среда, 3 февраля 2016 г.

Иван Ласков. Июнь. Койданава. "Кальвина". 2016.


    19 июня 1941 г. в белорусском городе Гомеле родился будущий поэт и прозаик Иван Ласков. Через несколько дней началась война. Его отец был призван в армию и пропал без вести на фронте. Мать, чтобы как-то прокормить семью, переезжает в д. Беразяки Краснопольского р-на Могилевской области, где прошли детские годы поэта. После того как одаренный мальчик в 1953 г. послал своё первое стихотворение в республиканскую детскую газету «Зорька», в Беразяки приехала комиссия и определила его в специальный детский дом в Могилеве. Затем были химический факультет Белорусского госуниверситета, Литературный институт имени М. Горького и работа в Якутске, где 26 июня 1994 г. трагически оборвалась его жизнь.
    В 1975 г. в Якутском книжном издательстве отдельной книгой вышла его поэма «Хромец», посвященная жизни жестокого завоевателя средневековья Тимура. Но заключительная часть этой поэмы под названием «Июнь» в то время не могла появиться в печати...



                                                                  ИЮНЬ

                                          И вновь, отпраздновав навечный наш,
                                          До дна согревшись навсегдашним Маем,
                                          В июнь студеный взоры опускаем,
                                          Как в бомбой развороченный блиндаж.

                                          Глядим с покрытой инеем душой,
                                          С такой непраздничной обидой злою:
                                          Ну почему же все ж не на чужой?
                                          Ну почему не малою такою?

                                          Глядим сквозь времени дернистый пласт,
                                          Что каждый год еще мощнеет на год -
                                          И тает вера в нас, что как-то раз
                                          Скрижали правды перед нами лягут.

                                          Порой нашарит мудрого рука:
                                          Кристалл магический! Задышит тяжко...
                                          Но убегает солнце в облака,
                                          И угасает жалкая стекляшка.

                                          Ну а другой - и вовсе не мудрец -
                                          Стекляшку выдаст за кристалл желанный
                                          Да и таскает из конца в конец,
                                          Как ЭВМ с нашлепкой иностранной.

                                          О, если б был заветный тот кристалл,
                                          Уж мы б его заставили ответить:
                                          Как это сталось так, что наша сталь,
                                          И их железо не сумела встретить?

                                          Когда один послал, другой повел,
                                          Как распевал с экрана комсомол,
                                          Что ж не взревели по полям моторы?
                                          Иль, как один, заржавели стартеры?

                                          Что ж не пошли по листьям, по воде,
                                          Гремя огнем, сверкая блеском стали?
                                          Иль эту сталь свою изо дня в день
                                          Три пятилетки мы не закаляли?

                                          Темно прошедшее, темным-темно:
                                          Еще не прошлое - как за бетоном...
                                          “Ну почему?” - мычим во сне бессонном,
                                          Но снов-прозрений нам не суждено.

                                          И у меня кристалла, честно, нет,
                                          Не осенял меня и сон провидца,
                                          Но бог иль дьявол предназначил мне
                                          В том ледяном Июне появиться,

                                          И без кристалла я, без вещих снов,
                                          И вновь, и вновь сбивая ноги в кровь,
                                          Ох как нескоро! - миллионы дней,
                                          Ох издалека! - через всю планету,
                                          Не по подсказке и не по совету,
                                          Сам по себе пришел я к правде этой,
                                          Что самой страшной сказки пострашней.
                                          Пришел, пришел, хоть за руку не вел,
                                          Никто не вел, а все-таки пришел.

                                          Постиг, постиг я, в чем была беда,
                                          Да что беда - несчастье нашей стали:
                                          Его, несчастье это, мы тогда
                                          Так безоглядно с нею рифмовали.
*
                                          Через пяти десятилетий темь
                                          Присматриваясь к очень странным фактам
                                          Одни готовы объяснить их тем,
                                          Что он-де слишком доверялся пакту.

