суббота, 3 июня 2017 г.

Эдуард Пекарский в жизнеописаниях. Ч. І. Вып. 1. 1858-1905. Койданава. "Кальвіна". 2017.



    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава



    «Тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года Октября двадцать восьмого дня в Смиловицком приходским Римско-Католическим костеле окрещенный младенец по имени Эдуард преподобным Отцом Франциском Донбровским Викарием оного Костела с совершением всех обрядов таинства. Благородных Карла и Терессы урожденной Домашевичевны Пекарских, законных супругов сын, родившийся тринадцатого числа сего месяца вечерам сего же прихода в Мызе Петровичах. Восприемниками были дворяне Иван Ржевуский с девицею Моникою Ржевускою». /Метрическая книга № 468 о родившихся, бракосочетавшихся и умерших Минской диоцезии Игуменского деканата за 1858 год. // Нацыянальны Гістарычны Архіў Беларусі. Ф. 1234. Воп. 1. Сп. 4. Арк. 20 (адв)./

                                ПРОТОКОЛЫ ЗАСЕДАНИЙ ОТДЕЛЕНИЯ ЭТНОГРАФИИ
    Председательствовал Н. М Ядринцев; присутствовали Н. И. Витковский, В. Т. Зимин, В. К. Златковский, А. А. Никольский, В. А. Ошурков, Д. П. Першин, М. Я Писарев, М. В. Пихтин, Н. В. Подгорбунский, Г. Н. Потанин, Н. И. Раевский, А. Е. Ренгартен, С. Г. Г. Стахевич, Б. П. Шостакович, В. Е. Яковлев, А. В. Федоров, всего с гостями 32 человека...
    Затем дожжено было письмо правители канцелярии при Иркутском генерал-губернаторе на имя председателя Отдела Н. И. Раевского о трудах г. Пекарского по составлению им якутско-русского словаря и собранию 5 сказок, 2 песен и загадок на якутском языке. Из письма видно, что г. Пекарский предлагает Отделу напечатать его труд в «Извѣстіяхъ» за принятый в Отделе гонорар.
    Отделение решило принять предложение г. Пекарского, снесясь прежде с ним по поводу собранных им материалов...
    /Известія Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскага Географическаго Общества, подъ редакціею правителя дѣлъ. Т. XIХ. № 3. Иркутскъ. 1888. С. 87./


                                      О ЯКУТСКО-РУССКОМ СЛОВАРЕ Э. ПЕКАРСКОГО,
                          ПРЕДПОЛОДЖЕННОМ К ИЗДАНИЮ В 1895 ГОДУ В  ЯКУТСКЕ
    Работа над предположенным к печатанию в текущем году якутско-русским словарем была начата составителем, Э. К. Пекарским, еще в 1881 году, в год приезда его в Якутскую область. Проживая в местности, населенной исключительно якутами, автор естественно должен был стараться ознакомиться с языком и инородцев и начал записывать якутские слова, преследуя сперва только одни практические цели, — возможность поддерживать сношения с окружающими людьми. Как человек, привыкший пользоваться книгами, сверх заимствованной живой якутской речи г. Пекарский старался запастись доступными для него в то время печатными источниками, каковы: «Краткая грамматика якутского языка» Прот. Д. Хитрова и переводы священных книг на якутский язык. По мере накопления слов из указанных источников, они располагались в алфавитном порядке и составленным таким образом якутско-русским и русско-якутским, словарником автор не расставался ни одну минуту, заглядывая в него постоянно для беседы с якутами и постоянно его пополняя. Записывая указанным способом якутские слова, составитель, таким образом, имел в виду, как упоминалось выше, только практическое ознакомление с языком. Но, спустя 2 или 3 года, он получил возможность ознакомиться с якутско-немецким словарем акад. Бэтлинга, о котором до того ничего не слыхал. Около того же времени в газете «Неделя» была статья, утверждавшая, что в якутском языке всего каких-нибудь 3000 слов, да и то неполных [Это же заблуждение несколько позднее было повторено в протоколах одною ученого общества]. Очевидно, определение количества слов в якутском языке было основано на словаре Бэтлинга. Сравнивая этот последний с накопившимся материалом, заметил, что у Бэтлинга нет самых общеупотребительных слов и не все значения зарегистрированных слов им показаны. Когда же, одновременно с этим в распоряжение автора поступили рукописные словарчики г. Альбова, Натансона и А. Орлова, когда священник о. В. Попов, услыхав об идущих занятиях якутским языком, предоставил в полное распоряжение составителя весь свой материал для предположенного было им якутско-русского и русско-якутского словаря то г. Пекарский окончательно убедился, что якутский язык не так беден словами, как это до сих пор предполагали, и что собранный материал, расположенный по системе Бэтлинга и обработанный, может быть полезен не только в практическом, но и в научном отношении. В мысли о богатстве якутского языка автора утвердил, кроме того, местный знаток этого языка Протоиерей о. Димитриан Попов (ныне член Восточно-Сибирского Отдела И.Р.Г. Общества), выразившийся тогда, что „якутский язык неисчерпаем, как море» и, вместе с тем, любезно предложивший свое содействие, которое не прекращается до сих пор. При теоретическом ознакомлении с якутским языком автору помог С. В. Ястремский, давшийй рукописный экземпляр сделанного им пространного извлечения из Якутской Грамматики Бэтлинга [Извлечение это, представленное г. Ястремским в Вост.-Сиб. отдел И.Р.Г.О., к сожалению, осталось ненапечатанным].
    Положив в основание своей работы словарь Бэтлинга и дополнив его наличным материалом, автор продолжал делать извлечения по преимуществу из печатных источников, дабы избегнуть впоследствии возможных упреков в том, что не воспользовался каким-либо из них: Приняв систему Бэтлинга, составитель уклонился от нее лишь в том отношении, что сохранил в своем словаре общепринятое здесь правописание русскими буквами), стараясь все-таки, по возможности, приблизиться к способу правописания Бэтлинга. Сделано было это потому, что как автору казалось, пользование словарем может быть очень затруднено для лиц, привыкших издавна писать якутские слова русским алфавитом, и что введение правописания Бэтлинга будет сочтено новшеством, без которого можно бы, как многие еще и теперь думают, обойтись.
    В начале 1891 г. В. М. Ионов отдал в распоряжение автора весь материал, который он собирал в течении многих лет. Благодаря г. Ионову, составитель сталь понемногу освобождаться от рабского подражания Бэтлингу и записывать все особенности в произношении якутских слов. Записывая еще в 1886 г. одну сказку, представленную потом в Восточно-Сиб. Отдел, в числе других рукописей, автор постоянно подгонял слова под Бэтлинговскую орфографию, тогда как Бэтлингу не были известны муллированные д, л, н. Честь открытия в якутском языке этих звуков принадлежит г. Ионову. Хотя у Бэтлинга и есть буквы н, но звук, изображаемый, таким образом, определен Бэтлингом не как муллированный, а как наш русский палатальный, или отонченный н.
    По совету г. Ионова, автор сталь обращать внимание на междометия, якутские прозвища, и названия местностей, коим ранее не придавал особенного значения. По мере накопления материала вообще и истощения материала печатного, большее внимание привлекали характерные для мировоззрения якутов фразы, а для более точного выяснения значения того или другого слова явилось необходимым делать сравнения со сходными татарскими и бурятскими словами поскольку позволяло это сделать бывшие в руках автора пособия. Исходя из того простого положения, что «в языке народа всего полнее отражается душа», составитель думал, что чем больше будет собрано якутских слов, тем точнее будет объяснено каждое из них, тем более ценный материал будет сгруппирован для исследователей понимания «души» якутского народа. Этим соображением г. Пекарский руководствуется в своей работе и по настоящее время.
    Кроме г. Ионова, особенно деятельное участие, в смысле пополнения словаря, продолжает оказывать Прот. о. Д. Попов. Здесь не лишне упомянуть, что, пользуясь в течении почти 10 лет исключительно русским алфавитом для изображения якутских слов, подгоняя общепринятый способ правописания под бэтлинговский, в виду практических соображений, — в конце концов (года три тому назад), автор решил бесповоротно принять строго-фонетическую орфографию, почти целиком, Бэтлинга. Помимо желания удовлетворить требованиям, предъявляемым теперь к составителям словарей тюркских наречий, принять фонетическую транскрипцию якутских слов побудили и соображения практического свойства: такое письмо, как оказалось, очень легко усваивается каждым мало-мальски грамотным человеком. Автор написал двум грамотным по-якутски инородцам письма по Бэтлингу, и эти письма они, вовсе не знакомые с бэтлинговским правописанием, прочли почти без всяких затруднений. Такие же опыты были произведены еще ранее г. Ионовым, который положительно утверждает, что якутские дети замечательно легко усваивают бэтлинговское правописание. Видя несомненные достоинства фонетического письма, и Прот. о. Д. Попов, ведший в течение нескольких лет переписку с автором, чисто лингвистического характера, и давший ответы более чем на 1000 вопросов, упорно отстаивавший до того общепринятый способ правописания (т. е. русскими буквами), совершенно неожиданно, на 70 г. жизни, перешел к бэтлинговскому правописанию, признав за ним неоспоримое превосходство и — употребив его в предположенной им для печати «Беседе священника о пользе грамотности в духовном и материальном отношениях” (на якутском и русском языках).
    Исчерпав весь доступный автору печатный материал (число источников печатных и рукописных в настоящее время перешло уже за 70), он приступил, наконец, к изучению сказочного и песенного языка и стал обращать особенное внимание на обогащение словаря фразеологией.
    Согласно предложения Вост.-Сиб. Отдела И.Р.Г.О еще в 1886 г. издать словарь, имевшийся тогда материал был уже раз обработан г. Пекарским (к концу 1889 г.), но в настоящее время, благодаря постоянным пополнениям, словарь опять представляет груду необработанного материала, заключающего в себе не менее 10,000 слов (если не более), который автор намерен снова начать обрабатывать в текущем году для печати.
    Все слова будут, по возможности, расположены в обыкновенном порядке русского алфавита, что должно облегчить пользование словарем. На предпочтительность такого порядка систематическому указывает г. Радлов в предисловии к своему сочин. «Опытъ словаря тюркскихъ нарѣчій».
    Слова, одинаково звучащие, но имеющие различное значение (напр. ас — в восьми различных значениях), будут заноситься как особые слова, но, для облегчения ссылок на них в тексте словаря будут обозначены римскими цифрами.
    Производные слова, прямое значение которых легко объяснимо их этимологическим составом, хотя и будут заносимы в словарь, но по преимуществу, в тех случаях, когда они имеют свое особое самостоятельное значение.
     Заимствования из русского языка будут каждый раз в своем месте отмечаемы.
    Порядок каждой отдельной статьи будет следующий:
    1) изображается слово Бэтлинговской транскрипцией (глагол во 2-м лице повелит. накл. и с показанием отглаг. имени наст. врем. в неправильных образованиях: сырыт, сыльджар);
    2) производство слова или его этимологический состав;
    3) различное произношение слова (по говорам);
    4) сравнение со сходно звучащими словами;
    5) сравнение с монголо-бурятским и тюркскими наречиями по звуковому сходству;
    6) общее коренное значение слова, с указанием слова с противоположным значением;
    7) синонимические и сходные по смыслу слова;
    8) выражения, поясняющие значения слова (фразеология);
    9) второстепенные значения слова, с указанием синонимов, сходных по значению слов и поясняющих выражения;
    10) сложные слова, которые не найдут места в предыдущих рубриках (названия растений, птиц, животных, местностей, прозвища);
    11) целые выражения из сказок, песен, загадок пословиц и из живой якутской речи, в которых данное слово употреблено в каком-либо особом значении и которые не поддаются буквальному переводу;
    12) все замечательные в каком-либо отношении особенности флексионных форм имени, местоимения и глагола и
    13) местность, где записано то или другое слово, причем слова и значения их проверенные не сопровождаются указанием источника, слова же, которые почему-либо автор не имел возможности проверить или за которые не ручается, хотя бы и сам записал их, будут отмечены знаками, указывающими источник.
    Корректурные листы словаря (перед печатанием его) будут просматриваемы Протоиереем, отцом Д. Поповым и г.г. Ионовым и Ястремским, которые любезно согласились взять на себя этот труд.
    /Якутскія Областныя Вѣдомости. Якутскъ. 23 апрѣля 1895. С. 2-3./

