среда, 3 февраля 2016 г.

Иван Ласков. Хромец. Ч. 3. Койданава. "Кальвіна". 2016.



                                   Плывут, плывут забвения крыла!
                                   Сбываются забытые приметы —
                                   Травою зарастают купола
                                   И рушатся на землю минареты.

                                   Чернеют и крошатся кирпичи —
                                   Им не дано века переупрямить.
                                   Но снова гонят стены палачи
                                   В надежде на почтение и память.

                                   Напрасный труд! Стоять им только миг —
                                   Недаром относительно мечетей
                                   Я основное свойство их постиг:
                                   Чем выше, тем они недолговечней.

                                   Еще они, бессмертием грозя,
                                   Вздымают стены в грохоте и дыме,
                                   А зоркие Истории глаза
                                   Уже следят внимательно за ними.

                                   Еще они мечтают выше гор
                                   Своих порталов вынести утесы,
                                   А им уже последний приговор
                                   Всемирная История выносит;

                                   Еще они карабкаются вверх,
                                   А к ним уже спешит суровый мститель,
                                   Решительный судебный исполнитель —
                                   Потоп,
                                                землетрясенье,
                                                                           человек.


                                                       ЯМА
                                   И было так:
                                                        перекрывая шум,
                                   Еще трубили хриплые карнаи,
                                   А в Самарканд передовой кошун
                                   Уже вступал, оружием сверкая.

                                   И впереди, мирзами окружен,
                                   С лицом сухим и желтым, как пустыня,
                                   В Столицу Мира возвращался Он
                                   В некрашеном походном паланкине.

                                   И был он стар, и немощен, и сед,
                                   И на подушки голову клонило,
                                   Но отблески одержанных побед
                                   Его лицо суровое хранило.

                                   Он озирал лачуги и дворцы,
                                   Базарный люд, упавший на колени.
                                   К нему склонились льстивые певцы,
                                   Но отмахнулся он от песнопений

                                   И голосом, который мог реветь
                                   Когда-то, как труба, не уставая, —
                                   Вдруг проскрипел:
                                   — Построили мечеть.
                                   Хочу взглянуть, что за мечеть такая.

                                   И замолчал. И он, конечно, знал,
                                   Что медресе отгрохала царица
                                   И что мечети розовый портал
                                   С тем медресе вовеки не сравнится.

                                   Ему уже, конечно, донесли —
                                   И потому полгода днем и ночью
                                   Спешил он на другой конец земли,
                                   Чтоб убедиться в дерзости воочью.

                                   Он оглядел мечеть и медресе,
                                   Скользнул по мастерам колючим взором
                                   И вздрогнули, затрепетали все,
                                   Со страхом ожидая приговора.

                                   И ползал по земле Махмуд-Дауд,
                                   В пыли купая мокрые ресницы,
                                   Как будто знал, что скорый царский суд
                                   Уже простер над ним свою десницу.

                                   — Я по пустыням столько шлялся лет.
                                   Я одержал великую победу.
                                   Мной уничтожен грозный Баязет,
                                   А мне теперь показывают это!

                                   Мечеть, меня позорящую, срыть
                                   И заново, как следует, отстроить.
                                   Людей, меня позоривших, казнить —
                                   И больше их ничем не беспокоить.
                                   ----
                                   А что он мог, увесистый ходжа!
                                   Что мог он со своим рассудком слабым!
                                   Проект мечети он не утверждал,
                                   Он был, что называется, прорабом.

                                   Следил, как мог, за соблюденьем смет,
                                   Казнил ленивых — мучился, старался!
                                   Внести же изменения в проект
                                   Он, может быть, и мог, да побоялся.

                                   Ему связали руки за спиной,
                                   Стянули ноги петлею коварной
                                   И с диким гиком, брызгая слюной,
                                   Поволокли по площади базарной.

                                   Он закричал от боли и тоски,
                                   От голоса его в ушах ломило,
                                   Но мчались с ветром, словно лошаки,
                                   Три эфиопа черных, как могила.

                                   Так круг за кругом,
                                                                     как за смертью смерть,
                                   И с каждым кругом,
                                                                     с каждой новой смертью
                                   Все глуше становился этот крик,
                                   Он булькал,
                                                        и хрипел,
                                                                        и прекратился.
                                   А эфиопы черные неслись,
                                   Но кто-то приказал остановиться,
                                   И эфиопы,
                                                     бросив мятый труп,
                                   Пошли назад,
                                   По кругу почему-то.
                                   Пошли назад по красной полосе.
                                   Ошметкам мяса и клочкам одежды.
                                   .............................................................
                                   До самой ночи продолжались казни.
                                   ----
                                   Звенят лопаты, нудно каплет дождь.
                                   Слетают листья и к одежде липнут.
                                   Круглятся рты разверстые вельмож.
                                   Надсмотрщики растрепанные хрипнут.