                                          Какой доверчивый! И хоть бы хны,
                                          Что первой брошенной в огонь войны,
                                          Была такая ж самая цидулка*?
                                          О ком вы, граждане! О ком придумка!..
    * У Польши на 1 сентября 1939 года имелся аналогичный советско-германскому пакт о ненападении с гитлеровской Германиёй.

                                          Другие ж бьют во все колокола,
                                          Веревка б только под руку легла:
                                          У них один, но очень «веский» довод -
                                          Боялся дать Отец наш зверю повод...

                                          Ну что ж, припомним, как было оно:
                                          В упор глядит зверюга, точит зубы,
                                          А мы не видим - мы себе в кино,
                                          А мы не слышим - мы на танцы в клубы.

                                          Уже свой хвост-то скрутит он в спираль,
                                          То как поленом лупит по сурепке...
                                          А мы: чайком погреться не пора ль?
                                          И самоварим. Всё! Не быть зацепке!

                                          Выходит, мысль была спастись чайком?
                                          Мол, зверь посовестится да в болото?
                                          О ком вы, граждане, о ком, о ком!..
                                          Так рветесь выгородить и при том
                                          Как будто держите за идиота!
*
                                          Нет, он умнее очень многих был -
                                          Хотя бы тех, кого перехитрил.
                                          Нет, страхом не ему зрачки мутило -
                                          Совсем не это нас в Июнь катило...

                                          Сидел, как в крепости своей, в Кремле
                                          Тот, кто противу всех джентльменских правил
                                          На всей и нашей, и чужой земле
                                          Превыше всех свою персону ставил.

                                          Не бог, не гений - партфункционер.
                                          Или еще прямей - партийный бонза,
                                          Пустивший с помощью умелых мер
                                          Все функции свои себе на пользу.

                                          Уж и не помнил, сколько сладких лет
                                          Сидел он, властью собственной согрет.
                                          Ну, а мелькала мысль, что вдруг... а вдруг...
                                          Отмахивался трубкою - пустое:
                                          Чьих голосующих страшиться рук?
                                          Одни - в могиле, прочие - в «Дальстрое».

                                          Привычно пряник раздавал и кнут,
                                          Давно войдя во вкус избранной роли
                                          Кому на воле жить, кому в неволе
                                          Кому и вовсе жить не стоит боле -
                                          Решал один по принципу: снесут.

                                          Что там народ: у партии - и то
                                          Согласия не брал он ни на что.
                                          И даже должность та, что отвела
                                          Функционеру партия - под марши
                                          Ему казаться быстро начала
                                          Оригинальным титулом монаршим.

                                          Эй, короли, цари и прочий хлам!
                                          Свое отвластвовали вы на свете!
                                          Посторонись! - идет на смену вам
                                          Генсек - монарх двадцатого столетья!
*
                                          От ложной скромности отнюдь не чах
                                          Наш этот типа нового монарх:
                                          Как сплошь и водится у самодержца
                                          Разносторонней славой тешил сердце.

                                          Сам архитектор и строитель сам
                                          Не дачки с погребом - социализма,
                                          Во все проник на зависть мудрецам -
                                          От судеб языков до кок-сагыза.

                                          Давно напился славы он любой:
                                          Ласкающей, бодрящей, веселящей;
                                          Одной фатально не хватало – той,
                                          Что императоров пьянит всех слаще.

                                          И прихлебателей - кордебалет,
                                          Да толку от того кордебалета:
                                          Уже и вдоль, и поперек воспет -
                                          А чтоб стратегом стать, нужна победа.
                                          Но где их взять, побед, когда их нет?

                                          Ну, удалось, спасибо их трезвону,
                                          Удачную присвоить оборону.
                                          Да этой каплей жажду не унять:
                                          Брать города, а не оборонять
                                          Стратег обязан, чтоб стратегом стать.
*
                                          Как просто было им, черт их возьми,
                                          Всем этим Македонским Александрам!
                                          Хотел - и шел, назло своим Кассандрам,
                                          И брал добычи полные возы.