                                                                       ОБЪЯВЛЕНИЕ
    Во второй половине текущего года предполагается начать печатание (на средства Вост.-Сиб. Отдела Импер. Р. Г. Общества) «Якутско-русского словаря» Э. К. Пекарского. Издание это, для коего заказан в С. Петербурге, в словолитне Лемана, особый шрифт, применительно к начертанию его акад. Бэтлингом, будет выходить в свет отдельными выпусками, от 5 до 10 печатных листов каждый, ценой по 1-2 руб. В виду ограниченности числа экземпляров, на издание, открыта подписка, принимается в Канцелярии Якутского Областного Статистического Комитета.
    (Сообщение о словаре г. Пекарского см. в № 8 Як. Обл. Ведом., 1895 г.) 2-(3).
    /Якутскія Областныя Вѣдомости. Якутскъ. 23 апрѣля 1895. С. 3./


                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ В ПАМЯТНОЙ КНИЖКЕ
    [* Статья эта прислана нам из Якутска; она имеет целью познакомить читателей с содержанием памятной книжки; критический же отзыв мы дадим по получении ее.]
                                           (Памятная книжка Якутской области на 1896 год.
                                          Изд. Якутск. обл. статист. комитета. Якутск 1895 г.
                                                                      Ц. 2 р. 50 к.).
    Так давно ожидаемая Памятная Книжка, наконец, 15 января вышла в свет. Кажется, в первый раз выходит из печати в Якутске издание крупное и притом — полное интереса и значения для края. Вышедшая «Книжка» — довольно толсты том (более 600 страниц), изданный очень опрятно и заключающий в себе кроме официальных сведений (Адрес-календарь области, Царствующий Дом, праздничные и высокоторжественные дни), — список населенных мест области и 11 статей по разным вопросам жизни края. Статьи составлены местными исследователями, большинство которых работает в составе экспедиции имени И. М. Сибирякова. Памятная Книжка начала составляться еще с 1893 г., но местной типографии областного правления, единственной в области, не под силу было издание, тем более, что оно могло вестись лишь на ряду с обычными работами, в числе которых находится и издание двух местных органов, — «Областных Ведомостей» и «Епархиальных». Таким образом издание растянулось на 2 с лишним года...
    Статья «Якутский род до и после пришествия русских» может послужить фундаментом исследований в данном направлении. Просто и хорошим языком она устанавливает основные точки зрения на вопрос, впервые вникая во внутренний быт якутов, в генезис форм их жизни. Затрудняюсь изложением содержания, так как это повело бы слишком далеко. Статья написана очень сжато и, чтобы дать о ней полное представление, наилучшее — посоветовать интересующимся жизнью общественных учреждений обратится к самой статье...
    Якутск. 16 января.
    [Сосновскій М. И.]
    /Восточное Обозрѣнiе. Газета литературная и политическая. Иркутскъ. № 20. 16 февраля 1896. С. 2-3./


                                                                  БИБЛИОГРАФИЯ
    (Памятная книжка Якутской области на 1896 год. — Издание якутского статистического комит. Выпуск I)
    Обыкновенно, когда приходиться разбирать ту или другую памятную книжку, то достаточно одной-двух отдельных статей, чтобы отнестись к ней более или менее ответственно. Так между прочим отзывались с одобрением предыдущего издания того же якутского комитета. Но настоящее издание представляет такое обилие материала, что его даже невозможно ставить рядом с обыкновенными памятными книжками. Здесь почти без преувеличения можно сказать представлена целиком Якутск. область в главнейших своих сторонах. Вот перечень очерков и монографий: 1) о климате Якутск. области. 2) очерк физической географии Якутск. обл. 3) заметки о населении Як. обл. в историко-этногр. отношении. 4) территория и население. 5) к вопросу о развитии земледелия в Як. обл. 6) важнейшие промыслы и занятия жителей Колымск. окр. 7) поправка к статье «О развитии земледелия в Як. обл.». 8) к вопросу о скотоводстве у якутов в Як. обл. 9) заметка по якутскому скотоведению. 10) якутский род до и после прихода русских. 11) заметка о влиянии уголовных ссыльн. на якутское население. Наконец к книжке приложен список населенных мест...
    Прежде мы должны сказать несколько слов о статье «Якутский род», затрагивающей, по словам автора, предмет, в отношении которого до сих пор не сделано ровно ничего. «Не имея возможности, говорит он, исчерпать предмет во всей его полноте, предлагаемою работою имеется в виду лишь положить начало дальнейшему его исследованию». Главными пособиями для автора служили: «Верхоянский сборник» Худякова, «Якутские народные сказки», «Три года в Якутской области» Приклонского.
    За отсутствием письменности у якутов, до прихода русских, сказки и былины составляют единственный материал для составления понятий об якутском роде в старину. Но писать историю по былинам чрезвычайно трудно; здесь нужно соединение в одном уме тонкой критики и не заурядного творчества. Поэтому-то первые попытки в этом роде, пролагающие путь к дальнейшей разработке вопроса, редко выдерживают удары критики. Чтобы солиднее обосновать свои выводы, автор разбираемой статьи должен был бы предпослать ей критический разбор известнейших былин, из которого было бы видно, чему и в какой степени можно доверять в них. Это тем более необходимо, что якуты рассказчики былин дополняют их обыкновенно своей фантазией. Поэтому, рассказывая, напр., о жестокости сильного человека, сказочник старается представить, сообразно своему пониманию дела, не ту или другую конкретную жестокость, а тип ее, своего рода абсолют. Читая русские сказки о богатырях, никто не поверит тому, что размахивая телом захваченного человека, можно уложить на месте шеренги противников. Всякий поймет, что здесь поэтическое преувеличение. Но разбираемый автор не всегда удачно ориентируется в исследуемых им сказаниях. Так говоря об истребительных войнах старинных якутских родов, он преувеличивает их результаты. Из сборника Худякова он приводит цитату «Воюющий убивает — закон» и думает на этом основании, что «истребление побежденных практиковалось в самых широких размерах». Так и воинственные наклонности якутов должны были бы оставить след и мы наткнулись бы на них и при русском владычестве. Но ничего подобного ныне не замечается, и об якутах установилось понятие как о тихом, даже робком народе. «Не даром, думает автор при воспоминании о своем прошлом, теперешние якуты говорят: если бы мы не подпали под власть русских, то непременно в конце концов перерезали бы друг друга. Такое мнение якутов, во всяком случае, очень характерно для их представления о своем отдаленном прошлом».
    Мы думаем, что если даже характерно, то в меньшей степени, чем полагает автор. Те и другой судят о старине по былинам, только якуты знают их какой-нибудь десяток, два, а автор сотни, Понятно, что суждение получается однородное, но здесь мы и пожелали бы автору более глубокой критики. Равным образом, желая по былинам обрисовать отношение якутов к тойонам, автор ссылается на то, что «сами якуты признают свои сказки верным отображением их старинной жизни». Другого отношения к сказкам со стороны неграмотного народа, никогда не знавшего письменности, не может и быть, но дело автора было показать, насколько эти воображения верны действительности. В своем исследовании былин, автор, упоминая о рабстве свойственном древним якутам, и продолжавшемся даже при русском владычестве, не показал, в чем оно состояло, и каков был его характер. По-видимому, к категории рабства автор всецело отгостит продажу детей родителями. Известно, что покупка детей проводиться у якутов и ныне, но не с целью обратить их в рабов, а чтобы усыновить. Автор не показал нам, есть ли существующий ныне обычай смягчения прежде действовавшего рабства, или наоборот он доказывает, что и в старину не было безусловных рабов. Отметим одно интересное указание на то, что древние якуты имели понятие о выборном начале, что видно из сказки «Чирок и Беркут», которую автор относит к эпохе переселения якутов в Якутскую область.
    Во второй части своей статьи, имеющей целью показать как развилось якутское общественное управление под влиянием русской власти, встречаются такие мысли и выводы, мало или совсем не обоснованные. Так автор говорит, что правительство до половины XVIII ст. «не делало попытки к вмешательству в якутское самоуправление», что «установлением власти комиссаров ставших выше родоначальников, было значительно ослаблено в глазах массы родовое начало». Это-то последнее обстоятельство вероятно и облегчило введение впоследствии «выборного начала».
    Из приведенных слов, а тем более из дальнейшего изложения у автора, видно, что власть родоначальников зразу же уменьшилась вследствие русского владычества. Мнение это ничем не подтверждается. Наоборот, то, что нам известно об якутах и других инородцах, скорее доказывает обратное. Сам же автор приводит указы правительства, стремившиеся ограничить злоупотребления комиссаров и вообще ближайших начальников. В этих указах в сильных выражениях говорится о насилиях и произволе комиссаров и воевод, т. е. именно о вмешательстве их, вопреки закону и намерениям высшего правительства, во внутреннюю жизнь якутов. При таком вмешательстве, особенно при существовании ничем не сдерживаемого произвола, первые склоняют выи тойоны; но не для того, что бы передать в руки народа ту действительную власть, которые они имели раньше, а наоборот, чтобы укрепить ее. Тойон, принесший нечто от земных своих благ своему начальству, делался вхож к нему и мог в случаях столкновения с сородичами. рассчитывать на его поддержку. Тойон — это есть сила, выдвинутая самой якутской жизнью; будучи родоначальником он извлекал выгоды как от усиления, так и от ограничения произвола администрации. Автор видит только вторую половину и приводит результаты деятельности комиссии Черкашенникова, бывшей во второй половине прошлого века. Она, по словам его, «была действительным ограничением произвола местной администрации и существенным облегчением для якутов». Воспользовавшись этим, родоначальники «прежде всего стараются прибрать к рукам выгоды материальные». Далее автор говорит, что «старейшие», «именитые», «лучшие» люди превратившись в «почетных», стремятся удержать в своих руках остатки былой власти, даже расширить ее. Все это ставиться как будто на счет комиссии Черкашенникова, на счет политики «невмешательства», впрочем автор недостаточно выясняет свое отношение этому вопросу.
    Он как будто смотрит на введение нового выборного учреждения, инородных управ, а так же и степных дум, просуществовавших всего 13 лет, как на шаг вперед якутского самоуправления. Если такова мысль автора; то трудно с нею согласится; наоборот эти новые учреждения дали большую возможность влиять на родовые управления, и скорее ограничили, чем расширили действительное самоуправление. В действительности управы были только посредствующим звеном между властью и родовым управлением.
    Не смотря на указанные нами слабые места, статья читается с большим интересом и дает много новых сведений о якутах. Главная ее заслуга в том, что она призывает к изучению хотя не совсем нового, но ею в первый раз отчетливо поставленного вопроса. Мы начали с этой статьи именно потому, что она представляет собой попытку положить фундамент целой отрасли якутоведения...
    [Ковалик С. Ф.]
    /Восточное Обозрѣнiе. Газета литературная и политическая. Иркутскъ. № 33. 17 марта 1896. С. 2-3./

