей, о, проклятие ей.
                                   Что прилипла ко мне против воли моей!
                                   Разве я бунтовщик, разве я сербедар,
                                   Я купец, торговать я хожу на базар!

                                   ...Но стремительно встал соглядатай с земли
                                   И ушел.
                                   А к полудню за мною пришли.

                                                                    IV.

                                   О, померкните, звезды, погасни, заря —
                                   Оклеветан, оболган лазутчик царя.
                                   О, будь проклят подонок, придумавший ложь.
                                   Будто я Баязету продался за грош.
                                   Будто я не Великому честно служу,
                                   А Фараджу о планах его доношу...

                                   Автор:
                                   Довольно, парень! Ясно все и так.
                                   Выкладывать подробности не стоит.
                                   На чем ты погорел, когда и как —
                                   Меня все это мало беспокоит.

                                   Ты не служил Фараджу? Ерунда.
                                   Тебя оклеветали! Одобряю.
                                   С тебя живьем содрали кожу? Н-да.
                                   Но это мало значит, повторяю.

                                   Не ты один здесь слезы проливал
                                   Да не стеснялся в крепких выраженьях.
                                   Важней другое: ты существовал
                                   Не только лишь в моих предположеньях.

                                   А то ведь даже странно. Чудеса!
                                   Едва ли сыщешь что-либо похлеще.
                                   Ты слышал, как другие голоса
                                   Кричали здесь неслыханные вещи?

                                   Вельможа в дом поэта пригласил
                                   Потолковать о пользе просвещенья;
                                   Едва он только гостя отпустил —
                                   Ему уже готово обвиненье!

                                   Еще писец не знает ничего
                                   О Фатиме — ни слова, ни полслова,
                                   Еще письмо как будто у него,
                                   А обвинение уже готово!

                                   Но, боже мой, нужна какая прыть
                                   И шустрых ног, и зрения, и слуха,
                                   Чтоб Повелитель Мира мог прослыть
                                   Орлиным Глазом и Кабаньим Ухом,

                                   И сколько же вас нужно, черт возьми,
                                   Чтоб и вельможам, и слепым калекам
                                   Казался он, стоящий над людьми,
                                   Как минимум, уже не человеком!

    ***********
    1. Гураган (или: гурган) — ханский зять, титул Тимура.

                                             БАЛЛАДА О ДОНОСЕ

                                                                 I.

                                   Это было со мною три года назад
                                   У ворот Самарканда, в селенье Багдад.
                                   О селенье Багдад, где так трудно я жил,
                                   Где растил виноград и налоги платил,
                                   И улаг, и джизью, и аваризат,
                                   О селенье с названием пышным Багдад, —
                                   Почему ты, ничтожное, названо так,
                                   О селенье Багдад, неприметный кишлак?

                                   Так я думал в тот вечер, когда на беду.
                                   На свою на беду я копался в саду
                                   И промолвил тихонько, почти про себя:
                                    «О селение, кто обозначил тебя?
                                   Ты, селенье Багдад, неприметный кишлак,
                                   Почему ж ты, ничтожное, названо так!
                                   Видел я настоящий, великий Багдад —
                                   Там из золота пьют, не из глины едят.
                                   Не иначе, как названо ты дураком!»
                                   Снял я шапку и вытер я пот рукавом,
                                   И увидел я через щербатый дувал,
                                   Что сосед почему-то за мной наблюдал —
                                   Там мелькнуло знамением скорой беды
                                   Меднокрасное пламя его бороды.

                                   Я не знал, я не знал, о, клянусь, я не знал.
                                   Кто селение наше Багдадом назвал!
                                   Я не знал, утираясь тогда рукавом,
                                   Что Владыку Владык обозвал дураком.
                                   Лег я спать, не дождавшись скончания дня,
                                   И предчувствие смерти нашло на меня.
                                   И уснуть я не мог, да, уснуть я не мог,
                                   Я накинул халат и светильник зажег,
                                   И услышал немедленно грохот копыт.
                                   Скрип калитки, шаги, и из ночи густой
                                   Появился свирепого вида джигит,
                                   И маячил другой у него за спиной,
                                   И сказал со зловещей усмешкою он.
                                   Что в дворец Повелителя я приглашен.

                                   Не в дворец —
                                                             в подземелье, в кромешный зиндан
                                   Пригласил Повелитель Тимур-Гураган.
                                   Я упал изувеченный, связанный ниц
                                   Перед Ниспровергателем Дальних Столиц.
                                   Две жаровни кроваво пылали в углу,
                                   И бесчувственно корчился я на полу.