                                          Иль Тамерлан. Уже средневековье.
                                          А он питался - что, одной морковью?
                                          Какие города за ним пылали!
                                          И ни на грош слюнтяйской той морали.

                                          И даже Бонапарт, Наполеон*,
                                          Когда ему маячила победа -
                                          Ни на кого не озирался он,
                                          Ни у кого не спрашивал совета.
    * В военакадемиях тридцатых годов изучалось военное искуство Александра Македонского как величайшего стратега античности, Тамерлана - как величайшего стратега средневековья и Наполеона - как величайшего буржуазного стратега.

                                          А ты в душе хоть трижды будь стратег –
                                          Ты не имеешь права на набег.

                                          Ты не эмир. Ты все-таки генсек
                                          Той самой партии, что возгласила.
                                          И мир услышал через рев тротила:
                                           «Война - войне! Народы! Мир навек!»

                                          Но как тут быть, коль будоражит кровь
                                          Не виноградный сок и не любовь -
                                          Гудит в ушах, как труб литая медь,
                                          Тот афоризм нежданный, дерзновенный,
                                          Подумать только! - обо всей Вселенной:
                                           «Мала, чтоб двух властителей иметь»*.
    * Изречение Тамерлана.

                                          Какой был все-таки смельчак! Смельчак!
                                          И одноногий-то, и однорукий,
                                          Без представленья о военнауке,
                                          И вот - не струсил высказаться так!

                                          Ох ты заносчивый Чингисов зять!
                                          Ты представлял ли, что ты брался взять?

                                          Иль дань уже текла к твоим стопам
                                          С шестой необозримой части суши?
                                          Иль у тебя по бархатным степям
                                          Не табуны топтались - танков туши?

                                          Иль у тебя не беркуты с руки -
                                          Бомбардировщиков орда взлетала,
                                          Чтоб молотить взбесившимся металлом
                                          Оцепеневшие материки?

                                          Да, рисковал ты именем... Зачем?
                                          Зачем?! Да ты ж не о себе совсем!
                                          Не мог же ты, высокомудрый змей,
                                          Не понимать, что с техникой твоей,
                                          Хоть ты трудись над этим и веками,
                                          Вселенной не засеешь черепами!

                                          Нет, верил ты, что грянет гром судьбы
                                          На всю, как есть, истории арену,
                                          Когда стальной властитель - встать, рабы! -
                                          Тебе, железному*, придет на смену.
    * Тимур по-тюркски железо. В связи с этим прозвище Тамерлан /Тимур-Хромец/ часто переводят как Железный Хромец.

                                          И он пришел уже, пришел давно,
                                          Он мощи страшной разум страшный нажит,
                                          Смолол бы он, смолол бы то зерно -
                                           «Декрет о мире» чертов руки вяжет.

                                          Напал бы кто! Глядишь туда-сюда:
                                          Эй, господа соседи! Вам-то можно!
                                          Заядло киснут массою творожной,
                                          Сидят, не рыпаются господа.

                                          И вновь доносится знакомый звон:
                                           «Боялся! Слышите? Боялся он!»

                                          Так что ж он головы нам забивал
                                          Чужою тою вкупе с тою малой,
                                          А сам с подушкой ночи воевал?
                                          Подбрасывал ногами одеяло?

                                          Чего, чего он должен был бояться?
                                          Ужимок бесноватого паяца?

                                          За ним стояла верная, как раб,
                                          Как континент, огромная держава,
                                          А в ней, родной - охота брать была б -
                                          Сырье любое для любого сплава.

                                          Что там стояла. Он стоял за ней.
                                          Стоял за ней, как за стеной своей.

                                          И за стеною этой кислород
                                          ОН мог вдыхать спокойно, без помехи:
                                          Двухсотмильонный умирать черед -
                                          Знал, до генсека не дойдет вовеки...

                                          А сколько сил на сталь-дюраль убил,
                                          Чтоб и землею овладеть, и небом!
                                          Зря, что ль, народ пятнадцать лет кормил,
                                          Да и не досыта, единым хлебом?