                                                               ЯКУТСКИЙ РОД
                            (Памятная книжка Якутской области за 1896 г. Вып. I)
    [* Не разделяя полемический и несколько задорный тон статьи, любезно переданной нам редакцией «Восточного Обозрения», мы охотно помещаем ее в виду научного интереса тех вопросов, которые затронуты ею. Она является ответом на статью «Памятной книжки Якутской области» о Якутском роде, которой «имелось в виду лишь положить начало дальнейшему исследованию». Быть может и печатаемая нами статья послужит толчком как к теоретическому обсуждению вопросов о родовом устройстве якутов, так и, главное, к собиранию документального и излучению материала по этим вопросам. Ред.]
                                                                                I.
    Характеризовать Якутский быт до прихода русских и приурочивать эту характеристику к определенному историческому моменту можно было бы только путем разработки прямых исторических данных, сохранившихся, быть может, в местных или центральных архивах. При всяком другом материале эту характеристику можно было бы отнести только вообще к некоторому прошлому.
    Те данные, над которыми оперировал автор, состояли, прежде всего, в непосредственном, личном знакомстве его с современным бытом якутов. Но мы говорим об этом источнике только потому, что знаем, что это так было. Обыкновенный же читатель не видит этого из самой статьи. Автор поскупился на сообщения, и в результате получается иной раз впечатление произвольности даже и тогда, когда, нет сомнения, выводы его вполне достоверны.
    Другие источники исчерпываются сказками, «сагами» и так наз. преданиями, т. е. опять таки теми сказками, только с фабулой, приуроченной к какому-нибудь историческому моменту. Ясное дело, что ни один из этих источников не может дать материала для построения характеристики якутского быта в момент завоевания этого края русскими. Но именно так понял автор свою задачу.
    Эта, по нашему мнению, ошибочная точка зрения разбираемого ними труда обусловила некоторые из его недостатков. Благодаря ей автор выбирал из имевшегося материала одно, выбрасывал другое, в результате получился очерк с односторонне окрашенными чертами и недостаточно мотивированными выводами.
    Другие недостатки исследования зависят еще и от не совсем точного теоретического представления о тех общественных формах, о которых трактует автор. На этом мы остановимся подробнее.
    Вероятно не может быть сомнения в том, что в сказанный момент семейная организация якутов носила патриархальный характер. Но сам патриархат, как и все на свете, развивается, при чем черты одной эпохи далеко не могут быть характерными  для другой Традиционное представление о патриархальном строе, которого, по-видимому, придерживается и наш автор, выражается в наделении «отца» абсолютной, бесконтрольной властью, вплоть до права на жизнь и смерть над всеми своими домочадцами. Именно этими чертами охарактеризовал он и якутскую семейную организацию до прихода русских.
    Однако новейшие исследования подорвали этот традиционный взгляд. Оказалось, что даже относительно римской семьи не может быть речи о деспотической власти отца; что во всех делах, касающихся распоряжения имуществом семьи и судьбою ее членов, решения домовладыки имели силу под условием согласия и одобрения «семейным советом»; и что самый деспотизм этот — продукт упадка патриархального порядка. «Там, где удержалось начало семейного коммунизма... власть мужа над женой и отца над детьми далеко не является столь произвольной, как в тех малых семьях, в которых она не встречает ограничений со стоны семейного старшины и семейного совета»... «Власть старейшины, с другой стороны, далеко не является деспотической: он не более как первый между равными; поставляемые им приговоры не являются его единоличными решениями и обыкновенно предлагаются на обсуждение всех совершеннолетних мужчин управляемой им семейной общины» (Ковалевский. Закон и обычай на Кавказе, I, 66.
    Таким образом, если верна данная автором характеристика, то состояние рисуемых им отношений должно быть отнесено к тому моменту, когда сложная семья уже разложилась. Но от него же самого мы знаем, что это не так; что тот период, о котором он говорит, характеризуется господством семьи сложной, при которой «в иных случаях чрезвычайно трудно понять, где кончается семья в нашем смысле и где начинается род» (I8). Здесь, таким образом, мы находим противоречие между новейшими теориями относительно патриархального строя и относящимися сюда данными прошлого якутского быта. Теория должна строиться на фактах; а потому при наличности сказанного противоречия нам не осталось другого выхода, как отказаться от этих теорий. Обратимся поэтому к разбору самых фактов, лежащих в основании выводов автора. Здесь мы увидим, что традиционный взгляд сослужил плохую службу. Только этим можно объяснить себе то обстоятельство, что автор очень часто говорит о праве там, где источники его говорят только о фактах или даже просто дают указание на существование известных отдельных случаев.
    «Хотя за отцом, — читаем мы, — признавалась неограниченное право на жизнь и смерть своих детей, но в то же время сознание кровной связи начинало ограничивать применение этого права в действительности» (читай в сказках). «Прямых указаний на убиение отцом своих детей мы не находим вовсе» (8)... Спрашивается, если нет даже указаний на факт, откуда же мы знаем о существовании права? Ведь нам нужно воссоздать неизвестный строй по показаниям источников (сказок), и, ясное дело, что мы не можем говорить о том, о чем умалчивают сами источники. Если же мы решаемся говорить, то не на основании фактов, а дедуцируя из нашего предустановленного взгляда на характер патриархальной семьи и насилуя наши факты, но, говориться далее, — в сказках «мы находим только указания на неосуществленное намерение». В доказательство приводится два случая. В одном отец, уже направивший лук на сына, оставляет свое намерение убить его после обращенной к нему речи зятя, в которой характерно следующее место: «Разве ты хочешь, обращаясь на свое тело и кровь, убить свое родимое дитятко?»... О чем угодно, но о праве убивать детей этот эпизод говорит меньше всего. Напротив, по крайней мере зять-то не только, видимо, не имел понятия о таком праве, но поражен даже фактом. Да и сам отец, как будто не совсем тверд в сознании своего «неограниченного права», если сдался на такую малоубедительную аргументацию; ведь отец раньше и лучше зятя знал, что его сын — его «тело и кровь», его «родимое дитятко»... Другой случай, пожалуй, еще характернее. Вот он целиком, как имеется в статье. «Намерение одного небожителя убить названного своего сына (т. е. человека, которому он дал имя) было признано другими небожителями преступным и заслуживающим тяжкого наказания» (9)...Если этот эпизод и может говорить что либо, то отнюдь не в пользу права отца на произвольное распоряжение жизнью детей, а в направлении совершенно обратном.
    Пресловутое jus vitae necisque, как признак патриархата, и вообще не может быть доказано. Если оно когда либо и имело место, то только на той примитивной стадии, которую Летурно назвал morale bestiale, звериной моралью. Но в этот период еще с большим основанием мы можем говорить о праве детей убивать своих родителей. И несомненно, это последнее право, если его можно так назвать, у якутов осуществлялось, как говорит и наш автор. Источник же всех подобных рассуждений применительно к патриархальной стадии прекрасно разъяснен М. Ковалевским. Родовой строй знает одну форму репрессии: кровную месть с ее производными явлениями. Но она имеет место только при междуродовых столкновениях. Что касается до преступлений внутри рода, то отсутствие мстителя и мести и вытекающая отсюда как бы безнаказанность обыкновенно признается исследователями равнозначительной праву совершать последние. Но что здесь нет места действительному праву отца на жизнь и смерть, ясно уже; из того, что «столь же безнаказанным считается... убийство дядею племянника под условием сожительства обоих в одном дворе, брата и отца сыном» (Соврем. обычай и др. закон., I, 292, тоже II, 123-125).
    Возвратимся к нашей статье. То же обобщение частных случаев и возведение факта в право мы находим и в очерке положения жены. На всех, напр., культурных ступенях мужья в запальчивости убивали своих жен; но никто еще не думал, что на этом основании можно говорить о праве на подобные действия. Но когда в якутской сказке Сахсаргана Бяргян убивает свою жену за то, что она послужила косвенным поводом к войне, то это почему-то значит, что «личные отношения между супругами характеризуются, главным образом, неограниченной властью мужа над своею покорною женою», и что будто бы муж «имел право убить свою жену, хотя бы она и не подала никакого прямого повода» (5).
    Но мы знаем, что пока жива родовая организация, положение женщины, хотя и зависимо, но не может считаться рабским и беззащитным. Мы знаем, напр., что за убийство жены муж везде подвергается мести со стороны родственников жены, по крайней мере до момента рождения ребенка. «Вульгарное же мнение относительно абсолютного порабощения женщины в патриархальную эпоху ничуть не согласуются с положительными фактами, выступающими из изучения древних законодательств и, в особенности, законодательств Рима, Германии и славянского мира», т. е. тех, которые считаются типично патриархальными порядками (Ковал. Таbleau des оrіgіnеs еtc., 98).
    Характеризуя положение женщины, автор говорит, между прочим, и о том, что «побои были, вероятно, делом заурядным, по крайней мере о том, что «мужья приколотили» своих жен, упоминается в одном предании вскользь, как о вещи очень обыкновенной» (5). Но на следующей странице говорится, что «за побои, наносимые мужьями, жены мстили иногда»... Оба эти положения снабжены одною и тою же ссылкой на «Сборник» Худякова, стр. 56. Открываем и убеждаемся, что это не только одна и та же страница, но и один и тот же эпизод. Конечно, то обстоятельство, что для доказательства заурядности побоев приведен именно тот единственный эпизод, который сам же и доказывает, что за побои бабы иногда мстили, не может считаться особенно убедительным... Недосмотр этот сам по себе был бы не важен, если бы, как нам кажется, не была ошибочна сама мысль, им доказываемая. Дело в том, что русского наблюдателя поражает именно мягкость нынешних семейных отношений якута. Что этой мягкости нельзя приписать влиянию русских, ясно это хотя бы из того, что русские нравы именно в этом отношении значительно грубее. И если такое влияние было, то только в отрицательную сторону. Но что современные нравы составляют коренную якутскую черту, это можно видеть по тем же сказкам. Там жена постоянно называется «равным мне другом», «товарищем», госпожою женою»; так же и сама жена обращается к мужу со словами «друг», вмешивается в его дела, ссоры, дает советы и даже бранит мужа (Худяк. 185).
    Наиболее доказательный пункт в характеристике власти отца — это произвол его в спаровании детей. Но и его должны принимать cum grano salis. У якутов еще и теперь в обычае сговаривать детей в очень раннем возрасте. Понятно, что говорить о произволе в этих случаях нельзя по той простой причине, что иначе то и быть не может. Что же касается до произвола в определении брачной судьбы взрослых детей, то и здесь, при известных культурных условиях, о нем можно говорить только с большой осторожностью. Воля отца становится самодурством только для Катерины. Были ли у якутов до прихода русских свои Катерины? Весьма сомнительно, и, во всяком случае, нам это не показано. В культурном состоянии, где общество еще не раскололось на совокупность отдельных индивидуумов, из которых каждый находится в непрерывной, хотя и не всегда кровопролитной, войне с другим, — в таком культурном строе не может быть сильной нравственной потребности единения с человеком, который был бы alter ego, которым можно было бы быть не в войне, а в любви и мире. Этот то нравственный момент, составляющий душу наших брачных отношений, в значительной мере отсутствует в тех обществах, которые построены по более или менее выраженному типу солидарности. Отсюда здесь значительное безразличие в выборе себе пары, которое наблюдается и в нравах якута современного. Выбор первоначально ограничивается общественным положением брачующихся, и только в очень слабой степени приурочивается к личным их качествам. Таким образом, для самих детей при известном состоянии может быть почти безразлично, с кем их паруют. И тогда о произволе, как характеристике власти отца, говорить было бы неуместно.
    И так, мы приходим к тому заключению, что ни теорию, ни фактические данные из прошлого якутского быта не дают нам права характеризовать власть отца и мужа в якутской родовой организации чертами абсолютизма, простирающегося до права жизни и смерти над всеми домочадцами.
                                                                                    II
    Одной из черт совершенно законченного типа патриархальной семьи, как известно, является до жестокости строгое отношение к добрачному поведению женщин. Признавая таковою семью якутов до прихода русских, автор естественно предположил и наличность строгого отношения к целомудрию, Говорим: предположил, потому что вовсе не видим, чтобы это было нам доказано. Все, что мы имеем по этому пункту, сводится буквально к следующему: в виду того, что в глазах тогдашних якутов, да и теперешних, «девушка имеет цену и калым», родители были заинтересованы в том, чтобы дочери их до выхода замуж сохраняли целомудрие. И вот мы находим в сказках указание на то, что девица - невеста веля в семье затворническую жизнь. В одной сказке прямо говорится, что родители запрятали дочь «в трехстенном серебряном чуланчике. Держат ее в заключивши, говоря: пусть не видят имеющие глаза, не слышат имеющие уши, пусть не говорят (о ней) язычные» (12). Таким образом целомудрие просто предположено для объяснения единичного указания на затворничество.
    Если бы даже этот эпизод давал более определенное указание на причину затворничества (ею, ведь, могло быть и предохранение против похищения), то и тогда оно было бы слишком незначительно в виду того, что мы могли бы собрать в тех же сказках гораздо более доказательств противного. Для примера я укажу на один эпизод. Белый-юноша, герой сказки этого же имени, неожиданно увидел по дороге девушку, совершенно ему неизвестную, которая «пришла и лежала с ним; прибавляя к силе свой устаток, юноша повеселился так, как посторонние люди веселятся с посторонней женщиной»... Самый оборот указывает, как будто, на обычность таких отношений. А чтобы не оставалось сомнений в том, как обыкновенно посторонний якут веселится с посторонней девушкой, сказка сейчас же прибавляет: «после этого в животе у женщины так и начал биться с водою совсем ребенок» (Худяк. 162).
    Если допустить, что автор прав, тогда нам придется еще объяснить тот странный факт, что, по словам самих якутов, в настоящее время «якут этим не дорожится», как слыхал наверно всякий, кому приходилось заводить с ними об этом речь. Оно и понятно. Вопрос о целомудрии новобрачной возникает только в том случае, когда берут взрослую девушку. Но якутские нравы еще и поныне далеки от этого; мало-мальски состоятельный якут старается найти невесту своему сыну как можно раньше. Делается это в виду облегчения в уплате калыма. Калым всегда тяжел; поэтому устраиваются так, что уплата его начинается вместе с заключением брачного договора с таким расчетом, чтобы к моменту достижения детьми брачного возраста уплата калыма была закончена и можно было сразу приступить к свадебной церемонии. Важно при этом то, что, вместе со взносом первых частей калыма, жених - мальчик приобретает, так сказать, супружеские права относительно своей невесты, тоже еще ребенка. Он часто гостит в доме будущей жены, спит вместе с нею и зачастую, подросши, становится мужем фактически. Весьма понятно, что при таких условиях не может быть даже вопроса, сохранила ли невеста целомудрие, нет места контролю результатов брачной ночи, «опорочиванию» и т. п. О каком целомудрии могла бы идти речь, когда дети смолоду ведут себя как супруги? Не удивительно, что и теперь еще слово кыс (девушка) строго не обособилось и употребляется для молодой особы вообще, хотя бы и замужней. Из этого, конечно, не следует, чтобы современный якут не знал целомудрия вовсе; оно находится у них в процессе формирования на столько не законченном, что якутская масса смотрит на девушку, до замужества забеременевшую, как на бедующую хорошую жену. И только у тойонов начинает с одной стороны выходить из употребления добрачное сожительство, с другой — более строгое отношение к добрачному поведению девиц.
    В числе доводов в защиту взглядов автора нам приходилось слыхать и ссылки на несомненный факт, что за вдову калым платится уменьшенный. Но этот факт может быть весьма удовлетворительно объяснен безотносительно целомудрия. Дело в том, что повсюду, где господствует культ предков с соответственным ему представлением о загробной жизни, как полной копии земного существования, муж после смерти сохраняет, так сказать, супружеские права на жену. Отсюда весьма распространенные обычаи самосожжения и др. видов самоубийства или убиения вдовы при похоронах мужа. Было ли что-либо подобное в правах якутов, я сказать не берусь; но априорно можно предположить с большой вероятностью, что в той или другой форме такая посмертная связь должна была существовать.
    Некоторый аналог тому же кругу идей можно, пожалуй, видеть в следующем. По верованиям якутов, у любящих супругов и души (кут) соединяются друг с другом. Хороший же шаман может достигнуть такого единения и относительно любой супружеской четы, загнав их души, напр., в одну бисеринку. Как в том, так и в другом случае умерший забирает с собою и кут оставшегося, результатом чего бывает неизбежная смерть оставшегося в живых супруга. Только сильнейший шаман посредством специального камланья разъединит кут и таким образом избавит от преждевременной смерти.
    Теперь нам стоит только вспомнить, каким могуществом культ предков наделяет усопших, чтобы понять, с какой опаской должен был каждый решаться овладеть тем, что по рану должно принадлежать могущественному на добро и зло духу! (См. Липперт. Ист. культуры, 329). Вот почему, с самого начала, при браке на вдове, за нее калым должен был платится уменьшенный: не всякий на такой брак решался и решившийся в уменьшенной цене калыма как бы вознаграждался за риск обладания вдовою. А затем, в данном случае могло иметь значение и то. что на ранних ступенях развития, в период семейного общения жен, остатки чего мы находим в левирате, вдова и вовсе бесплатно переходила к новому мужу, родственнику. Результатом этого было то, что с понятием о женитьбе на вдове искони связано было представление о низшей. подчиненной форме брака. И очень естественно, что когда семейное общение жен совсем прекратилось, за таким браком осталось на всегда такое представление, так что, когда вдова начинает выходить уже только за постороннего и с платой калыма, калым этот должен быть низшего размера. Но, повторяю, в применении к якутам это только априорное, хотя и очень вероятное, положение.
    Как бы там, впрочем, ни было, но тот красноречивый факт, что в нравах современных якутов целомудрие девушек только еще вырабатывается, дает нам право заключить, что тем менее должны были дорожить им якуты прошлого.
                                                                                   III.
    Быть может, отчасти этим предвзятым отношением к целомудрию следует объяснить то, что автор проходит мимо указаний на существование матриархата, так как последний предполагает именно легкость половых связей. А указания эти очень разнообразны и в общем получается солидное свидетельство. Разумеется, при этом остается открытым вопрос, насколько сказки могут быть чисто якутского происхождения и насколько в них вошли заимствования.
    Тип брачных отношений, на почве которых возникает матриархат, прекрасно разъяснен у М. Ковалевского: «Происхождение семьи и собственности». В нижеследующем мы на него будем ссылаться, цитируя по французскому изданию (Tableau des origines etc.).
    Тип этот может быть назван групповым браком, при чем, при строгом проведении начал экзогамии, каждый мужчина одной группы по праву рождения может быть мужем каждой женщины другой группы. Заключение брака исчерпывается фактом сожительства. Вот почему проф. Ковалевский говорит, что «в первобытную эпоху брак не сопровождается ни какой церемониальной формальностью» (40).
    Браки героев якутских сказок очень часто поражают так сказать, своей бесцеремонностью. К старухе - Симяхсин пришел гость, молодой человек. Угощались. «Вечером настало время спать. Справивши свою постель, девушка (дочь старухи) легла спать. Гость разделся, влетел-лег под одно одеяло с девушкой. Ставши мужем и женой, жил, поженившись, в этом месте». (Худяк. 104). Герой другой сказки нагоняет по дороге одинокую девушку. После коротких расспросов, «этот мужчина поднял ее с лошади. Поцеловал – понюхал, полюбил. Стали здесь жить». Непосредственно после этого в сказке они уже названы мужем и женой (Худ. 119). Или еще: «Упала девушка в обморок. Очнулась. Сын с девушкой поцеловались - донюхались, полюбились. Жили в этом месте мужем и женой» (там же 126).
    Другой отличительною чертою этих форм брака служит их кратковременность. Длятся они обыкновенно не долее времени рождения ребенка. Но условия расселения групп, взаимно обладающих супружескими правами, позволяют и более кратковременные союзы. В упомянутом сочинении проф. Ковалевский приводит в виде иллюстрации, жителей одной провинции Южной Австралии, где группы кумит и кроки стоят в подобных отношениях друг к другу. «Не занимая отдельных определенных местностей, эти группы живут смешанно в одних и тех же селениях и на пространстве многих тысяч миль. Это обстоятельство позволяет кратковременные брачные союзы между каким-нибудь кроки, пришедшим издалека, и женщиной кумитою, со дня рождения не выходившею из своей местности... Отсюда происхождение гостеприимного гетеризма» ( н. с. 14). Что касается до якутских сказок, то уже вышеприведенные брачные союзы могли бы быть зачислены, с небольшой натяжкой, за счет форм гостеприимной проституции. Но у них есть, по крайней мере, одно указание более резкого характера. В сказке «Ураныкан – старик» передан эпизод, как некто набрел на «стоячую серебряную юрточку», в которой на «передней кровати сидит девица»... После жирного угощения настало время спать. «Куда вы кладете спать ваших гостей?» спрашивает гость. — «Если не брезгуешь, ложись со мною... Велевши себя раздеть, влетел он — лег» (Худ. 90). Эпизод чрезвычайно характерный уже по самой форме вопроса: не куда меня положите спать, а куда вы гостей кладете, т. е. по заведенному обычаю. И если, по обычаю, гостей кладут спать с хозяйскими дочерьми, то, нет сомнения, мы имеем дело с указанием на гостеприимный гетеризм. Вот почему для нас вовсе не имеет значения оговорка сказки: «один другому не говорили, что «ты мужчина», что «ты женщина» (т. е. не предлагали любви). Такой оборот требовался фабулой рассказа.
    Что касается родословий по женской линии, то следы его тоже можно указать. Прежде всего, следует обратить внимание на то, что, по словам автора, «родство по женской линии, кроме прямой восходящей, обозначается иными названиями» (4); причем, если названия эти «менее точно определяют степени родства» и что «таких названий только три», вполне согласуются с матриархатом влекущим за собой так называемое «классное родство».
    В якутских преданиях есть один случай, еще не достаточно разъясненной, который, быть может, впоследствии даст новое свидетельство в пользу матриархата. Якуты считают себя потомками Омогой-бая только потому, что они происходят от его дочери, хотя и вышедшей замуж не то за татарина, не то за бурята. Правда, этот зять был принят в семью Омогоя и, может, усыновлен. Но, во-первых, он был из нее изгнан и даже проклят; во-вторых, усыновление в данном случае весьма сомнительно. Культ предков ревниво блюдет за чистотой крови. Поэтому полное усыновление на патриархальной стадии допустимо только для избегания еще большего зла: прекращения самого культа при отсутствии сыновей. Омогой-бай, однако, сына имел.
    В самой статье там и сям рассыпаны факты, интерпретация которых, натянутая с точки зрения патриархата, довольно проста при предположении матриархата. Автор упоминает, напр., о том, что якуты практиковали переуступку жен вплоть до конца XVIII века. (5). Факт этот приведен автором в доказательство крайне подчиненного положения женщины. Мы уже знаем, что приниженность эта весьма проблематична. Но факты остаются фактами. Как же они объясняются? Как следы матриархата. Мы уже знаем сущность брачных отношений на этой стадии. Следующий ряд примеров укажет последовательность видоизменений этих отношений, ведущих прямо к явлениям, подлежащим нашему объяснению. У гуротов (Америка) женщина принадлежит по очереди в течение нескольких дней каждому из мужчин племени. По словам Миклухи-Маклая, у одного племени на Малакке, девушка, после того как состояла женой в течении нескольких дней, идет добровольно и с согласия мужа к другому и т. д., пока снова не возвратится к мужу (Зибер). Но на Цейлоне уже существует «брак на три четверти», как назвал его Леббок. Жена принадлежит мужу три дня, четвертый же она может подарить любому мужчине (Начало цивилизации, 58). Права мужа. т. о., все усиливаются и наконец наступает момент, когда женщина вообще всю жизнь принадлежит мужу и только по временам, «по старому доброму обычаю», ее переуступают другому. Профессор Ковалевский выставляет, как общее правило, следующее положение: «где некогда господствовал матриархат, мы должны находить следы некоторого рода коммунизма в пользовании женщинами». Сюда он причисляет арабскую форму преходящего брака с женщинами купленными и затем перепроданными (Таblеau 29-30). Точно также Бахофен в «Материнском праве» указывает, как следы матриархата, обычай лакедемонян, по которому, когда женщина родила достаточное число детей, считалось делом обычным и прекрасным отдавать ее кому-нибудь из друзей, Катон Цензор передал свою жену другу тоже «согласно старому обычаю римлян»... Факты якутской жизни, очевидно, должны быть поняты тоже в том смысле, что и у них были свои Катоны, ревнители «древнего благочестия»...
    Другой пример. У якутов, говорит автор, в период заселения области «существовал обычай принимать зятьев в свою семью»... «В последствии этот обычай исчез и заменился другим, по которому зять должен был после женитьбы пробыть некоторое время в доме тестя» (15-16). Но чем жизненнее родовая организация, тем важнее для личности ее род, тем плотнее она с ним срастается. «Во всех обществах, — гов. Мэн, где связью служит родство, положение лиц утративших или надорвавших эту связь, является чрезвычайно тягостным (Древ. истор. учреждений. 144). Зять, принятый в семью жены, не только изменник своему роду, но и чужой иноплеменник, в роду жены. (Любопытно, что еще и теперь у якутов такое лицо обязано вести себя почти также, как и невестка, впервые вступающая в дом мужа. Также как и она, зять не смеет произносить имени родоначальника семьи жены.) Вот почему, если дело идет не об отдельных случаях, а об обычае проживания зятя в доме жены, исследователи единогласно приурочивают этот обычай к стадии матриархата. «У всех народностей, придерживающихся начал матриархата, муж, вступив в брак, оставляет свою жену в доме родителей (ее) в течение целого годи» (Ковал., Зак. и об. на Кав. I. 19). Это только остаток того порядка, при котором не жена вступала в дом мужа, а наоборот (Липперт, н. с., 165).
    В заключение, я хочу обратить внимание на то обстоятельство, что самый калым, по-видимому, должен предполагать прежнее господство матриархата. Лучшее объяснение калыма — это гипотеза Вилькена, к которой самостоятельно пришел и наш Зибер, видящая в калыме не акт продажи, а композицию, выкуп права мести (См. «Слово». 82,7; также Зиберт, Очерки первобытн. экономич. культуры). При экзогамии и патриархат господствует правило, хорошо выращенное якутской поговоркой: «девушка всегда бывает достоянием иноплеменников». А если это так, если замужество девушки прямо невозможно иначе, как путем перехода в чужой род, то за что же, собственно, мстить? В известном смысле то же самое правило применимо и к матриархату, и там экзогамия — обязательный порядок; но здесь жена не переходит в дом или род мужа, и мести нет. Последняя возникает с того момента, когда экзогамия, оставаясь обязательной, принимает форму похищения жен. Акт похищения девушки из материнского клана в клане мужа есть уже акт нарушения существующего (матриархального) порядка, нрава, и потому называет репрессию, месть, переходящую затем в выкуп, калым. Это, по-видимому, подтверждается и враждебностью между зятем и тещею, предрассудками относительно тещи, выдающеюся ролью в симулирования враждебности, которую разыгрывает мать невесты.
    Только гораздо позже, с развитием мены и вообще торговли, акт получения выкупа за невесту, калым утрачивает особенности своего происхождения и представляется частным случаем общей массы торгово-меновых сделок.
                                                                                IV.
    Соответственно абсолютизму власти главы семьи и род представлен состоящим почти в полном единоличном распоряжении главы рода, тойона. «По своей внутренней организации, по отношению членов рода к своему главе и по взаимным их отношениям, род первоначально представлял из себя не что иное, как ту же первобытную семью» (18). «Тойон очень редко обращался за советом к своему народу даже в вопросах... войны и мира» (20). И когда речь идет о народе, то нужно под этим понимать ...лучших и старших людей в роде»... Таково мнение автора о якут. родовой организации; таково же было и вообще господствующее мнение относительно патриархального рода; но в настоящее время берет верх представление о родовой власти, как организации, так сказать, республиканской. Соглашаясь с таким взглядом новейших романистов, проф. Ковалевский прибавляет, что «и в других законодательствах, как например, в германском или славянском нельзя найти подтверждения монархической организации рода» (Зак. и об. на Кав. II. 151). Последняя появляется вовсе не первоначально, а как продукт упадка родового строя. «Наследственная передача власти в родовом обществе, — по мнению г. Коропчевского, — указывала бы на приближающееся распадение его» («Слово» 1879 г.). След., одно из двух: или данная нам характеристика не верна, или мы застаем якутский род в период полного упадка.
    Как ни мало в сказках указаний на участие народа в родовых делах, но среди них все же есть свидетельство того, что не только старейшие участвовали в родовых делах. По крайней мере в одном случае упоминаются рядом и старые, и молодые, при чем, когда мнения их разделились, верх взяли именно молодые (Хаптагай - батыр, Худ. 60).
    Рядом с примерами простого участия в делах, мы находим указание на нечто большее, на народную инициативу. Эгинцы, по собственной инициативе, совещаются и идут на войну; эгинцы, а не тойон их, посылают послом сына тойона; эгинцы, а не тойон, порицают этого посланца за недобросовестное исполнение поручения и грозят ему смертью за леность и трусость (Худ. 55-56).
    По словам автора, только один тойон «творил суд-расправу в пределах своего рода» (19); в межродовых же столкновениях дела решались оружием (24).
    Что касается до внутренних споров, то при родовой организации и здесь власть главы рода несет те же ограничения, как власть главы семьи. Общее правило состоит в том, что все дела решаются «родовым советом» (Коропчевский. н. ст.). Гораздо интереснее остановиться на способах решения межродовых столкновений. Едва ли не больше, чем по другим пунктам, здесь дает себя знать отсутствие того теоретического критерия, который один может дать масштаб для расценки и интерпретации фактов.
    Суверенитет родов вовсе не исключает возможности, а при дальнейшем развитии, прямо дает необходимым решение межродовых споров не только оружием, но и «судом посредников». Даже больше того: вооруженное столкновение всегда кончается таким судом (см. об этом Ковал., Совр. об. и др. зак., II. 190 и далее). Мэн категорически утверждает, что «постоянные вооруженные столкновения и постоянные судебные процессы могут существовать рядом, и что строгое соблюдение вполне выработанных форм судебного процесса может иметь место в такое время, когда убийство представляется ежедневным явлением (н. с. 231).
    Спрашивается, имеются ли какие-либо указания в нашем материале на подобного рода способы решения дел? Есть и довольно много. Прежде всего, правосознание якута (по сказкам), как будто, шагнуло далеко за ту черту, на которой господствует единственно право оружия. Выше, напр., мы видели, что заслужило сурового наказания одно намерение убить. Если мы теперь вспомним, что родовой суд имеет всегда в виду только материальную сторону преступления, стараясь или о возмещении причиненного вреда, или о возмездии путем нанесения соответственного вреда обидчику; что этот процесс знал, выражаясь по современному, только гражданский иск даже в преступлениях уголовных, то для нас станет ясно, что кара намерения свидетельствует о таком правосознании, которое не мирится со способом решения всех дел силою оружия.
    Далее. Что, вообще, в период, о котором говорит автор, межродовые столкновения уже знали примирительный, а не только боевой порядок решения дел, указывает существование калыма за невесту, если, конечно, мы. вместе с Вилькеном и Зибером, будем видеть в калыме композицию. Но в нашем распоряжении есть и более прямые указания на существование посредничества. В одной сказке герой собирается идти жаловаться и, очевидно, не к тойону, так как он даже не знает местожительства этого судьи. «Я имею намерение, говорит он, идти жаловаться. Ты знаешь, где господин начало... Укажи мне, заруби (т. е. расскажи дорогу)» (Худяк. 216). В другом случае рассказан эпизод, в котором девушка, спасаясь от преследования, пришла просить защиты к лицу, характерно названному: «беседующий почтенный, совет дающий» (там же 116). Сам автор приводит, по другому поводу, след. документальные указания. «В 1697 г., в 27 главе генерального регламента о разности всех провинций указывается на необходимость «каждый народ по их подтвержденным от Его Величества правилам и привилегиям управлять Соответственно этому Савва Иллирийский дает через тридцать лет такую инструкцию: «иноверцам объявить, чтобы малые дела, яко то в калыме, малые ссоры, в воровстве скота, побоях и проч... могут они верноподданные судить своими начальниками и разводить такие ссоры посредственно»... Сопоставлял эти указания, мы неизбежно приходим к такому выводу: подтвержденные правительством судебные обычаи якутов состояли в суде посредников. Что и требовалось доказать.
    Наконец, в сказках есть указание и на ордалию, которая всегда предполагает регулирующую и решающую власть, хотя бы в лице посредников. — Дьявол и человек долго боролись, но все безрезультатно. Тогда дьявол предлагает: «спустимся-ка мы теперь к почтенным родоначальникам кузнецов.., там мы велим себя рассудить... И, сделавшись трехгранными трезубцами, влетели через отверстие в трубе». Подскочили кузнецы, «захватили их клещами, стали раздувать на две стороны мехами. Дули их три дня и три ночи, но ни от которого не отлетела ни одна искра... Наше испытание - приговор к вам бессилен; пусть судит нас само широкое небо», сказали кузнецы (Худ. 227-228). «Испытание – приговор» повторяется затем еще в двух формах, менее, впрочем, рельефных. Это точная копия родовой распри: бесконечная борьба, где акт мести за какой-нибудь вред сам становится основанием мести и т. д., пока стороны не вынуждены будут согласиться на суд свободно избранных или обычных посредников.
                                                                            V.
    Мне остается сказать несколько слов о второй половине статьи. Она прежде всего не дает того, что обещает. Вместо очерка общественного управления под господством русских, она занята. главным образом, перечнем правительственных распоряжений. О самом же общественном управлении мы узнаем очень мало.
    Да и трудная это была бы задача, изобразить перемену того, о чем мы имеем весьма смутное представление. Но главный недостаток ее — освещение материала. Оказывается, напр., что «действительным намерением» московского правительства при водворении своего господства, которого «не поняла» якутская родовая знать, было «водворить в крае гражданский порядок в духе русских законов» (47)! Это наш-то XVII век в роли культуртрегера...
    О «намерениях» мы только и можем судить, что по фактам. А что же говорят факты? История якутского края может быть резюмирована одним словом: «ясак». «С громким и грозным, для покоренных, словом «ясак», — по выражению Москвина, — шли хищные ушкуйники XVII в. на якутов; из за него они грабили и убивали туземцев; из за него резались друг с другом; для его сбора присылаются воеводы, учреждаются комиссары... Нет почти ни одного (из упоминаемых в статье) правительственного акта, который бы прямо или косвенно не говорил о ясаке, о «грабежах» и «разорениях», которым подвергались якуты при его сборе. Если и можно говорить о «водворении гражданского порядка», то оно не было самодовлеющею целью. «Намерение», притаившегося за «водворением гражданского порядка», не нужно было выдумывать, ибо оно уже формулировано самим правительством: «дабы инако тех иноверцев не озлоблять и за границу не отогнать» (указ 1729 г.), так как вместе с «инородцем» ушел бы и ясак»...
    Особенно любопытно заключение статьи. «Что касается отношения высшего правительства к якутам и к якутскому самоуправлению, то исторические данные позволяют сделать заключение, что оно чуть ли не со времени окончательного покорения якутов относилось к ним вполне гуманно, старалось защитить их от произвола низшей местной администрации и грубой эксплуатации торговых людей, открывало широкий простор для самодеятельности якутов в их внутренних отношениях, предоставив им судится и распределять между собою земельные участки по их собственным обычаям и, наконец, привив к якутской жизни довольно успешно выборное начало, дало якутам законное средство в их борьбе с выродившейся родовой аристократией» (47-48)... Можно подумать, что в Якутске, даже и XVII век не стал еще достоянием истории...
    Вот это отчасти не верно по существу, но, главным образом, ложно освещено.
    Беспристрастный исследователь, напротив, должен был подчеркнуть то обстоятельство, что ясак, как основной мотив русского господства, заставлял смотреть сквозь пальцы на преступные действия администрации. «Покоренных теснили, тиранили и пытали, — гов. Москвин, — под предлогом будто бы неуплаты ясака.., а в Москве удивлялись успешному сбору ясака и воеводы получали за то благодарности и награды»... И даже тогда, когда на преступные действия воевод было обращаемо внимание, «завиняемые воеводы, — по словам того же летописца, — товарищи их и дьяки оставались правыми, или слегка только завиненными». Даже награбленное добро и пушнина, не смотря на конфискацию, выдавались обратно грабителям. «В старину, — говорит Карпович, — правительство смотрело на Сибирь только как на доходную статью или как на свою оброчную деревню, и, потому, чем более доставлялось оттуда казне, тем лучше считалось тамошнее управление, хотя на деле оно было рядом нескончаемых злоупотреблений со стороны главных правителей и прочих властей» (Замечат. богатства, 20).
    То же самое можно сказать и о защите от «грубой эксплуатации русских торговых людей». Тот же Москвин говорит об этом: «гостей торговых тоже теснили... под тем же предлогом невзноса ясака... Но кому были с руки воеводы, с кем торговали и делились дьяки, те и успевали приобретать, и приобретали, да еще получали награды и благодарности».
    Что касается до самостоятельного распределения земель между собою, то я ограничусь одною только выпиской из, может быть, слишком уж много цитированиях мною сочинений пр. Ковалевского. «Причина, по которой нам удалось решить несравненно удачнее англичан в Бенгале трудный вопрос земельного устройства чуждых нам по крови народностей, лежит несомненно ни в чем ином, как в близости их земельного строя к тому, которым до селе живет великорусское крестьянство» (Зак. н о. на Кав. I, 269). Мне прибавлять к этому нечего.
    Отчасти то же самое следует сказать и об отношении к самоуправлению, при чем здесь политика диктовалась и положением вещей, и верно понятыми выгодами по части сбора и раскладки ясака. Но когда автор утверждает, что правительство привило принцип самоуправления, т. е. внесло нечто чуждое якутским отношениям, то он забывает то, что сам же писал несколькими страницами выше: принцип этот только подтвержден правительством согласно их правам. Да и как можно говорить об этом, когда не доказано отсутствие его в быту якутов до прихода русских? Когда, с другой стороны, «мы не нашли ни одного правительственного акта, которым бы ясно и определенно вводилось бы выборное начало» (20)? Все же приводимые в очерке акты говорят только о регулировании выборного начала.
    И в «широте якутского самоуправления в те времена можно сильно сомневаться даже на основании того немногого, что по этому поводу дает сам очерк. В нем, напр., рассказана история некоего Сыранова, административно назначенного головою «без всякого выбора» и «не смотря на то, что был выборный голова» (38). Сыранов слишком высоко метил, потому и попал в историю; а сколько таких Сырановых было калибром помельче, об этом история пока умалчивает.
    Только с точки зрения принципа можно говорить о самоуправлении, как орудии борьбы с родовой знатью. Ни о какой такой борьбе не может быть речи даже теперь. Якутские выборные жалованья не получают, и выбор при этом условии сводится к лавированью между ограниченным числом кандидатов из той же родовой знати. И якут, как был, так и остался всецело в руках ее, как экономической силы. Русское господство только заставило переменить ярлык, под которым тойон лакомится «комночитом», и можно думать, что последнее стало горше первых. Новая эксплуатация приняла гораздо более бессердечную форму именно под новыми влияниями. Она дала толчок к развитию менового хозяйства и, разлагая родовую организацию, рушила и родовую солидарность. Тойон не несет теперь тех обязанностей, которые связаны были с его положением прежде. Она, таким образом, обострила борьбу за существование. И родовая знать имеет теперь в своем распоряжении более безнадежную бедноту. Для массы не до борьбы за влияние, положение современного комночита (работника), быть может, безнадежнее положения прежнего раба.
    Автор ставил себе очень скромную задачу: «не имея малейшей возможности исчерпать предмет во всей полноте, предлагаемою работою имеется в виду лишь положить начало дальнейшему наследованию». Ошибки весьма естественны относительно предмета, изучение которого «едва начато». Поэтому, когда мы, по мере сил, пытались теоретически осветить предмет или указывали на недостатки труда автора, мы шли навстречу желаниям его. Нужно при этом иметь в виду и то, что недостатки эти в огромной степени должны быть приписаны тому ненормальному положению, при котором исследователь вынужден работать почти без всяких научных пособий.
    В следующий раз поговорим о некоторых других вопросах Якутской жизни, затронутых «Памятн. Книжкой».
    В. С. Е[Ефремов].
    /Известія Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Общества. Т. XXVI, № 4-5-й (последній). Иркутскъ. 1896. С. 206-229./