                                   И сказал Повелитель ничтожному так:
                                   — Говоришь ты, Владыка Вселенной — дурак.
                                   Не к лицу кишлакам, говоришь ты, носить
                                   Имена золотые великих столиц.
                                   Что сравнится, ответь, с Самаркандом моим?
                                   Все столицы — деревни в сравнении с ним!
                                   В тех столицах не всем побывать довелось.
                                   Их я властью своею сюда перенес.
                                   Чтобы видел, чтоб знал каждый подданный мой,
                                   Как убоги они, покоренные мной.
                                   Вот они — Султания, Шираз и Багдад —
                                   Кишлаками у стен самаркандских стоят.
                                   Знай же, пес: не продлится и тысяча дней —
                                   Станет перечень этот намного длинней.
                                   Только ты не увидишь того.
                                   Палачи! Уберите его.

                                   Это не был конец. Это не был конец.
                                   Мне надели на голову красный венец,
                                   И железо свистящее в кожу вошло,
                                   И глазам моим стало безумно светло...

                                   Старший сын мой, мучений моих не прости,
                                   Заклинаю тебя: отомсти! отомсти!
                                   Что б ни делал в дому, что б ни делал в саду.
                                   Всюду помни: сожженный, отмщения жду!
                                   Старший сын мой, надежда моя на земле,
                                   Это я задыхаюсь в кровавой золе.
                                   Мой убийца, о, как он легко уязвим,
                                   Как легко, будь я жив, расквитался бы с ним.
                                   Видел я, как в саду два мешка он зарыл —
                                   От налогов Властителя рис утаил.
                                   Старший сын мой, будь жалом разящим осы.
                                   Отомсти! Отомсти!
                                   Донеси! Донеси!

                                                                 II.

                                   О доносчиков племя, лихая семья,
                                   Всем коленам ее шлю проклятие я.
                                   Как я жил безопасно, спокойно, пока
                                   Не пригнало откуда-то издалека
                                   Эту свору наушников, гнусных, как грязь,
                                   Что под брюхом нечистой свиньи запеклась.
                                   Лишь построили дом они рядом со мной,
                                   Навсегда потерял я душевный покой.
                                   Жизнь моя превратилась в мучение, в ад —
                                   Все за мною следят, за семьею следят!

                                   У ворот Самарканда, в селенье Багдад
                                   Я оставил сиротами восемь ребят.
                                   О мальчишки мои, о смуглята мои,
                                   С загорелыми лицами цвета земли,
                                   Той, в которую риса мешок я зарыл.
                                   От налогов для мальчиков рис утаил.
                                   Были шорохи тихи и тени черны,
                                   Но узнал улизнувшего я со спины —
                                   Этот тощий, носатый, ушастый урод,
                                   Он и ночью заглядывал в мой огород!
                                   Ночь дрожал, день дрожал, озираясь окрест,
                                   А назавтра он сам почему-то исчез.

                                   Возле стен Самарканда, внушительных стен
                                   Протащился куда-то бродячий тумен.
                                   Десять тысяч мужчин, чагатаев степных,
                                   С ними дети, и деды, и прадеды их —
                                   Всей оравой они неторопко брели,
                                   Гул копыт неподкованных реял в пыли.
                                   Так вот ходят и ходят они по степи
                                   Без дороги широкой, без малой тропы;
                                   Где б ни быть — лишь бы быть.
                                   Где б ни жить — все равно,
                                   Их не сдержит никто, не отправит назад —
                                   Повелителем им разрешенье дано
                                   Кочевать по Вселенной, куда захотят.
                                   Лишь когда соберется Властитель в поход,
                                   Под знамена свои он мужчин призовет.

                                   И швырнул чагатайский мальчишка в лесок.
                                   Не доев, серебристой лепешки кусок.
                                   И кусок под оградой моею упал,
                                   И сказал я стоявшему через дувал:
                                   — Погляди-ка! Не сеют они и не жнут,
                                   А лепешки, однако, исправно жуют!
                                   И услышавший эти слова мои
                                   Мне в лицо улыбнулся улыбкой змеи.
                                   Улыбнулся еще раз и скрылся в дому.
                                   Как я мог свои мысли доверить ему,
                                   Как я мог не подумать, что рядом со мной
                                   Сын того, кто подглядывал ночью за мной!