                                   Еще бы им и опыт свой, и пыл
                                   Сейчас не показать в достойном чине.
                                   Когда Властитель Мира разделил
                                   Мечеть для сноса на две половины.

                                   Одну из них вельможам и мирзам
                                   Эмир определил на растерзанье,
                                   А за другую твердо взялся сам —
                                   Наладил, так сказать, соревнованье.

                                   Я под счастливой родился звездой.
                                   Везение мое неумолимо:
                                   Теперь оно распорядилось мной
                                   Так, что тружусь на царской половине.

                                   Здесь тяжелей земля и жестче кнут —
                                   Зато в обед похлебка постоянней;
                                   Здесь чаще стонут, падают и мрут —
                                   Но глубже дно в холодной нашей яме.

                                   За слоем слой, все глубже в яме дно.
                                   Мы мечемся по этой яме стылой.
                                   Быть может, ей когда-то суждено
                                   Для всех для нас стать братскою могилой.

                                   Мы обнажим свою когда-то смерть,
                                   Последний пласт киркою кто-то тронет,
                                   И рухнет в яму подлая мечеть,
                                   И нас она собою похоронит.

                                   Да будет так! И что мне смертный страх —
                                   Нет должности почетнее на свете.
                                   Чем быть киркой в мозолистых руках
                                   Истории, корчующей мечети.
                                   ----
                                   Да, напрягая зрение и слух,
                                   И я стоял на дне между рабами,
                                   Когда, несомый дюжиною слуг,
                                   Он неожиданно возник над нами.

                                   Смотрел он в яму пристально и зло,
                                   Тряслась рука, и было непонятно,
                                   Гнев или старость — что ее трясло,
                                   И под глазами проступали пятна.

                                   Он сломанною бровью сделал знак —
                                   Молниеносный, как прыжок тигриный,
                                   И в тот же миг, величиной с кулак,
                                   Ко мне упало мясо цвета глины.

                                   Мне показалось вдруг, что я ослеп.
                                   Я на лопате вдруг увидел мясо.
                                   Мой странный бред настолько был нелеп,
                                   Что я закрыл лицо и рассмеялся.

                                   И тут же понял: нет, не бред оно!
                                   И цвет, и вкус, и запах мяса тоже
                                   Я позабыл так прочно и давно,
                                   Что померещиться оно не может.

                                   И я схватил неистово кусок!
                                   И стал терзать, и стал я дик и жуток!
                                   Скрипели зубы и трещал песок,
                                   И бесновался воющий желудок!

                                   Терзал, прижавшись ребрами к земле,
                                   Не видя ничего, не понимая,
                                   И было странно, было страшно мне,
                                   Что мясо у меня не отнимают.

                                   Лишь через лязг зубов как будто визг.
                                   Как будто слышал чью-то злую ругань,
                                   Как будто рядом кто-то кости грыз
                                   І кто-то полз на четвереньках в угол...
                                   ----
                                   Толпа рабов, безумна и пьяна,
                                   Глодала кости, раздирала туши.
                                   Но с глаз моих упала пелена,
                                   От глухоты освободились уши.

                                   Склонившись головою на плечо,
                                   Он все еще висел над нашей ямой.
                                   Подергивалось темное лицо
                                   С застывшею усмешкой деревянной.

                                   Висел над ямой он,
                                                                   не в силах знать,
                                   Что срок его истек, что он не сможет
                                   Не только новую мечеть поднять —
                                   Что даже эту он не уничтожит;

                                   Что более того, его забот
                                   Она не стоит, потому что скоро
                                   Под собственною тяжестью падет
                                   Без всякого вмешательства людского;

                                   Что, наконец, дурашливый фольклор
                                   Развалины, и те отдаст царице,
                                   Присочинив такой нелепый вздор —
                                   Хоть стой, хоть шмякайся, как говорится;