                                                                        ОТЧЕТ
        Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества
                                                                      за 1894 год.
                                        Составленный правителем дел Отдела Я. П. Прейном
    К 1-му Января 1895 года в составе администрации Отдела состояли следующие лица: Покровитель Отдела - Его Высокопревосходительство г. Иркутский Генерал-Губернатор Генерал от Инфантерии Александр Дмитриевич Горемыкин. Председатель Отдела Иркутский Городской Голова В. П. Сукачев.
                                                   Члены Распорядительного Комитета:
    А. И. Лушников, В. Е. Яковлев, Н. Е. Маковецкий. Д. П. Першин, В. И. Вагин, И. И. Попов, Л. Ф. Симанович, Л. Ф. Симанович, А. В. Янчуковский, свящ. отец И. Подгорбунский. Правитель дел Отдела - Я. П. Прейн, консерватор и библиотекарь - И. И. Попов, казначей В. З. Сказываев.
                                                          Председатели Отделений:
    Физической и математической географии - А. В. Янчуковский, этнографии - вакансия, статистики - М. М. Дубенский.
                                    Научная деятельность Восточно-Сибирского Отдела
                            Императорского Русского Географического Общества за 1894 год
    Приступая к отчету о научной деятельности Восточно-Сибирского отдела за 1894 год, мы должны оговориться, что главным образом остановимся на деятельности тех членов Отдела, которые работали по поручению его и воспользовались его помощью как денежною, так и в виде книг, коллекций музея и научных инструментов, а также и тех членов нашего общества, которые работали хотя на свои собственные средства, или на средства других ученых обществ, но всегда состояли в близких отношениях к Отделу, тем более, что отдел в значительной степени помог им своею библиотекою.
    Из научных предприятий Отдела на первое место, конечно, следует поставить Якутскую экспедицию. созданную на средства И. М. Сибирякова. предварительная организация которой была выполнена окончательно в течение первой половины 1894 года.
    Так как в отчете за 1893 год об этой экспедиции было сказано очень мало, то Распорядительный Комитет считает нужным сказать теперь о планах работ и целях этой обширной экспедиции, работающей в малоизученном крае.
    По мнению всех этнографов, изучавших инородческие племена Сибири, якуты, после бурят, представляют самое многочисленное племя среди сибирских инородцев и одно из наиболее способных к восприятию элементов высшей культуры. Несмотря однако на это, их быт, мировоззрения, язык, антропологический характер племени, общественно-экономическое состояние его, отношение к русскому населению Якутской области и этого последнего к якутам и некоторые другие вопросы были весьма мало и поверхностно изучены, а во многих частях даже совершенно не затронуты. Между тем, изучение быта якутов крайне важно не только с научно-теоретической точки зрения, но также и с практической в целях упрочения их благосостояния. Настоятельная необходимость возможно полного этнографического, антропологического и статистико-экономического изучения инородческих племен давно сознается всеми лицами, интересующимися судьбою инородцев. В частности, относительно якутов судя но имеющимся литературным данным, не для всех еще кажется решенным даже такой вопрос: увеличивается ли это племя численно и прогрессирует ли вообще, или же напротив, вырождается, вымирает. Именно этот то столь важный вопрос остановил на себе внимание известного друга просвещения - И. М. Сибирикова. В 1888 году Ин. Мих. Сибиряков предложил бывшему тогда Правителю дел Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического общества. Г. Н. Потанину, пять тысяч рублей для организации исследования быта инородцев Якутской области. После того как лица, с которыми г. Потанин в течение нескольких лет вел переговоры, предлагая им взять на себя это исследование, одно за другим от такового отказывались. И. М. Сибиряков в 1892 году решил передать как организацию дела, так и дальнейшее ведение и руководство бывшему Правителю дел Восточно-Сибирского Отдела. Д. А. Клеменцу. Г. Клеменц принял предложение и внес обсуждение итого вопроса в Распорядительный Комитет Одела, где и высказал мнение, что в настоящее время северо-восток Азии, после блестящих экспедиций прошлого и первой половины нынешнего столетия, познакомивших публику с общими условиями его природы и населения, исключительно только нуждается в разработке деталей и более продолжительных наблюдениях над мелочами быта инородцев, а такого рода исследования могут с успехом быть выполнены только при условии участия в трудах экспедиции местных сил, уже известных Отделу отчасти по своим трудам, отчасти по рекомендации компетентных лиц и администрации края. С этим мнением как Отдел, так и жертвователь, увеличивший впоследствии в течение 1893 и 1894 годов предназначенную им на работы экспедиции сумму до 12 тысяч рублей, согласились и дело организации экспедиции из местных сил замедлилось лишь вследствие отъезда г. Клеменца. командированного Императорскою Академиею Наук в Монголию. Возвратившись из своей командировки, г. Клеменц вошел с докладом к г. Покровителю Отдела Г. Иркутскому Генерал-Губернатору и, получив разрешение Его Высокопревосходительства приступить к организации предприятии и согласие на участие в работах намеченных Отделом и Клеменцом лиц, отправился в Якутск, куда и прибыл в январе истекшего года. Г. Якутский губернатор принял судьбу экспедиции близко к сердцу и признал вполне основательным мнение г. Клеменца, что для выработки программ и установления самых способов исследования необходимы особые совещания, которые и происходили в течение двух недель в канцелярии якутского областного статистического комитета, под председательством члена-секретаря комитета А. И. Попова. Кроме гг. Попова и Клеменца, в совещаниях участвовали следующие лица: Д. И. Меликов, старший советник областного правления, отец Иоанн Попов, Г. Л. Кондаков, чиновник особых поручений при якутском губернаторе, Г. Я. Дмитриев, ветеринарный врач, г.г. Виташевский, Иохельсон., Левенталь, Майнов и Пекарский, и, с особого разрешения г. якутского губернатора, в качестве посторонних посетителей, бывший Дюпсюнский голова Никифоров и письмоводитель Восточно-Кангаласской инородной управы, инородец И. Г. Соловьев.
    Предметами совещаний служили: 1) выработка подробных программ для этнографического исследования якутов и других инородцев Якутской области: 2) выработка, согласно программ, планов экспедиционных работ по Якутскому и Колымскому округам и 3) обсуждение бюджетной стороны дела и определение размера пособия, необходимого для каждого из участников экспедиции. Кроме того, тогда же было решено, кроме главных участников экспедиции, пригласить, если при ходе работ представится необходимость, и некоторых других лиц. В качестве, сотрудников к главным участникам экспедиции, испросив предварительно согласие и утверждение на это как со стороны Восточно-Сибирского Отдела, так и со стороны г. Якутского Губернатора и Его Высокопревосходительства Покровители Отдела Г. Иркутского Генерал-Губернатора. Таким образом, впоследствии в число членов экспедиции вошли еще и следующие лица: гг. Ионов, Ястремский, Геккер, Осмоловский, Горинович, при чем г. Осмоловский самостоятельно занять изучением состояния охоты и рыболовства со стороны техники, Горинович изучением Якутской народной медицины и обихода якутов с гигиенической точки зрения, а г. Ястремский изучением грамматики и законов якутского языка. В результате указанных совещании оказалось, что исследованием быта инородцев пожелали заняться следующие лица, ставшие, так сказать, во главе предприятия:
                                                                 По Якутскому округу:
    1) Д. И. Меликов взял на себя разработку вопроса о криминальной психологии якутов на основании материалов, заключающихся в делах местных судебных и административных учреждений.
    2) Г. Дмитриев (ветеринарный врач) представил программу своей работы по скотоведению (анатомо-экстерьерные, физиологические и биологические особенности якутского скота) и скотоводству (скотоводственная техника, оплата корма, болезни и их лечение), при чем указал на гг. Кондакова и Пекарского, как на своих ближайших сотрудников.
    3)) Г. Виташевский взял на себя изучение юридического быта якутов: представленная им программа для собирания соответствующего материала распадается на следующие отделы: 1) землепользование, 2) договорное право, 3) система родства. 4) семейное право, 5) наследственное право, 6) уголовное право, 7) судоустройство, 8 судебные доказательства, 9) судопроизводство и 10) общественная организация. При выработке своей программы г-н Виташевский главным образом старался разработать возможно детальнее отделы о землепользовании, как о наиболее важном факторе общественно-экономической жизни, и о договорном праве, представляющем громадный теоретический интерес, в виду наличности архаических форм договоров в системе юридических обычаев якутов.
    4) Г. Ловенталь представил программу своих работ по исследованию экономических отношений якутов в их историческом развитии и современном положении. Программа распадается на 2 части:
    А) Данные для характеристики современных экономических отношений. Общие замечания: приблизительное исчисление пространства, количества и густоты населения (по официальным данным и не далее реки Алдана); характеристические черты расселения; главные занятия и побочные; переход от натурального хозяйства к денежному. Подворная перепись, произведенная по карточке, составленной г. Поповым. Карточка эта является переработкой, применительно к условиям якутской жизни, карточки статистиков, работавших над изучением экономического Положения сельского населения в Иркутской и Енисейской губерниях. Подворная перепись имеет целью уяснение: 1) земельных отношений, 2) характера переделов общих и частных, 3) распределения государственных и общественных повинностей (денежных и натуральных), 4) призрения неимущих, 5) скотоводства, 6) хлебопашества, 7) промыслов, 8) извоза, 9) наемного труда, 10) форм труда общинно-семейного, случайных товариществ и общественного, 11) обмена и 12) кредита.
    Б) Данные для истории края со времени первой ясачной комиссии. Данные эти весьма желательны и важны не только в смысле исторического материала, но и для объяснения некоторых пережитков более первобытного строя, имеющих место в нынешних общественно-экономических отношениях якутов.
    5) Г. Майнов взял на себя собирание антропометрического материала и материала по вопросу об объякучивании русских. При собирании антропометрического материала г. Майнов намерен различать 5 племенных групп, на которые можно распределить население Якутского округа: русских, якутов, тунгусов и метисов русско-якутского и якутско-тунгусского происхождения. Главным полем своих работ исследователь решил набрать местность, одинаково далекую и от города Якутска, как центрального пункта русской колонизации, и от побережья рек Амги и Алдана, где якуты заведомо в очень значительной мере смешались с тунгусами. Линия, проведенная с севера на юг между реками Леной и Амгой, пересекает, судя по всем данным, именно тот край, жителей которого, с наибольшей вероятностью, можно считать за кровных якутов. При собирании материала по вопросу об объякучивании русских решено не упускать из виду уяснение общих причин и условий, при которых развивается явление объякучивания, и вопроса о том, каким путем идет самый процесс объякучивания, каковы его первые признаки и дальнейшие стадии.
    6) Пекарский, кроме участия в качестве сотрудника г. Дмитриева, занимается обработкою своих обширных материалов по составлению якутско-русского словаря, издание которого на средства И. М. Сибирякова как бы составляет отдельное предприятие Восточно-Сибирского Отдела, которое осуществилось бы, даже если бы экспедиция не состоялась. Часть этого словаря уже совсем окончена и со временем будет приступлено к ее печатанию. Печатание словаря с соблюдением, по возможности, всех требований лексикографии и, во всяком случае, в строгом соответствии с выработанным правописанием, будет произведено в Якутске в областной типографии, которая на средства экспедиции заказала для этого необходимый шрифт в словолитне Лемана в Москве. Шрифт этот поступает в собственность типографии, по напечатании словаря, в виде платы со стороны Восточно-Сибирского Отдела за работу. Кроме того г. Пекарский, по поручению собрания, совместно с Майновым занят был составлением программы по исследованию быта якутов, в которую вошли следующие вопросы: 1) жилище и его принадлежности, одежда, пища, питье и наркотические вещества. 2) семейный быт: детский возраст и отрочество, брачный возраст, свадьба и супружеское сожительство, взаимные отношения членов семьи и родственников, смерть и похороны. Позднее же, после совещаний, г. Пекарский представил в Отдел дополнения к этой программе, обнимающие следующие вопросы: занятия и ремесла, игры и увеселения, нравы и национальный характер, верования и шаманство, язык и народное творчество...
    /Известія Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскага Географическаго Общества. Т. XXVII. 1896 г. № 2 (и последній). Иркутскъ. 1897. С. 1-8./