                                   И сказал Повелитель с усмешкою так:
                                   — Говоришь ты, тяжел непомерно ясак.
                                   Говоришь, что не сеют войска и не жнут,
                                   А лепешки твои почему-то жуют.
                                   Или спит Баязет?
                                   Или спит Тохтамыш?
                                   Или сам ты свой дом от врагов защитишь?
                                   Чагатаи чужие берут города.
                                   Чтобы дом твой не взяли враги никогда.
                                   Дышат пылью пустынь и трясутся в седле,
                                   Чтобы ты безмятежно сидел на земле.
                                   За тебя от мечей умирают и стрел —
                                   Ты же черствого хлеба для них пожалел.
                                   Да! Гуляют они.
                                   Отдыхают они.
                                   Отдыхают на воле последние дни.
                                   Скоро снова на ратный тяжелый труд
                                   Их карнаи мои из степей призовут.
                                   Только ты не дождешься того.
                                   Палачи! Уберите его.

                                   Автор:
                                   Но извините, просто демагог!
                                   Жонглировать словами так искусно...
                                   Не понимаю, где он только мог
                                   Постичь такое сложное искусство.

                                   Простой степняк, насильник и бандит,
                                   А надо ж — так умело лицемерит.
                                   Так складно и весомо говорит,
                                   Что не один простак ему поверит.

                                   Поверит, что огромные войска,
                                   Плутающие по пустыням рыжим —
                                   Не для охраны царского дворца,
                                   А для защиты глинобитных хижин.

                                   Что хоть и всем властителям дано
                                   Собою осчастливить наши крыши,
                                   Но бедняку отнюдь не все равно,
                                   Жить под Тимуром или Тохтамышем.

                                   И даже сам, глядишь, заговорит
                                   Такой чудак похожими словами
                                   И внутренние беды объяснит
                                   Бесчисленными внешними врагами...
                                   ----
                                   Старший сын мой, любовь и надежда моя,
                                   За дувалом доносчиков подлых семья.
                                   Так следи же за ней,
                                   Так следи же за ней,
                                   Пред Властителем нету безгрешных людей.
                                   Будь коварнее барса, хитрее лисы.
                                   Отомсти! Отомсти!
                                   Донеси! Донеси!

                                                                III.

                                   Я увидел его, лишь пришел на базар.
                                   Он сидел на кошме и арбуз разрезал.
                                   Он махнул мне рукою:
                                   — Не жарко, сосед?
                                   Был он молод и свеж, и смеялись глаза,
                                   И сказал я:
                                   — О, жарко! —
                                   С улыбкой в ответ
                                   И арбузную долю из рук его взял.
                                       Я увидел его: он пришел на базар.
                                       Я сидел на кошме и арбуз разрезал.
                                       Я махнул рукавом:
                                       — Эй, не жарко, сосед!
                                       Был он молод и свеж, и смеялись глаза,
                                       И сказал он:
                                       — О, жарко! —
                                       С улыбкой в ответ
                                      И арбузную долю из рук моих взял.
                                   До сих пор не могу я понять, почему
                                   Подошел я к нему, улыбнулся ему.
                                   Мог же я обойти, не заметить, смолчать,
                                   Не садиться хотя бы, арбуза не брать!
                                       Дернул черт за язык обратиться к нему —
                                       До сих пор не могу я понять, почему.
                                       Вот сидит на кошме и зубами блестит,
                                       Брызжет розовым соком, со мной говорит,
                                       Набекрень тюбетейка, распахнут халат...
                                   О, наверное, в этом шайтан виноват!
                                   Потому что когда на кошму я присел,
                                   Над рядами базарными вдруг загремел
                                   Оглушительно, яростно, зло барабан —
                                   Это въехал на площадь Тимур-Гураган.
                                   И торили дорогу гонцы перед ним,
                                   И народ разбегался, мечами гоним,
                                   Удирали, и многие падали ниц,
                                   Чтобы лица свои недостойные скрыть,
                                   И, объятый смятеньем, я тоже упал,
                                   А когда поднялся — он уже проскакал.
                                   И спросил я соседа зачем-то о нем:
                                   — А хромой Повелитель действительно хром?
                                   И ответил он сразу, тряхнув головой:
                                   — Раз зовется хромым, значит, вправду хромой!
                                       Лишь проехал Властитель на сытом коне,
                                       Мой дрожащий сосед повернулся ко мне
                                       И спросил:
                                       — А Хромой, он действительно хром!
                                       Словно спрашивать можно такое о нем!..
                                       И язык почему-то выболтал мой:
                                       — Раз зовется хромым, то, наверно, хромой!
                                       И глазами шальными мы встретились вдруг,
                                       И в зрачках у него через белый испуг
                                       Изнутри, полыхая, росло торжество:
                                       Сын того, кто донес на отца моего.
                                       Он дождался, мерзавец, желанного дня —
                                       Дня, в который он мог донести на меня!
                                   Он смотрел на меня, я смотрел на него.
                                   Он, донесший вчера на отца моего.
                                   Он дождался, как радости, этого дня —
                                   Он сегодня пойдет доносить на меня.
                                   Только я не намерен сдаваться врагу.
                                   Он дойти не успеет:
                                   Я добегу!
                                       Он ушел, не прощаясь, усмешку тая,
                                       И присел на кошму обессилено я.
                                       Но вскочил! И помчался, помчался за ним!
                                       Я помчался, тревогой и солнцем палим!
                                       По мешкам, по товарам, сквозь ругань и гам
                                       Я бежал по рядам, я бежал по ногам!
                                   Я летел под собачий отчаянный вой —
                                   Псы бежали за мной, псы бежали за мной.
                                   Разбивая о камни подошвы свои.
                                   Обдирая о стены одежды свои,
                                   По кривым переулкам ногами стуча,
                                   Я бежал, как казнимый из лап палача.
                                   И мелькали деревья и чьи-то усы,
                                   И шарахались люди, и лаяли псы.
                                       О, спокоен мой нрав, к беготне не привык,
                                       Я дорогою выбрал знакомый арык.
                                       Он прямее других самаркандских дорог,
                                       Только здесь обойти я соперника мог.
                                       Я бежал над водой, проклиная судьбу,
                                       Глинобитные стены теснили тропу,
                                       Я срывался в арык, подымался, бежал.
                                       Падал, полз по воде и снова вставал,
                                       И, поднявшись в пятнадцатый раз, наконец,
                                       Увидал Повелителя Синий дворец
                                       И еще увидал, как с другого конца
                                       Мой сосед приближался к воротам дворца.
                                   О, еще поворот, и вот, наконец.
                                   Предо мной Повелителя Синий дворец,
                                   И еще увидал я — с другого конца
                                   Мой сосед приближался к воротам дворца.
                                   И последние силы свои я напряг,
                                   И свершил я последний решительный шаг,
                                   И, прорвав охранителей плотный заслон...