                                   Что только пирамиды черепов
                                   В Дамгане, Исфизаре, Исфагане
                                   Останутся для будущих веков
                                   О зодчестве его напоминаньем...
                                   ----
                                   Пройдут над миром многие года.
                                   Мечети занесет песок забвенья.
                                   Но для чего терзаю я тогда
                                   И ваше, и мое воображенье!
                                   ----
                                   ...О чем он думал, был ли он смущен,
                                   Предания какие и легенды
                                   Он вспоминал, когда поставил он
                                   Перед собою череп Тимурленга?
                                   Или, быть может, так же холодны
                                   И так же неторопки были пальцы,
                                   Как в час, когда простукивали они
                                   Потрескавшийся лоб неандертальца?
                                   Быть моет, так: поскольку был он пуст,
                                   То череп Устрашителя Европы
                                   В ученом вызывал не больше чувств,
                                   Чем высохшая челюсть синантропа?
                                   Что думал он?.. А между тем, пока
                                   Он изучал бесценные останки,
                                   Уже к прыжку готовились войска,
                                   Стучали сапоги, гремели танки,
                                   И поутру, когда привычный труд
                                   Он начал свой, —
                                                              как смерть неумолима,
                                   В его страну под рев военных труб
                                   Уже катилась дымная лавина.
                                   Он наносил на скулы желтый воск,
                                   Монгольские черты обозначая,
                                   А на Днепре, выскабливая мозг,
                                   Овчарки над убитыми урчали.
                                   О чем он думал?.. Может, ни о чем.
                                   Он продолжал служение науке.
                                   К тому же, сколько всякого еще
                                   Должны успеть натруженные руки:
                                   Еще не восстановлен Улугбек,
                                   Еще не тронут череп Мираншаха,
                                   Еще неясно — в их далекий век
                                   Что было модным: шлем или папаха,
                                   Еще почтенный круг профессоров
                                   Хотя какой отыщет недостаток,
                                   Еще длину Тимуровых усов
                                   Отстаивать придется от нападок!..
                                   ----
                                   О чем он думал в мертвой тишине
                                   Пред им самим зажженными глазами!
                                   Во всяком случае, не обо мне,
                                   Изнемогающем в зловонной яме!

                                   А я-то полагал, что мир честней, —
                                   Пусть не в один прием, пусть понемногу,
                                   Пусть не за сто — за двести тысяч дней —
                                   Но к справедливому придет итогу.

                                   Я мог ли допустить, чтоб столько лет
                                   С подобною заботою хранили
                                   Его скелет — подумать, чей скелет! —
                                   И, наконец, лицо восстановили.

                                   Я был уверен, что умрет оно
                                   Еще быстрее, чем дворцов убранство,
                                   Поскольку по законам мусульманства
                                   Изображать людей запрещено...

                                   Так через пять веков палач воскрес,
                                   А те, кто мстил ему за пепелища,
                                   Кто смело шел ему наперерез —
                                   Их черепа в степях никто не ищет.

                                   И я стою — растерзан и распят.
                                   Стою под ним на дне своей могилы,
                                   И запах мяса, рвотный запах гнили
                                   Еще висит над скрежетом лопат.

                                                               ПИР

                                   Но оцените, наконец, масштаб
                                   Немыслимых моих перемещений!
                                   Вчерашний раб, я взят в придворный штат
                                   По тайному Разряду Превращении.

                                   Недаром я Вольфковича (1) зубрил,
                                   Аж голову бессонницей мотало:
                                   Мне сам Властитель Мира поручил
                                   Наладить извлечение металла.

                                   Пью ведрами кумыс, жую урюк,
                                   Варю похлебку, пахнущую дымом —
                                   По воле Покровителя Наук
                                   Я обеспечен всем необходимым.

                                   Впервые у меня свой уголок.
                                   Своя лаборатория и даже —
                                   Чтоб охранить трудов моих итог —
                                   Свой человек, не дремлющий на страже.

                                   Похаживает, ножнами звеня,
                                   Зрачками неподкупными вращает.
                                   Любуюсь и горжусь! Одно смущает:
                                   Он сторожит мое или меня?

                                   Перевожу продукты и дрова,
                                   По вечерам торжественно гуляю
                                   И нравы Величайшего Двора
                                   Как будто понемногу постигаю.

                                   Я облачен в немыслимый халат.
                                   Он для меня, сверкающий, бренчащий,
                                   Неточно говоря, великоват —
                                   По-видимому, тоже Величайший.

                                   Иду, халатом доблестным храним,
                                   За полы не особо беспокоясь.
                                   Склоняются вельможи перед ним,
                                   Купцы ретиво кланяются в пояс.

                                   А что же я! А я иду на пир.
                                   Расталкиваю стражу без смущенья.
                                   Чего смущаться, если сам эмир
                                   Мне персонально выдал приглашение.
                                   ----
                                   Трубит труба, усажены послы,
                                   Трубит труба, уже лихие слуги
                                   По всем углам посуду разнесли,
                                   Ласкает нюх родимый дух сивухи.

                                   Я не всегда считал, что водка — зло.
                                   Я спирт глушил, бывало, без опаски,
                                   Но только нынче до меня пошло,
                                   Что это значит — пировать по-царски.