                                                                         ОТЧЕТ
        Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества
                                                                       за 1896 год.
                                          Составленный правителем дел В. А. Обручевым
                                                II. НАУЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОТДЕЛА
                                                                А. ученые экспедиции
    2) На специальные средства, пожертвованные Отделу И. М. Сибиряковым, в 1896 г. продолжалась экспедиция в Якутской области, о которой уже упоминалось в отчетах Отдела за 1893, 1894 и 1895 годы: к  концу отчетного года закончили свои полевые исследования самые отдаленные экскурсанты, работающие в Колымском округе, так что в настоящем отчете вполнесвоевременно подвести итоги материалам, добытым этой обширной экспедицией.
    I. В пределах Якутского округа работали гг. Виташевский, Геккер, Горинович, Ионов, Кон, Левенталь, Ливадин, Майнов, Некрасов, Никифоров, Осмоловский, Пекарский, Слепцов и Ястремский: на работы в пределах этого округа при общем распределении экспедиционных сум было ассигновано 3800 р., израсходовано до сих пор 3516 р. 79 к., в остатке числится 253 р. 21 к.
    6) Э. К. Пекарский организовал сбор сведений по изучению быта якутов — выработал программы и руководил исследованиями нескольких лиц; под его руководством собирали а) гг. Горинович и Николаев — сведения о жилище, одежде, и пище якутов; б) В. В. Никифоров — о семейном быте; в) гг. Некрасов, Осмоловский и Слепцов — об играх, увеселениях, звероловстве и рыболовстве; г) В. В. Ливадин — о ремеслах и земледелии с технической стороны (описание орудий и инструментов); д) В. М. Ионов — о верованиях и шаманстве; всего г. Пекарским и его сотрудниками получено из экспедиционных сумм 875 р. 10 к.; из суммы в 200 р., отпущенной г. Ионову, последним передано 75 р. г. Трощанскому за составленный последним «Опыт программы для изучения дохристианских верований якутов», которая уже получена Отделом и переслана в Общество Этнографии Истории и Археологии при Казанском университете для рассмотрения и печатания, причем Отдел получит 400 экземпляров программы.
    Из числа сотрудников г. Пекарского прислали Отделу краткие отчеты о своих работах только В. В. Ливадин и Горинович; первый сообщает сведения за 1805 год, из которых видно только, что он собирал расспросные данные по ремеслам кузнечному, слесарному, литейному, медницкому, оружейному, портняжному, гончарному, малярному, столярному, бондарному, по выделке березовой посуды и коровьих кож, золочению, серебрению и чернению, поделкам из мамонтовой и моржовой кости и земледелию; экскурсантом срисованы инструменты и орудия, употребляемые при всех этих мастерствах и записаны по-якутски, при содействии Э. К. Пекарского, названия инструментов, материалов, поделок и процессов, встречающихся при этих ремеслах, обещаны также модели орудий, инструментов и поделок, имеющих чисто якутский характер или заимствованных от русских, но сильно измененных.
    В. Горинович при собирании сведений о жилище, одежде и пище якутов расширил свою программу собиранием данных о народной якутской медицине и о верованиях якутов, так как в быте якутов многие вопросы, касающееся жилища, пищи, одежды стоят в тесной связи с вопросами о духах — хозяевах и покровителях юрты, хлева, огня и т. п.; экскурсантом представлены Отделу два сказания о божеском шамане «Кильтягей Матах Аiоюна» и о начале шаманства и происхождении главных болезней «Ан-юсяй»; наиболее интересными из собранных им материалов он считает сведения о старинных жилищах, устройстве юрты и частей ее в старину, о старинной одежде и утвари, о старинных обрядах новоселья, пиров свадебных и кумысных, похорон и т. п.
    Сам Э. К. Пекарский занимался собиранием материала по якутскому фольклору в чем ему помогали Д. Д. Попов, И. Д. Попов, К. И. Оросин, И. Н. Оросин, Н. С. Слепцов, Р. К. Большаков, Р. Александров и М. Н. Андросова и обработкой своего якутско-русского словаря, который представляет предприятие. задуманное и начатое значительно ранее Якутской экспедиции, но находящееся в некоторой связи с последней благодаря тому, что И. М. Сибиряков, но ходатайству организатора экспедиции Д. А. Клеменц, ассигновал особо 2000 рублей на издание словаря.
    Этот словарь был почти готов для печати еще до начала Якутской экспедиции, но доставленные сотрудниками экспедиции разнообразные материалы по народному творчеству вместе с изучением присланных Отделом различных сочинений, главным образом Якутского текста Верхоянского сборника Худякова и рукописного якутско-русского словаря Порядина (выписанного Отделом из архива Императорского Русского Географического Общества), побудили Э. К. Пекарского заняться пополнением и переработкой словаря, ценность которого таким образом увеличилась благодаря якутской экспедиции.
    К концу отчетного года Э. К. Пекарский закончил окончательную обработку для печати всех слов на букву а и более половины слов на букву ä и надеется в текущем году приступить к печатанию первого выпуска словаря; объем всего словаря, по приблизительному расчету, достигнет около 30 печатных листов, стоимость набора и печати по 28 р. за лист составит 840 рублей, стоимость 32 стоп бумаги необходимых для 500 экземпляров словаря — 320 рублей, брошюровка по 1½ коп. с листа 75 рублей, обложки на пять выпусков — 50 рублей, итого 1285 рублей; полагая даже, что во время печати словаря объем его увеличится в полтора раза благодаря дополнениям, можно думать, что ассигнованной суммы 2000 рублей хватить на издание словаря; на вознаграждение же редактора и корректора придется изыскать особые средства, равным образом на обработку и издание обширного материала по памятникам якутского народного творчества, собранным Э. К. Пекарским и его сотрудниками.
    Э. К. Пекарским представлены в Отдел: а) программа экспедиционных работ для исследования домашнего и семейного быта якутов (19 стр.); в) два отчета за 1895 г. (6½ стр.); с) отчет за 1896 г. (5 стр.) и d) образчик материалов для словаря якутского языка (8 стр.).
    7) С. В. Ястремский, получивший из экспедиционных сумм 170 р., собирал материалы по языку и народной словесности якутов, изучая якутский язык уже более девяти лет; им составлен, для приложения к якутско-русскому словарю Пекарского, очерк якутской грамматики, представляющий не сколок с Jakutische Grammatik Böhtlingk’а как предполагалось сначала, а самостоятельный лингвистический труд: первая часть ‘того очерка (фонетика) уже отослана г. Пекарскому, вторая находится в окончательной отделке; составление третьей части (синтаксиса) только что начато.
    Во время пребывания в пределах Якутской области С. В. Ястремский собрал при деятельной помощи образованного якута А. И. Афанасьева образцы народного творчества якутов: 424 загадки, 223 пословицы и поговорки, 4 якутские песни, формулу присяги времен язычества, три олонгхо (былины) и рукопись на якутском языке о старинных обрядах — всего до 80 листов с переводом на русский язык «еn regard»; весь этот материал переслан г. Пекарскому, который его проредактировал и сделал некоторые замечания, вызвавшие ответы и новые исследования С. В. Ястремского и А. И. Афанасьева...
    /Известія Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскага Географическаго Общества, издаваемыя Редакцiонной Комиссiей. Т. XXVIII. 1897 г. № 3. Иркутскъ. 1897. С. 9, 18-21./