                                   Автор:
                                   Я не могу, я больше не могу,
                                   Невыносимо, плачу, презираю,
                                   Нет, никогда заклятому врагу
                                   Подобной ночи я не пожелаю.

                                   Прочь от меня —
                                                               вы слышите ли —
                                                                                            прочь,
                                   Прочь от меня, убийцы и калеки,
                                   Да сгинет тьма, да сгинет эта ночь,
                                   Да сгинет ночь отныне и навеки.

                                   Мой мозг горит, лицо мое горит,
                                   Бессильным гневом сдавлены аорты.
                                   Я упаду промеж гранитных плит,
                                   Кровоточащим горем распростертый.

                                   Поторопись же в свой обычный путь,
                                   Святое солнце, огненная птица.
                                   Быть может, утром я смогу заснуть
                                   И целых полчаса не шевелиться...

                                                         ОБЛАВА

                                   ...И я забылся в беспокойном сне
                                   При свете солнца на чужой могиле,
                                   Но два удара плетью по спине
                                   Меня бесцеремонно разбудили.
                                   И я вскочил, не помня ни о чем.
                                   Недвижим и зловещ, как черный ворон,
                                   В железной шапке, с плетью и мечом
                                   Передо мной стоял плечистый воин.
                                   И глядя в неподвижное лицо,
                                   В котором ничего не выражалось,
                                   Я понял все — мгновенно понял все,
                                   Как в это мне мгновенье показалось.
                                   Но я не знаю, в чем моя вина!
                                   Или, быть может, темной ночью этой
                                   Царевы люди спутали меня
                                   С лазутчиком султана Баязета!
                                   Была тропа горячая крута.
                                   Я шел с горы, и стражник шел за мною,
                                   И в небе купола Шахи-Зинда
                                   Сияли неземною бирюзою.
                                   Я шел с горы, я шел с крутой горы.
                                   Переставляя ноги неумело.
                                   Развертывались тесные дворы.
                                   Шумел базар и улица шумела.
                                   Все было подо мной — но шел я вниз.
                                   Туда, где чью-то кость в помойной яме
                                   Огромный волкодав свирепо грыз
                                   Оскаленными белыми зубами.
                                   ----
                                   В густой толпе на площади стою —
                                   Не связан, не избит.
                                   Отпущен с миром.
                                   Лишь только больно тычет в грудь мою
                                   Отточенная пика конвоира.

                                   — Назад! Назад! Живее, раб, назад! —
                                   Не понимаю, что же происходит,
                                   А конвоиры бегают, кричат,
                                   А нищие приходят и приходят.