                                          То крылья-гусеницы он считал:
                                          Ну, кто еще их столько понастроит?
                                          То Халхин-Гол довольно вспоминал:
                                          Вот где он показал, чего он стоит.

                                          Боялся, как же... Кто горшки-то бил
                                          С союзничками-то, в тридцать девятом?
                                          Кто их, как псов цепных, потом дразнил,
                                          С их протеже затеявши «дебаты»*?
    * На момент начала советско-финляндской войны Финляндия пользовалась покровительством Англии и Франции.

                                          Всё! - в тот момент казалось...
                                          Не пришлось.
                                          Прокукарекали и снова в просо.
                                          Черт с ними. Есть еще под боком ось.
                                          И есть главарь у ней...
                                          С тем нет вопросов.

                                          Маньяк, безумец мюнхенский, хмельной
                                          Дешевой славой покоренья слабых,
                                          Давно уж он живет одной войной,
                                          Давно во сне весь мир сжимает в лапах.

                                          Он может, да! Но, видимо, и в нем,
                                          В каком-то месте темном, потайном,
                                          Наверно, в пятках, хоть рычит и громко,
                                          Не Нибелунга прячется душонка.

                                          Да что гадать - конечно, трусоват,
                                          Когда не так, зачем подсунул пакт -
                                          Со смыслом, без сомнения, двояким:
                                          Мол, разреши ударить по полякам!

                                          Такой прохвост, знать можно наперед,
                                          На посильней себя не нападет.
                                          Чтоб он полез ломать другому шею,
                                          Тот с виду должен быть его слабее.
*

                                          И ночь пришла, но он не спал. Он ждал,
                                          Шагая взад-вперед по кабинету.
                                          Об этой ночи Зорге - да, об этой
                                          Давно шифровками предупреждал.

                                          Да разве только Зорге! Сколько их,
                                          Доселе не вспомянутых героев,
                                          Не пожалели жизней молодых
                                          За то проклятое двадцать второе.

                                          Какой бы ужас, верно, их прожег,
                                          Когда б сумели догадаться как-то,
                                          Как странно будет наш «невольник пакта»
                                          Ответ готовить на врага прыжок!

                                          Да-да, готовил, он ведь не терпел
                                          Бездельников и вот теперь смотрел,
                                          Все ль из намеченного им успел.

                                          Успел трубнуть на весь на белый свет:
                                          Раз обещал не нападать сосед –
                                          То и бояться этого не след;
                                          А что войска к границе нашей гонит –
                                          Себя он перед нами не уронит,
                                          В том ничего особенного нет.
                                          Пусть отдохнут да подзалечат раны
                                          Герои, покорявшие Балканы.
                                          Вот веселился, видимо, паяц!
                                          Пусть веселится. Где ему понять...

                                          Пусть похохочет и над тем фигляр,
                                          Что в час, когда вздымает он армады,
                                          И к танкам не подвозится соляр,
                                          И к пушкам не подвозятся снаряды,

                                          И что стервятникам его даем
                                          На полевые, наглецам, садиться*,
                                          И что шпионы прут уже и днем –
                                          Как будто не для них уже граница,
    * Бывали случаи, когда германские самолеты, выполнявшие рейсы между Москвой и Берлином, безнаказанно приземлялись на полевые аэродромы, в результате чего те оказались хорошо разведанными.

                                          Что на погранзаставах комсостав
                                          Идет в законный отпуск беззаботно...
                                          Посмейся. Только бы не засвистал
                                          Отбоя саранче своей болотной.

                                          Рванул бы только сквозь кусты-посты,
                                          Как ныне хвастаешься, в темпе марша...
                                          Там поглядим, как захохочешь ты,
                                          Когда тебя погоним до Ла-Манша.

                                          Там поглядим, кому назначен крах,
                                          Кому купаться в славе повсеместной
                                          И кто на этих, глиняных ногах,
                                          А кто колосс без скидок, поднебесный.