                                             Действия Восточно-Сибирского Отдела.
                                                                   ПРОТОКОЛЫ
                       заседаний Распорядительного Комитета  Восточно-Сибирского Отдела
                                   Императорского Русского Географического Общества.
                                                               8-го мая 1897 года
    Председательствовал А. И. Лушников, присутствовали: А. В. Вознесенский, А. П. Герасимов, Н. Е. Маковецкий, Д. П. Першин, Б. П. Шостакович, В. Б. Шостакович и правитель дел В. А. Обручев.
    6) Доложено письмо Э. Пекарского, в котором он спрашивает, согласится ли Отдел поместить в своих Извѣстіяхь критический разбор новейших научных сочинении по этнографии якутов.
    Постановлено: уведомить г. Пекарского, что Отдел с удовольствием поместит критический разбор означенных сочинений, если критика будет научна и беспристрастна и если статья по своему объему не будет превышать принятые для Извѣстій размеры.
    7) Доложен отчет Э. Пекарского об его трудах за вторую половину 1896 г.
    Постановлено: навести справки, что было написано г. Пекарскому по вопросу об издании якутско-русского словаря бывшим правителем дел и повторить те запросы Комитета, на которые г. Пекарский не даль ответа.
                                                               3-го июня 1897 года
    Под председательством А. И. Лушникова присутствовали А. В. Вознесенский, В. А. Обручев, Д. И. Першин, Б. П. Шостакович, В. Б. Шостакович и А. Н. Ушаков.
    10) Доложено письмо члена-секретаря Якутского Статистического Комитета А И. Попова с подробным изложением движения сумм Сибиряковской экспедиции. Из отчета этого видно, что г. Поповым недослано гг. Иохельсону и Богоразу 400 руб. из ассигнованных Комитетом сумм.
    Постановлено: выразив А. И. Попову искреннюю признательность Комитета за аккуратное ведение отчетности, просить его переслать при первой возможности 400 р. гг. Иохельсону и Богоразу. Остальные же деньги, остающиеся у него на руках, а именно 753 р. 21 к., считать исключительно предназначенными на печатание словаря Э. К. Пекарского и не расходовать их без разрешения Комитета.
    11) В том же письме А. И. Попов просить указаний относительно печатания словаря Э. К. Пекарского. Так как постановление Комитета по этому вопросу от 17-го октябри 1896 г. оказалось не приведенным в исполнение, то решено уполномочить правителя дел уведомить г. Пекарского и Якутский Статистический Комитет о решении Распорядительного Комитета: 1) отпечатать 1-й выпуск словаря по возможности скоро, выпуск должен быть объемом около 5 листов собственно словаря; подробности шрифта и т. п. предоставить Э. К. Пекарскому. Весь словарь печатать в 500 экз., а первый выпуск в 550 экз.; 2) послать бумагу для печатания в количестве 10 стоп через Отдел казенными посылками. Об отпуске бумаги за счет Якутского Статистического Комитета просить магазин Н. И Макушина.
                                               6-го сентябри 1897 года
    Председательствовал В. П. Сукачев, присутствовали А. И. Вознесенский, А. А. Корнилов, А. И. Лушников, Д. И. Першин, И. И. Попов, А. Н. Ушаков, Б. П. Шостакович, В. Б. Шостакович. А. И Янчуковскій и правитель дел И. А. Обручев.
    2) Доложены письма, поступившие в течение лета от участников Якутской экспедиции:
    а) От Э. К. Пекарского, сообщающего, что 1000 рублей, предположительно внесенных Комитетом в будущую смету обработки материалов Якутской экспедиции на долю г. Пекарского, вполне достаточны и что обработку он думает произвести сам и на месте в Якутской области, считая невозможным обойтись без содействия со стороны инородцев...
    /Известія Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскага Географическаго Общества, издаваемыя Редакцiонной Комиссiей. Т. XXVIII. 1897 г. № 4 (и послѣднiй). Иркутскъ. 1897. С. 84, 86-87./