                                   Здесь каждый наг или почти что наг.
                                   Не понимаю —
                                                            а понять бы надо —
                                   Кто и зачем согнал сюда бродяг,
                                   Кто устроитель этого парада,

                                   Где столько ждущих и неждущих глаз,
                                   Где сыро и угарно, как в болоте,
                                   Где даже мне — пожалуй, в первый раз
                                   Совсем не стыдно за свои лохмотья...
                                   ----
                                   Но барабаны громкие гремят
                                   И к тишине карнаи призывают,
                                   И кто-то принимает наш парад,
                                   Осанисто и важно принимает.

                                   Кричит, как бык:
                                   — Эгей! Бродячий люд!
                                   Да будет род Властителя прославлен —
                                   Отныне я, ходжа Махмуд-Дауд,
                                   Над вашим стадом пастухом поставлен.

                                   Была оказана сегодня честь
                                   Лежащему у царского порога —
                                   Воздвигнуть величайшую мечеть
                                   Во славу Повелителя и бога,

                                   Чтобы, величественна и стройна,
                                   Взорлила над просторами земными.
                                   Чтоб до потомков донесла она
                                   Властителя бессмертнейшее имя!
                                   ----
                                   Но какова ирония судьбы!
                                   Астрологи, сверните гороскопы!
                                   В рабы? Меня, свободного, в рабы?
                                   Меня, интеллигента, в землекопы!

                                   Я, не служивший ни одной строкой
                                   Ни одному властителю на свете, —
                                   Теперь я должен ломом и киркой
                                   Убийце обеспечивать бессмертье!

                                                    БИБИ-ХАНЫМ

                                   Был первый взмах и первый желтый ком,
                                   Упавший с глинобитного дувала,
                                   И вслед за тем на землю рухнул дом —
                                   Таким запомнил я твое начало,

                                   Биби-Ханым (1)!
                                                                Все, что гореть могло,
                                   В огне великом корчилось, шипело,
                                   И люди, прихватив свое добро.
                                   Как мыши, разбегались ошалело.

                                   Рабы, как смерч, крушили все подряд,
                                   Забыв себя и все свои печали.
                                   Топтали недозревший виноград,
                                   Столетние платаны корчевали.

                                   И стлались над землею пыль и дым.
                                   Черней грозы, удушливей самума —
                                   Так начиналась ты, Биби-Ханым,
                                   Так начиналась подло и безумно.

                                   Когда же ночь на этот ад сошла
                                   И схлынули рабочие, как пена, —
                                   Мотыги и лопаты подняла
                                   Ночная смена — да, ночная смена.

                                   Обнажены до пояса, быстры,
                                   Рабы мелькали, как худые черти.
                                   Пылали необъятные костры
                                   И освещали этот праздник смерти.

                                   Кричали стражи и свистела плеть,
                                   И грохот кирпича, и звон металла —
                                   Таким запомнил я твое начало,
                                   Биби-Ханым, Тимурова мечеть.
                                   ----
                                   Мы роем, роем, роем котлован,
                                   Мы роем, роем, роем эту яму.
                                   Который день мы роем котлован,
                                   Который день мы роем эту яму.

                                   Мы роем эту яму, а она
                                   Ни шире не становится, ни глубже.
                                   Мы роем эту яму, а она
                                   Ни шире не становится, ни глубже.

                                   Скрипят арбы тяжелые арбы,
                                   Увозят глину жаркую куда-то,
                                   И падают в беспамятстве рабы
                                   Пустыми животами на лопаты.

                                   Но их увозят тоже на арбах.

                                   Но их увозят тоже на арбах.

                                   Но их увозят тоже на арбах.

                                   Я падаю, я падаю, я па...
                                   Да что же я, зачем мне это надо.
                                   Она ведь рядом, страшная арба,
                                   И мой надсмотрщик — он ведь тоже рядом.

                                   Вот надо мною он заносит плеть.
                                   Вращается она, круги сужая.
                                   А может, так: стерпеть и умереть.
                                   Мне в том поможет и земля чужая.

                                   Набьется в рот, чтоб я кричать не мог.
                                   Засыплет грудь, чтоб я не шевелился.
                                   Ну, вот и все.
                                   Уже бедняга взмок,
                                   А так ведь ничего и не добился.

                                   Смотри, уже сворачивает кнут.
                                   Зовет арбу рассерженным фальцетом.
                                   Сейчас меня возьмут и увезут.
                                   Швырнут поглубже — и конец на этом.
                                   ----
                                   Задумчивы и чуточку грустны.
                                   Неся на спинах камни и колонны,
                                   Шли надо мною белые слоны,
                                   Как железнодорожные вагоны.

                                   Могучее достоинство храня.
                                   На небе голубом рисуясь четко,
                                   Они спокойно шли через меня
                                   Размеренной усталою походкой.

                                   Шли по земле высокие слоны,
                                   От них земля испуганно дрожала,
                                   Но мне в необозримой их тени,
                                   Мне в этот час ничто не угрожало.