                                   Здесь как я понял, пьют — и только пьют,
                                   То есть не то чтоб вовсе без закуски,
                                   Не пищу до тех пор не подают,
                                   Пока из рук не вывалятся кружки.

                                   А чтоб хмелели гости поживей
                                   И чтоб никто от выпивки вечерней
                                   Не уцелел — к любому из гостей
                                   Приставлен персональный виночерпий.

                                   О пир, где водка льется, как вода!
                                   Да здравствует святое мусульманство!
                                   Клянусь вам, не видал я никогда
                                   Такого добросовестного пьянства.

                                   Хлестнула в кубок мутная струя,
                                   Водоворотом пенным забурлила.
                                   О, где скажите, молодость моя,
                                   О, где моя студенческая сила.
                                   ----
                                   И снова мясо... Сколько я писал,
                                   Я не могу о нем уже без дрожи,
                                   Но в необъятный пиршественный зал
                                   Втащили мясо на широких кожах.

                                   Дымились туши и окорока,
                                   Трещали кожи, но рабы по трое
                                   Их волокли к подошвам старика,
                                   Недвижимо сидящего на троне.

                                   Так волокли, со стоном волокли,
                                   Потом другие, черные, как тени,
                                   Откуда-то с ножами подошли
                                   И стали перед мясом на колени.
                                   ----
                                   Невесело мне что-то на пиру.
                                   Среди поющих, прыгающих, жрущих
                                   Не прыгаю и песен не пою
                                   И не тревожу криком подающих.

                                   Я почему-то абсолютно трезв.
                                   Безумие меня не опалило.
                                   Но в чьих глазах тоскливый интерес
                                   На противоположной половине?

                                   Кто там стоит, сутулясь, у стены
                                   Среди мордас, пылающих, как перец,
                                   Безжизненные пальцы сплетены,
                                   Лицом и по одежде европеец!

                                   Изящны нос и форма головы.
                                   Догадываюсь или показалось —
                                   Ах, неужели вправду это вы,
                                   Сеньор де Клавихо Рюи Гонзалес (2)?

                                   Задумчивый посланник короля,
                                   Как много вам судьба послала свинства —
                                   Смерть Салазара (3), гибель корабля,
                                   Тимурова двора гостеприимство.

                                   Кто в мутной браге мочит жирный ус,
                                   Кто, уплетая, давится огузком,
                                   А мы стоим:
                                                         испанец, белорус —
                                   И говорим на ломаном французском.

                                   Дай бог, чтоб стража тайная спала,
                                   Чтоб главный сыщик не был полиглотом —
                                   Иначе за опасные слова
                                   Придется заплатить кровавым потом.

                                   Я говорю:
                                                    — Простите маскарад
                                   И мой халат с нелепыми звездáми.
                                   О, если бы вы знали, как я рад
                                   Здесь так нежданно повстречаться с вами.

                                   И отвечает он:
                                                             — Мой друг магистр,
                                   Я тоже рад нежданной нашей встрече.
                                   А что до этих звезд и этих искр —
                                   Пусть украшают вашу грудь и плечи.

                                   Еще нам служит пропуском не ум.
                                   Еще везде встречают по одеже...
                                   Я вижу, вам противен здешний шум.
                                   Мне, признаюсь, он неприятен тоже.

                                   Но я сейчас подумал о другом...
                                   Я помню, ночевали на кургане,
                                   И тишь была, и темнота кругом...
                                   Но, может, лучше вспомнить о Дамгане?

                                   В тот день была, о господи, жара.
                                   Свистел песок! Задохся лучший сокол (4),
                                   А мы искали влаги и жилья
                                   И бредили деревьями и соком.

                                   Проклятая судьба, несчастный день.
                                   Я увидал какие-то строенья;
                                   Взбодрилось мигом наше настроенье,
                                   Мы плетками хлестнули лошадей.

                                   Вот, наконец, заветная черта,
                                   И что же видим! Это башни смерти!..
                                   Нет ничего ужаснее, поверьте —
                                   В сухой грязи сияют черепа...
                                   ----
                                   Ах, добрый друг, я не о том опять...
                                   Но, боже мой, завоевать полмира.
                                   Десятки стран спалить и растоптать —
                                   И все, простите, для такого пира!

                                   Гляжу на пир — мерещится война!
                                   Мне страшно, страшно! А они не верят,
                                   Что я не пью ни водки, ни вина,
                                   Считают, что посланник лицемерит...