                                                                      ВВЕДЕНИЕ
    Литература об якутах довольно велика, но я не мог воспользоваться ею вполне, так как в тех библиотеках, в которых я имел возможность заниматься, не было очень многих весьма нужных книг. Так, в библиотеках — главной студенческой и юридического факультета Казанского Университета и Общества Археологии, Истории и Этнографии нет многих томов Известий Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества, где помещались статьи об якутах и их юридическом быте; там нет даже многих томов исторических актов, относящихся к XVII в.; об отсутствии мелких статей, заметок и памятных книжек Якутской области я уже и не упоминаю. Но и те статьи об якутах, которыми я пользовался, в большинстве случаев представляют материал не высокого качества. Громадное их большинство дает совершенно неверные сведения...
    Якутскій родъ до и послѣ прихода русскихъ. Памятная книжка Якутской области за 1896 г. (1-48). Критика на него въ «Извѣстіяхъ Восточ. Сибир. Отд Импер. Рус. Географ. Общ. за 1896 г. XXVII, №№ 4-5, въ статьѣ В. С. Е. „Якутскій родъ».
    Статья «Якутский род до и после прихода русских» делится на две части. Первая часть трактует о семейном и общественном строе якутов до прихода русских вторая часть — об общественном устройстве якутов под влиянием русской власти. В первой части автор главным образом описывает семью и род. Семья состоит из лиц, связанных между собой кровным родством и лиц совершенно посторонних. Во главе семьи стоит ага — старший, отец. Его власть над членами семьи неограниченная, он может предать их смерти (4-9). Отношение родителей к детям мягкое (9-10). Брак заключается по воле родителей (12-14). Существует обычай принимать зятьев в свой дом (15-6). В семье были бесправные рабы (16-7). Несколько семей, находящихся под главенством одного старшего, составляли род (ага ȳса) (18). Во главе рода стоял тойон, неограниченный властелин над своими подчиненными; он может любого из них предать смерти (19-22). Междуродовые сношения носили враждебный характер, тойон'ы веля между собой беспрерывные войны (23). В результате частых войн между родами, появилось подчинение слабых сильным, сгруппирование некоторых из них в одно целое, под властью какого либо одного сильнейшего тойон'а Ко времени появления русских было два сильнейших тойона, стоящих во главе крупных союзов. Тыгын и Лёгёй (25-7). Во второй части автор говорит о самоуправлении якутов, устроенном под влиянием русских властей. До Екатерины II правительство предоставляло якутам полную свободу в своих делах; они должны были только доставлять ясак (28-33). В 1864 г. учреждена общесибирская Ясачная комиссия лейб-гвардии майора Щербачова, ветвью которой была якутская Ясачная коммиссия Черкашенникова. Последняя положила первую основу нынешнему самоуправлению, подразделив якутов на улусы и наслеги; она устроила ясачные дела, поручив сбор ясака якутским родоначальникам. Воспользовавшись такими преимуществами, якуты вздумали устроить такое самоуправление под властью выборного лица, которое находилось бы в зависимости только от генерал-губернатора. Ходатайствовали об этом Аржаков и Сыранов. Затея их не удалась. Впоследствии на время из пяти подгородных улусов была создана степная Дума, которая просуществовала 13 лет с 1825-1838 г. (34-46). В 1822 г. при генерал-губернаторстве Сперанского было издано Положение об инородцах, которое продолжает действовать и поныне почти без всяких изменений (46-8). На эту статью, главным образом на первую ее часть, возражает г. В. С. Е. в статье «Якутский род». Он возражает почти на каждое положение.
    Из этих возражений я укажу только наиболее существенные. Так, по вопросу о праве отца на жизнь и смерть своих детей, г. В. С. Е. весьма удачно возражает, указав что из якутских сказок этого вовсе невидно. (Изв. В. С. О. И. Г. Общ. 1896 г. XXVI №№ 4-5, 209 стр.). Весьма удачно возражает он и против утверждения, что будто бы якуты строго относятся к целомудрию, доказав как раз обратное весьма вескими данными. Он выяснил, что якутам свойственна половая распущенность, что у них был матриархат (213-222). Далее он опровергает утверждение, что суд и расправу творил будто бы один тойон, и доказывает, что якуты решали спор судом посредников. Вообще эта критическая статья написана с знанием дела; она не только критикует, но дает научные объяснения многим явлениям юридического быта якутов. Автор же статьи «Якутский род до и после прихода русских» представил якутскую жизнь, как будто она никогда не подвергалась изменениям, как была так и осталась. Кроме того он нигде не дает научного объяснения описываемым явлениям. Вторая часть его статьи представляет больший интерес, чем первая, потому что здесь довольно подробно описана история якутского самоуправления.
    /Д. Кочневъ. Очерки юридическаго быта якутовъ. Казань. 1899. С. 9-12.; Д. Кочневъ. Очерки юридическаго быта якутовъ. Москва. 2015. С. 9-12./