                                   И замирало сердце у меня
                                   В избытке благодарности горячей,
                                   И я не замечал, что плачу я,
                                   Слезами освежающими плачу.

                                   Так пусть же и в последний миг земной,
                                   Когда прощусь с родными и друзьями,
                                   Они пройдут вот так же надо мной,
                                   Подрагивая пыльными ушами...
                                   ----
                                   Я поздно ночью в яме вспоминал
                                   Забавную легенду о мечети.
                                    (Но где я все-таки ее слыхал?
                                   Еще в двадцатом, видимо, столетье).

                                   И повествуется в легенде той,
                                   Что стены, и портал, и купол яркий
                                   Построены Тимуровой женой —
                                   Биби-Ханым, прекрасной китаянкой.

                                   Супруга проводив
                                                                  в большой поход,
                                   Однажды призадумалась царица:
                                   Чего стране его недостает?
                                   Чего недостает его столице?

                                   Тимуровы великие дела
                                   Чем увенчать, каким великим делом?..
                                   Придумав, знак царица подала,
                                   И тот же час работа закипела.

                                   А между тем окончилась война.
                                   Уже Тимур с победой возвращался.
                                   Тогда велела зодчему она.
                                   Чтоб тот быстрее с делом управлялся.

                                   Но главный зодчий — вот шальной народ! —
                                   Который раньше лишь вздыхал, тоскуя,
                                   Теперь за ускорение работ
                                   Потребовал нежданно поцелуя.

                                   В другой бы раз ему не сдобровать,
                                   Но очень уж красавица спешила,
                                   И потому себя поцеловать
                                   В конце концов царица разрешила.

                                   Она, почуя губ его огонь,
                                   Лицо закрыла слабыми перстами.
                                   Но жаркий поцелуй прожег ладонь
                                   И на щеке отметину оставил.

                                   А через две недели сам Хромой,
                                   С добычей возвратившись из похода,
                                   Мечетью любовался голубой,
                                   Воздвигнутой в каких-нибудь полгода.

                                   Но черствый бог влюбленных не хранил:
                                   Властитель, обойдя вокруг мечети,
                                   На розовой щеке Биби-Ханым
                                   Свидетельство неверности заметил.

                                   Стеная, оземь грянулась жена,
                                   Во всех грехах покаялась царица.
                                   Была ль Биби-Ханым пощажена —
                                   В предании о том не говорится.

                                   А тот, кто на щеке оставил след
                                   Своей любви, страданий беспредельных —
                                   Взбежал на поднебесный минарет
                                   И улетел на крыльях самодельных...
                                   ----
                                   Все оказалось, в общем, не таким:
                                   Во-первых,
                                                       зодчий — раб,
                                   Он тих и скромен;
                                   Мечеть не по желанию ханым —
                                   По повелению Тимура строим;

                                   Самой ханым примерно шестьдесят.
                                   Однако и моложе будь царица —
                                   Навряд ли самый ярый казнокрад
                                   На бриллиант лица ее польстится.

                                   К мечети же сей бес преклонных лет
                                   Имеет отношение такое:
                                   Задумала сварганить монумент.
                                   Превосходящий все величиною.

                                   Пока Властитель с воинством своим
                                   Гуляет по Вселенной, словно ветер,
                                   Выводит медресе Биби-Ханым
                                   Как раз напротив мужниной мечети,

                                   И должен доложить, царицын план
                                   Надсмотрщиков моих поверг в смятенье
                                   Мы дорываем только котлован,
                                   А там рабы уже кончают стены.

                                   Их лучше кормят или больше бьют —
                                   Не знаю, но они быстрее строят.
                                   И крутит ус ходжа Махмуд-Дауд:
                                   Его все это сильно беспокоит.
                                   ----
                                   А мне на удивленье повезло!
                                   Пускай в цепях —
                                                                    а, что ни говорите,
                                   Прелюбопытно всем векам назло
                                   Стать современником таких событий.

                                   Но пусть не будет зависти ко мне...
                                   За эту удивительную милость
                                   С четырнадцатым веком о цене
                                   Мы, кажется, еще не сговорились...
                                   ----
                                   Как голова и руки горячи.
                                   Но понемногу к солнцу привыкаю.
                                   Передаю туркмену кирпичи
                                   И снова от индуса принимаю.

                                   Плывет наверх оранжевый кирпич,
                                   Над головами нашими взлетает.
                                   Бульдог-десятник и свистящий бич
                                   Его дорогу зорко охраняют.

                                   И я служу ступенью кирпичу
                                   На лестнице, его ведущей в небо.
                                   Не плачу и на небо не ропщу,
                                   Как будто все во мне закаменело.