                                   Я приглашен к царице Севин-Бей.
                                   Везде пиры!..
                                                           Но, может быть, у женщин
                                   Они хотя б немного веселей!
                                   Пусть отдохнет моя больная печень.

                                   И мы уходим — будто бы тайком.
                                   Но сыщики уже ползут за нами
                                   И где-то под лощеным потолком
                                   Качаются летучими мышами.
                                   А мы шагаем — странники эпох.
                                   Ни страха в нас, ни дрожи, ни смятенья!
                                   Спокоен шаг истоптанных сапог,
                                   Как крылья птиц, на стенах наши тени...
                                   ----
                                   О как, сеньор, я благодарен вам
                                   За то, что предо мной раскрылись двери,
                                   За то, что я все это видел сам —
                                   Иначе ни за что бы не поверил.

                                   То, что царицы пьют, еще не страх.
                                   Но эти уважаемые дамы
                                   Закусывают на своих пирах.
                                   Как выяснилось, только рукавами.

                                   А льют вино, да так усердно пьют.
                                   Что даже подавалы устают.

                                   Вот Севин-Бей. Она бела, кругла,
                                   Сияют оттопыренные ушки.
                                   Она богатой грудью прилегла
                                   На красные высокие подушки.

                                   Шныряют черти по ее глазам.
                                   Вот черный евнух ей подносит чашу.
                                   Но громко говорит царица: — Сам.
                                   И добавляет: — За здоровье наше.

                                   А это значит, что уже пьяна,
                                   Что хочет позабавиться царица.
                                   Став на колено, евнух пьет до дна,
                                   И в голове у евнуха мутится.

                                   О жалкий раб, качающийся пьяно
                                   Перед глазами пьяными владык!
                                   В вине горит малиновое пламя
                                   И обжигает нёбо и язык.
                                   Сосуд с вином от мокрых губ уходит
                                   И глубоко, и далеко до дна.
                                   Чем меньше остается в нем вина.
                                   Тем тяжелее он назло природе.
                                   Еще глоток, и падает из рук.
                                   Перед тобою падает со стуком.
                                   Суров и отрезвляющ этот стук,
                                   А ты глядишь бессмысленно и тупо.
                                   Не отличая лица от вещей.
                                   Глядишь, а плечи толстые трясутся,
                                   И рядом хохот, и не знаешь, чей,
                                   И силишься ответно улыбнуться,
                                   Шатаешься,
                                                        хватаешь воздух ртом,
                                   С пяток на носки,
                                                                 с носков на пятки,
                                   И падаешь разбухшим животом
                                   В малиновые горькие остатки,
                                   Гребешь руками под себя ковер,
                                   Царапаешь, выдергивая нити,
                                   Пока не прозвучит, как приговор,
                                   Спокойный женский голос:
                                                                                    — Уберите.

    ***********
    1. С. Я. Вольфкович. «Курс химической технологии».
    2. Посол кастильского короля ко двору Тимура. Написал о своем путешествии книгу.
    3. Спутник Клавихо. Погиб в Малой Азии.
    4. Среди подарков короля, которые Клавихо вез Тимуру, было несколько ловчих соколов.

                                                          ВИДЕНИЕ

                                   Мне трудно спать, тревожно засыпать.
                                   Спокойны реки, тишина в природе,
                                   А я смежаю веки — и опять
                                   В мои глаза видение приходит.

                                   Приходит степь без края и конца,
                                   И в той степи, в ее просторе страшном
                                   Я снова вижу красного коня,
                                   Я снова вижу человека в красном.

                                   В пустой степи они передо мной,
                                   И я хочу узнать, чего им надо.
                                   Но человек стоит ко мне спиной.
                                   Недвижно смотрит в сторону заката.

                                   Темнеет небо, ветер гнет траву,
                                   Седеет горизонт от буйной пыли!
                                   Но красным конь в закатную страну
                                   Недвижно смотрит, ноги растопырив.

                                   Над степью ватер стелет и свистит,
                                   И я кричу узнать, чего им надо!
                                   Но конь молчит и человек молчит.
                                   Они уходят в сторону заката.

                                          МОЯ ВЕЧНАЯ СМЕРТЬ
                                                (18 февраля 1405 г.)

                                   Замолкли крики. Стих собачий лай.
                                   Дежурные костры в ночи пылают.
                                   Идущее походом на Китай,
                                   Бесчисленное войско засыпает.

                                   Уже мирзы от пира разошлись.
                                   Снег припорошил огрызки пира.
                                   На белом берегу реки Арысь
                                   Решающая полночь наступила.

                                   Настала ночь Великого Суда.
                                   Мне суждено — я должен сделать это.
                                   Над головой срывается звезда —
                                   Багровая сигнальная ракета.