                                          Ну, а покамест, шут - скаль зубы, скаль!
                                          ...Задуренная песнями про сталь,
                                          И не ворочалась во тьме Россия.
                                          И надвигалась на бессилье сила,

                                          И звезды пеплом сыпались с небес,
                                          И от сирени пахло, словно в морге,
                                          А он в карман за черной трубкой лез
                                          И походя решал, что сделать с Зорге.

                                          Он усыпил народ - и спал простак.
                                          В последний раз мы спали сладко так.
                                          Наш этот страшный сон да не осудят –
                                          Никто из нас не знал, что нас разбудит.

                                          И он не знал, который всех ушей,
                                          Что он и думать бросит про Ла-Манши
                                          И будет долгих-долгих десять дней
                                          Молчать, как будто в рот воды набравши,

                                          И лишь когда усвоит, наконец,
                                          Что кроме нас, никто не примет SOSы-
                                          Забудет вдруг, что он стране «отец»,
                                          И в микрофон - дрожащим: "Братья! Сестры
*

                                          И сорок лет как будто бы прошло,
                                          Как нам не надо кланяться осколкам,
                                          А сколько нас в той битве полегло -
                                          И до сих пор не подсчитали толком.

                                          Кто двадцать говорит, кто тридцать пять...
                                          Откуда ж нам, скажи на милость, знать,
                                          Когда еще не всех похоронили -
                                          Попробуй, подсчитай в болотной гнили...

                                          По всем тоска бездонная моя,
                                          Но боль особая моя, сквозная
                                          За тех, кто выбрал, ничего не зная,
                                          Себе Июнь для первого «уа».

                                          Отец всеобщий бессердечный наш,
                                          Он в декабре на горе нам родился
                                          И сделал все, чтоб наш Июнь в блиндаж,
                                          Фугасом разнесенный, превратился.

                                          Над ним висел аэростатов рой,
                                          Над ним дежурили полками «Яки» -
                                          Нас заслоняли от напастей всяких
                                          Одни лишь наши матери, собой.

                                          Напрасно мы захлебывались писком:
                                          Он зря не падал, воющий фугас.
                                          Никто не знает, сколько было нас,
                                          Ни по каким не проходивших спискам.

                                          Листвой укрыло, снегом занесло.
                                          Кем прожит год, а кем и день не прожит.
                                          Мне одному из тысячи, быть может,
                                          Так долго жить на свете повезло.

                                          Стою один из тысячи своей,
                                          Как чахлый колос, в дождь и суховей
                                          На черном поле, где прошла потрава -
                                          Ни стебелька ни слева и ни справа.
                                          И забывать я не имею права
                                          Июня сыновей и дочерей.

                                          Вот почему уже который год
                                          Свой день рожденья тем лишь отмечаю,
                                          Что взгляд из нового июня в тот,
                                          Как в братскую могилу, опускаю.
    Иван Ласков.
    Авторский перевод с белорусского.
    Публикуется в сокращении.
    /Эхо столицы. Якутск. 23 июня 2004. С. 4./
                                                                       СПРАВКА


    Иван Антонович Ласков – род. 19 июня 1941 года в областном городе Гомель Белоруской ССР в семьи рабочего. После окончания с золотой медалью средней школы, он в 1958 г. поступил на химический факультет Белорусского государственного университета, а в 1966 г. на отделение перевода Литературного институт им. М. Горького в Москве. С 1971 года по 1978 год работал в отделе писем, потом заведующим отдела рабочей молодежи редакции газеты «Молодежь Якутии», старшим редакторам отдела массово-политической литературы Якутского книжного издательства (1972-1977). С 1977 г. старший литературный редактор журнала «Полярная звезда», заведовал отделам критики и науки. С 1993 г. сотрудник детского журнала «Колокольчик» (Якутск), одновременно работая преподавателем ЯГУ (вне штата) и зав. отделом связей с общественностью Якутского аэрогеодезического предприятия. Награжден Почетной Грамотой Президиуму Верховного Совета ЯАССР. Член СП СССР с 1973 г. Найден мертвым 29 июня 1994 г. в пригороде г. Якутска.
    Юстын Ленский,
    Койданава