                                   Передо мною только кирпичи,
                                   Передо мной нет ничего другого.
                                   Хватай меня, зови меня, кричи —
                                   В ответ услышишь только это слово.

                                   Я вижу:
                                                снизу подают кирпич.
                                   Беру его и тотчас распрямляюсь.
                                   Едва успел чужих он рук достичь —
                                   За следующим снова нагибаюсь.

                                   Стекает пот по моему плечу.
                                                                      Хватаю кирпичи осатанело,
                                   Служу, служу ступенью кирпичу
                                   На лестнице, его ведущей в небо!

                                   Передаю туркмену кирпичи
                                   И снова от индуса принимаю!
                                   Передаю туркмену кирпичи
                                   И снова от индуса принимаю!
                                   ----
                                   А он стоял за мною на стене.
                                   Я не заметил, что его не стало.
                                   Лишь удивился:
                                                               кирпичи ко мне
                                   Вдруг подниматься снизу перестали.

                                   Я оглянулся и увидел: да,
                                   Его не стало.
                                   Он пропал куда-то.
                                   Пропало все: и лоб, и борода,
                                   И рукава дырявого халата.

                                   Тогда я посмотрел зачем-то вниз
                                   И с высоты орлиного полета
                                   Увидел в ореоле грязных брызг
                                   Лежащее бесформенное что-то,

                                   И догадавшись, что произошло —
                                   Догадка грудь мою прожгла, как выстрел —
                                   Я привалился к камню тяжело
                                   И ухватился за горячий выступ.

                                   Но человек за мною на стене
                                   Уже стоял, стоял афганец бурый,
                                   Стоял за мной, протягивая мне
                                   Оранжевый кирпич...
                                   ----
                                   Плывет костров печальный синий дым...
                                   Боль в тишине притихшей затаилась.
                                   А разве ты, мечеть Биби-Ханым,
                                   Не строилась уже, не возводилась,

                                   Тупую спесь заносчивых камней
                                   Над замершей землей не поднимала
                                   И непомерной тяжестью своей
                                   Народы под себя не подминала?

                                   Так почему ты снова топчешь нас,
                                   Тоскующих у стен твоих ночами?..
                                   Есть город в Малой Азии — Сивас.
                                   Тебя не там ли строить начинали?

                                   Там и сегодня по пустым садам
                                   Бредет печаль, как женщина слепая:
                                   Четыре тысячи невинных там
                                   Живьем зарыли в землю чагатаи.

                                   Там до сих пор земля дрожит еще
                                   И, видимо, нескоро перестанет...
                                   Не там ли основание твое,
                                   Не там ли твой, мечеть, фундамент?

                                   А разве стены страшные твои
                                   Уже не возводились в Исфизаре!
                                   Припомни же, как ставились они
                                   Весенним днем на городском базаре.

                                   Припомни же,
                                                           как стон стоял стеной,
                                   Как десять тысяч, ставшие стенами,
                                   Стонали из-под извести сырой.
                                   Из-под камней до вечера стонали...

                                   Ты снова изукрасишь купола.
                                   Но разве злая воля Тамерлана
                                   Однажды их уже не вознесла
                                   В истерзанное небо Исфагана!

                                   О башни из отрубленных голов,
                                   Семьдесят тысяч черных, рыжих, русых.
                                   Старух, седобородых стариков,
                                   Грудных детей и юношей безусых...
                                   ----
                                   Профессора профессорских наук
                                   Твердят из-за границы мне с упреком,
                                   Что если бы не хром, не сухорук —
                                   Он, вероятно, не был бы жестоким.

                                   Профессорам — стоустая хвала!
                                   Открыта сокровенная причина.
                                   Да, никому он не принес бы зла —
                                   Жаль, хромота его ожесточила.

                                   И как я мог такое просмотреть,
                                   Как не забыл по повеленью свыше,
                                   За что Тимур был брошен псом на снедь,
                                   За что ему бедру переломиша...

                                   Благодарю, ученые мужи.
                                   Вооруженный вашей методой.
                                   Отныне в распроклятом мире лжи
                                   Я сам займусь такою же работой.

                                   Я обелю сначала одного
                                   Из величайших изуверов века.
                                   В театр не взяли бедного его —
                                   Вот он и стал евреям мстить за это.

                                   А если бы на сцене он играл,
                                   Завел семью и в банке счет утроил —
                                   Народы никогда б не истреблял
                                   И даже крематории не строил.

                                   Как я умело речь свою веду,
                                   Как ловко я укладываю строки...
                                   Как будто мне судьбою на роду
                                   Написано оправдывать пороки.