                                   И я встаю — и говорю:
                                                                           — Пора.
                                   Двумя руками полог отгибаю
                                   И в полусумрак, в духоту шатра
                                   С прямым ножом порог переступаю.

                                   Здесь между шкур опасность залегла,
                                   К земле припала брюхом; здесь лампада,
                                   Как глаз совы —
                                                               недремлющий, лупатый —
                                   Настороженно смотрит из угла.

                                   Здесь, в десяти шагах, во сне суров.
                                   Дыша, как бык, вздымающимся боком.
                                   Спит на широкой дюжине ковров
                                   Хромой разбойник, правящий Востоком.

                                   Совсем недавно, набок сбив чалму,
                                   Он пировал, от сытости икая.
                                   Теперь во сне мерещатся ему
                                   Несметные сокровища Китая.

                                   Он спит, и я не знаю, как мне быть —
                                   Моя рука никак не замахнется.
                                   Я не барлас,
                                                         чтоб спящего убить,
                                   И некогда мне ждать, пока проснется.

                                   О, сколько раз себе я представлял,
                                   Как он услышит легкий звон булата,
                                   Сомнет ногами ворох одеял,
                                   Рванется в угол, ужасом объятый,

                                   И крикнет:
                                   — Кто?!
                                   Шарахнется лампада,
                                   И я, как смерть, шагну из темноты:
                                   — Я — суд столетий, я — веков расплата
                                   За все и всех, кого замучил ты.
                                                     Тамерлан.
                                   Алхимик!
                                                            Я.
                                   Да, и миллион других —
                                   Растерзанных, изрубленных, зарытых.
                                   Мой гнев — за них и месть моя — за них,
                                   Я суд вершу от имени убитых.
                                                   Тамерлан.
                                   Или вино в мозгу моем кипит?
                                   Какие лица предо мной мерцают!
                                   Как будто все, кто мною был убит.
                                   Сейчас поочередно воскресают:
                                   Безвестный раб и девушка в крови,
                                   Старик — заступник за детей и женщин,
                                   С отравленною кружкой Келеви
                                   И Кейхосров, заколотый в Ургенче;
                                   Какие-то безглавые тела
                                   И головы, висящие в пространстве,
                                   С глазами, как из битого стекла,
                                   Глядящими сурово и пристрастно...
                                   Алхимик подлый, прекрати волшбу.
                                   Скорей ответь, чего ты вымогаешь!
                                   Пока я жив, пока я не в гробу —
                                   Ты все получишь.
                                   Все, что пожелаешь.
                                                           Я.
                                   Тебя спасти не в силах от суда
                                   Ни человек, ни зверь степной, ни птица.
                                   Вот почему не скрыться никуда
                                   И от меня ничем мо откупиться.
                                                     Тамерлан.
                                   Безжалостный алхимик, но ответь:
                                   В большом ли деле избежать скандала!
                                   Или со мною рядом только смерть
                                   Вселенскими дорогами шагала!
                                   Или не я освободил страну
                                   От власти вековой монгольских ханов?
                                   Или не я священную войну
                                   Вел тридцать лет под знаменем Корана?
                                                        Я.
                                   Еще добавь, что ты объединил
                                   Мавераннахр.
                                   Изрядная заслуга!
                                   Не понимаю, как ты упустил
                                   Ее напомнить.
                                   Разве от испуга?
                                   Мне эта новость, впрочем, не нова.
                                   Давай, Тимур, не говорить об этом.
                                   Здесь не помогут громкие слова.
                                   Оставим их твоим апологетам.
                                   Я знаю, что они еще придут
                                   Твой облик обелять с остервенением,
                                   Разбой объединеньем назовут.
                                   Неизмеримый гнет — освобожденьем.
                                   Они начнут выкладывать, хрипя.
                                   Как ты монголов бил могучим войском.
                                   Как будто бы забыв, что сам себя
                                   Ты величал наследником монгольским
                                   И перед тем, как на Хорезм напасть.
                                   Уже Суфи полками угрожая,
                                   Вернуть Хорезм потребовал, как часть
                                   Распавшейся державы Чагатая (1).
                                   Теперь о том, быть может, как Коран
                                   Ты разносил по странам знаменитым,
                                   Как под Дамаском резал мусульман,
                                   Прикинувшись отъявленным шиитом,
                                   А в Лидии шиитов истреблял
                                   За непочтенье к спутникам пророка!..
                                   ----
                                   Давно стою с кинжалом у порога,
                                   Но неподвижна кипа одеял.

                                   Да, так могло бы быть. Могло вполне.
                                   Но вот он спит. Ему спокойно спится!
                                   Лежит лицом к стене, спиной ко мне
                                   И на мои шаги не шевелится.

                                   Он спит, и я не знаю, как мне быть,
                                   Моя рука никак не замахнется,
                                   Я не барлас, чтоб спящего убить —
                                   И некогда мне ждать, пока проснется.

                                   И вдруг —
                                                     не крик, не рев —
                                                                                    протяжный стон,
                                   Звучащий изнутри подземным гулом.
                                   На спину поворачивается он
                                   И раздирает спекшиеся губы.

                                   Его тошнит, со свистом, с хрипотой.
                                   Оранжевым вином и синим мясом.

                                   Течет по бороде, под бородой
                                   Густая пузырящаяся масса.

                                   Захлебываясь, он мычит:
                                           — Воды!
                                   Его трясет, сгибает, разгибает.
                                   По телу одеяла, как валы,
                                   Прокатываются и опадают.

                                   И я хватаю из ведра черпак
                                   И в бороду, в усы водою тычу,
                                   Но он не пьет, лишь падает кулак
                                   И заостряется лицо по-птичьи.

                                   Сухой мороз змеится по усам,
                                   Глаза и губы судорога сводит.
                                   Я опоздал.
                                                     Он умирает сам.
                                   Я опоздал.
                                                    Он от меня уходит.

                                   За пологом — холодной бури звон,
                                   Дрожат шатра натянутые жерди.
                                   История, как страшен твой закон
                                   Судить эмиров только после смерти.

                                   Вбегают люди в белых башлыках —
                                   Царевых слуг решительная свора.
                                   Держу папаху в мерзнущих руках
                                   И никому не говорю ни слова.

                                          Слово после смерти

                                   Метет пурга, вселенская пурга.
                                   Поникший шест, забытая телега
                                   И два окоченевших сапога
                                   Перед моим лицом торчат из снега.

                                   Метет, метет непреходящий снег
                                   По голому лицу, по смертным ранам,
                                   И я лежу, убитый человек,
                                   В степи степей, гудящей барабаном.

                                   Метет пурга и час, и два, и шесть.
                                   Свистит пурга тоски, пурга разлуки.
                                   А я лежу. Лежу не только здесь.
                                   По всей земле лежу, раскинув руки,
                                   В снегу, в песке, в обугленной стерне,

                                   Во все века, лицом к немому свету,
                                   И сколько раз еще придется мне
                                   Упасть на землю сумрачную эту —
                                   Во все края, просторы и моря.
                                   Над черной мглой, над снежным ураганом
                                   Свети,
                                              как факел,
                                                                 ненависть моя
                                   И вечное проклятье Тамерланам!..

    ***********
    1. Чагатай — один из сыновей Чингиз-хана. В Чагатайский улус входили Мавераннахр и Семиречье..

                                    МОЕ ВЕЧНОЕ БЕССМЕРТИЕ

                                   Но я бессмертен! Вот моя земля.
                                   На ней я никогда но стану прахом.
                                   Кем на заре опять воскресну я?
                                   Погонщиком?
                                   Поденщиком?
                                   Монахом?

                                   Ибн Арабшахом?
                                   Да. Мне двадцать лет.
                                   Как светел день, какие в небе птицы!
                                   Еще я раб, но Тамерлана нет,
                                   А это — кое-что, как говорится.

                                   Весна, весна! Кипит айва в саду.
                                   Тюрчанка распевает за оградой,
                                   А я иду, по городу иду
                                   С насмешливым поэтом Алахдадом.

                                   Снуют морщины по его лицу,
                                   В зазубринах чеканный нос пиратский.
                                   Недешево достались хитрецу
                                   Отчаянные годы конспираций.

                                   В мечеть Биби-Ханым валит народ,
                                   Под арочными сводами толпится.
                                   Весна, весна! Душа моя поет.
                                   Иду и я аллаху поклониться.

                                   А Алахдад с усмешкой озорной
                                   Мне говорит:
                                                           — Ну что ж, окажем милость,
                                   Помолимся в мечети голубой,
                                   Пока она совсем не развалилась!

                                   И точно: только начал я намаз.
                                   Стал на колени и взмахнул руками,
                                   Как с голубого купола на нас
                                   Посыпались увесистые камни.

                                   Как будто бы бичом ее сплеча —
                                   Толпа завыла, кто-то крикнул:
                                                                                      — Мама!
                                   И все бежали, пятками стуча,
                                   Оставив одинокого имама.

                                   И смех, и грех!
                                   На площади — метель.
                                   Под аркою входной — столпотворенье,
                                   А Алахдад кричит:
                                                                     — Мечеть, мечеть!
                                   Я посвящу тебе стихотворенье.