                                   О, если мы для подлости любой
                                   Отыщем извинительное нечто —
                                   По всей земле измена и разбой,
                                   И кровь, и смерть останутся навечно.
                                   ----
                                   Иссечен, изувечен, хромоног —
                                   Всю жизнь в седле, в походах до могилы.
                                   Такое — не любой, такое мог
                                   Лишь человек незаурядной силы.

                                   О, что б он сделал, этот человек,
                                   О, как бы много, будь он человеком,
                                   Зла уничтожил, подлости пресек —
                                   Будь он Савмаком, Спартаком, Бабеком!..

                                   А мог же, мог он! Или, может быть,
                                   Не пред его глазами в Себзеваре
                                   В дни юности его учились жить
                                   Народным государством сербедары?

                                   Или, быть может, это не при нем
                                   Объединил народ трепальщик хлопка
                                   И хан монгольский, встреченный огнем,
                                   Из Самарканда вылетел, как пробка!

                                   И даже самого его со дна.
                                   Из жалкого родительского хлева
                                   И подняла, и вынесла волна
                                   Народного страдания и гнева.

                                   Но он забыл, как быстро он забыл
                                   Мольбы крестьян, стенания базаров,
                                   Он Келеви предательски убил
                                   И раздавил державу сербедаров.

                                   Он по своим извилистым тропам
                                   Свирепо шел к всемирному величью —
                                   Безродный раб, он шел по черепам,
                                   Переступая их, как гнезда птичьи.
                                   ----
                                   Так от пещерных дней до наших дней
                                   С какой-то неизбежностью фатальной
                                   Эмиров, богдыханов, королей
                                   Себе во зло рождает шар печальный.

                                   О, сколько их — умом не охватить!—
                                   Не жизни, а врагам ее служило...
                                   Прошедшего разматываю нить
                                   И удивляюсь, как еще мы живы.
                                   ----
                                   День — словно год
                                                                     и словно вечность — год,
                                   Но вот прошли — один, другой и третий,
                                   Четыре года льются кровь и пот
                                   На стены величайшей из мечетей.

                                   Работа, точно камень, тяжела.
                                   Но близится как будто к завершенью —
                                   Поспешно закругляем купола.
                                   Чтобы успеть к Тимура возвращенью.

                                   Пройдет неделя, и спадут леса,
                                   И вся махина
                                                          с низа до верхушки
                                   Шагнет в купца смятенные глаза
                                   И в белый глаз кривого побирушки.

                                   Повиснут над толпою купола,
                                   Замрет народ, видением повержен:
                                   Их что за сила в небо подняла?
                                   Их что за сила в этом небе держит!

                                   Никто не будет знать, что чуда нет,
                                   Но выйду я — согбенный и усталый,
                                   И выдам производственный секрет —
                                   Еще беречь его недоставало.

                                   Я расскажу толпе без лишних слов,
                                   Предельно точно и предельно скупо:
                                   У каждого из этих куполов
                                   Внутри еще один, рабочий купол.

                                   На нем стоят кирпичных три столба,
                                   Парадный купол внешний подпирая.
                                   Никто не знает, как она слаба,
                                   Завидная конструкция такая.

                                   Двойные купола... Настанет срок,
                                   И мир увидит, как они непрочны,
                                   И обнажится тайный их порок —
                                   Едва под ними глухо дрогнет почва...
                                   ----
                                   И кто-то по подзвездной полз тропе,
                                   Завидуя крылатым птичьим стаям,
                                   Завидуя крылатой их судьбе,
                                   Срывался и карабкался по скалам.
                                   Случайный крик, слетевший с синих уст,
                                   Проваливался в пропасть без ответа.
                                   Полз человек, оборван и безус,
                                   Полз увидать восьмое чудо света.
                                   И он потом стоял, разинув рот.
                                   Стоял, как пень обугленный с пожарищ,
                                   И сонмы парусов и терракот
                                   В его зрачках безумных отражались.
                                   Величественный розовый портал
                                   Над ним пылал, а самый главный купол
                                   Куда-то недоступно уплывал,
                                   Суровым белым облаком окутан.
                                   И где-то там, в надменной высоте,
                                   Струились надписи витиевато:
                                    «Султан — наместник бога на земле.
                                   Султана имя да пребудет свято».
                                   Он вглядывался. Он читать не мог.
                                   Но с дрожью думал теми же словами.
                                   И бог над ним витал.
                                   И слово «бог»
                                   Он произнес тяжелыми губами.

    ***********
    1. Так уже через несколько десятилетий после смерти стала называться мечеть, построенная по его приказу. Биби-Ханым — одна из жен Тимура, с именем которой легенда связывает строительство мечети.