                                   Я в нем тебя с распутницей сравню.
                                   Которая всю жизнь торгует телом,
                                   Но тщится славу громкую свою
                                   Прикрыть богоугодным добрым делом.

                                   Мечеть, напрасны сто твоих хлопот!
                                   В стенах твоих вовеки будет пусто.
                                   Достойно похвалы кормить сирот.
                                   Но только не на деньги от распутства.
                                   ----
                                   Мечеть, мечеть!
                                   Как ты была горда!
                                   Но в чем причина твоего распада?
                                   В несовершенстве рабского труда?
                                   В незнании законов сопромата?

                                   О, я согласен с версией такой —
                                   И все же мне подсказывает что-то,
                                   Что этому падению виной
                                   Не только инженерные просчеты.

                                   Летит за минаретом минарет —
                                   Не так ли и сама его держава,
                                   Перед которой вся земля дрожала,
                                   Распалась за каких-то десять лет!

                                   Запомните, цари и короли,
                                   И прочие, кому еще случится:
                                   Нет долговечней зданий на крови,
                                   Но не таких, когда она сочится...
                                   ----
                                   Я видел все! Я видел, как его
                                   Внесли в гробу, надушенном лавандой,
                                   Как высыпали все до одного
                                   Ему навстречу люди Самарканда.

                                   Его несли над воющей толпой.
                                   Кричали шейхи:
                                                               — О, лихое время!
                                   И посыпали головы землей
                                   Беспамятные женщины гарема.

                                   Я помню все!
                                   Я помню этот гроб.
                                   Сияющий холодным блеском стали.
                                   Семь долгих дней и семь ночей взахлеб
                                   Над ним Коран священники читали.

                                   Семь долгих дней и долгих семь ночей
                                   Текла молитва над остывшим прахом,
                                   И сумрачно светился мавзолей.
                                   Украшенный с языческим размахом.

                                   Пол покрывали бархат и шелка,
                                   На стенах драгоценности сияли
                                   И золотые люстры с потолка,
                                   Осыпанные жемчугом, свисали.

                                   Семь дней курились жирные костры,
                                   Варились туши бычьи и бараньи.
                                   Семь суток вина черные текли
                                   И раздавалось нищим подаянье.
                                   ----
                                   А что потом? Потом пришел Шахрух
                                   По черепам племянников и братьев,
                                   Суровым вкладом посмотрел вокруг
                                   И произнес суровее проклятье.

                                   Он заявил, что воину-отцу
                                   Нелишнее роскошество претило;
                                   Что истым мусульманам не к лицу
                                   Так украшать какую-ту могилу;

                                   Что сам отец — о том везде твердят —
                                   В своих деяньях не был верен богу,
                                   И ни к чему коврами стлать дорогу,
                                   Ведущую, по-видимому, в ад.

                                   Он приказал могилу опростить,
                                   Снести в казну убранство мавзолея
                                   И в деревянный гроб переместить
                                   Останки хромоногого злодея.

                                   Ток был развенчан этот страшный бог.
                                   Дивился мир, муллы ворчали глухо,
                                   Деревни ликовали!..
                                                                    Я далек
                                   От идеализации Шахруха.

                                   Он редко и без славы воевал
                                   И попросту искал себе добычи.
                                   И все же этот циник и нахал
                                   Мне, признаюсь, отчасти симпатичен...
                                   ----
                                   Мне говорит учитель Алахдад:
                                   — Ибн Арабшах!
                                   Смотри — гуляют люди.
                                   Они еще торгуются, галдят,
                                   Но сорок лет пройдет — и их не будет.

                                   Ну что же! Мы уйдем — и я, и ты.
                                   Но человек бессмертен — верю в это.
                                   Он будет сеять рис, растить цветы.
                                   Любить детей и радоваться лету.

                                   И где-то через тысячу веков
                                   В потомках повторятся наши лица,
                                   И шорох наших медленных шагов
                                   Девчонке неожиданно приснится...
                                   ----
                                   Да, я бессмертен! Я неистребим.
                                   Я бесконечен на моей планете.
                                   Я пережил мечеть Биби-Ханым —
                                   Переживу все прочие мечети.

                                   Я воду пью и черствый хлеб жую,
                                   Но я сильнее всех безмерно сытых.
                                   Всех Тамерланов я переживу
                                   И распишусь на их последних плитах.

                                   Вращается Вселенной колесо.
                                   Еще мне долго жить на белом свете.
                                   Я видел все! И я увижу все.
                                   Передо мною все тысячелетья!