                                                                 XIV. БИБЛИОГРАФИЯ
                                         5) Антропология, этнография, лингвистика и археология
    146 Пекарский Э. Д. Заметка по поводу редакции «Верхоянского сборника» И. А. Худякова. (Иркутск 1890). Изв. 1895 г. Т. XXVI, №№ 4 и 5 стр. 197 -205.
                                                                         УКАЗАТЕЛЬ
                                                личных имен авторов статей и сообщений
                                      Римские цифры — означают отделы Указателя статей.
                               Литеры и цифры в скобках — означают подразделения отделов.
    Пекарский Е. Д. XIV, Библ. 146, (5).
    /Восточно-Сибирскій Отдѣлъ Императорскаго Русскаго Географическаго Общества 1891-1901. Систематическій указатель всѣхъ изданій Отдѣла, помѣщенныхъ въ нихъ статей, замѣтокъ и мелкихъ извѣстій и сообщеній, сдѣланныхъ въ общихъ собраніяхъ, засѣданіяхъ Распорядительнаго Комитета и отдѣленій. За десятилѣтiе 1891-1901. Составленъ по порученію Восточно-Сибирскаго Отдѣла членами его Д. З. Бѣлкинымъ и А. В. Трироговымъ. Иркутскъ. 1901. С. 16, II./


                                                  БЫТ ТУНГУСОВ В ЯКУТСКОЙ ОБЛ.
    Последний член экспедиции инженера Попова — Э. Пекарский вернулся в Якутск в конце сентября из нелькано-аянской экспедиции; его задачей было исследование экономич. положения бродячих тунгусов, между Аяном и Нельканом. Г. Пекарским опрошено 60 семейств тунгусов, о которых не имелось сведений не только в литературе, но и у администрации, и собраны любопытные данные об их материальной стороне жизни, которая иллюстрируется собранными им коллекциями до 400 номеров, описанными на месте и дающие понятие о промыслах и занятиях тамошнего тунгусского населения. По дошедшим до нас сведениям, г. Пекарский имел возможность констатировать непомерную задолженность населения у русских торговых людей, беспомощность его в борьбе с эпидемиями и эпизоотиями, крайнюю нужду в отпуске от казны как съестных припасов, так и охотничьих принадлежностей, нужду в нитках, или еще лучше в мотоусе для вязания сетей, в ружьях системы «Бердана» для защиты себя и своих оленьих стад от нападений волков и медведей. Кроме того,  им констатировано, между прочим, и развращающее влияние (пьянство, картежная игра) на тунгусов вращающихся в их среде якутов и русских. «Вост. Об.»
    /Сибирскій Вѣстникъ политики, литературы и общественной жизни. Томскъ. 5 ноября 1903. С. 2./


                                                  ПОЕЗДКА К МАЙСКІМ ТУНГУСАМ
                                      (Отчет В. М. Ионова о поездке к майским тунгусам
                                        в качестве члена Нелькано-Аянской экспедиции
                                                инженера В. Е. Попова летом 1903 года).
    В феврале месяце 1903 года я получил приглашение участвовать в Нелькано-Аянской экспедиции, при чем на мою долю выпало исследование экономического положения тунгусов; в средине марта Якутский Статистический Комитет дал мне добавочное поручение по исследованию положения усть-майских тунгусов.
    Прежде всего явилась потребность выяснить те условия, при которых мне предстояло работать и которые определили бы подробности моего снаряжения. Последнее обстоятельство было особенно важно потому, что мне же было поручено собирание этнографической коллекции для Музея Императора Александра III. Но ни расспросные сведения, ни литература не могли удовлетворить меня; особенно плохо обстояло дело с литературой: в городе не оказалось самых необходимых книг. Попытка выписать их не увенчалась особенным успехом. Книгу Слюнина, напр., я получил по возвращении в город, а моя телеграмма на имя консерватора музея при Восточно-Сибирском Отделе И.Р.Г. Общества осталась без ответа. Так же плохо обстояло дело и с моим снаряжением, так как в городе не было уже в продаже самых необходимых продуктов, а пароходы, по причине малой воды, запоздали. Мы рассчитывали выехать из Якутска 23-25 мая и быть в Аяне около 7-го июня. По полученным нами сведениям, мы должны были около этого времени найти около Аяна большое количество тунгусов. Наши расчеты не оправдались. Пароход «Громов» вышел из Якутска ночью 11-го июня, и на Нелькане мы были только 24-го июня. С Нелькана, по непредвиденным задержкам, мы могли двинуться только вечером 1-го июля. Путь от Нелькана до Аяна мы рассчитывали проехать в семь дней, но, вместо того, мы в десять дней добрались до стойбища тунгуса Василия Карамзина, каковое стойбище находится почти на половине пути между Нельканом и Аяном. Здесь мы нашли двух членов экспедиции с их проводниками и рабочими, громадное большинство которых были тунгусы. От этих последних мы узнали, что около Аяна мы не найдем никого из тунгусов, так как все они в это время заняты рыбной ловлей по речкам, впадающим в океан. Это сообщение меняло наш маршрут: нам нужно было бросить так называемую казенную тропу и идти на поиски тунгусов другим путем. Но нам нужно было повидаться с начальником экспедиции инженером В. Е. Поповым, приезд которого на стойбище В. Карамзина именно этой казенной тропой ожидался с часу на час. После совещания с находившимися здесь двумя членами экспедиции, по словам которых В. Е. Попов давно должен был приехать, мы решили отправить в помощь ему на Джугджур двух проводников с несколькими лошадьми, чтобы помочь ему на этом трудном, а иногда и опасном перевале. Наши проводники возвратились ни с чем. От В. Е. Попова мы надеялись получить более точные указания относительно тунгусов и нашего дальнейшего маршрута. Но мы не могли ждать неопределенное время; не зная точно, где придется искать тунгусов, мы не могли определить, сколько на это потребуется времени, и рисковали не исполнить своей задачи относительно усть-майских тунгусов. В виду этого мы решили разделиться. Один из нас должен был ехать далее, а другой возвратиться обратно. Первую задачу взял на себя Э. К. Пекарский, а другую я; вместе со мной возвратился и ехавший с нами фотограф П. В. Слепцов.
    Непрерывные почти дожди, которые провожали нас от Нелькана до стойбища В. Карамзина, прекратились с 10-го июля, и это обстоятельство дало нам возможность быстрее двигаться. Выехав 16-го июля, мы 19-го июля были уже на Нелькане. Весь следующий день прошел в отпуске части привезенных нами продуктов и вещей тунгусам, посланным с нами со стойбища В. Карамзина находившимися там членами экспедиции, а затем мы занялись приисканием проводников для дальнейшего путешествия по реке Мае. Несмотря на все наши старания, нам удалось найти только одного проводника и то за большие деньги, так как в это время на Нелькане никого не было: начался покос, и все тунгусы разбрелись по Мае. Лодка, оставленная нам пароходом, принадлежащим торговому дому «Коковин и Басов», оказалась в плохом состоянии; пришлось самим с помощью кое-кого из нельканских жителей вытащить ее на берег, просушить, а затем починить и местами просмолить. На все это пошло три дня, и мы с П. В. Слепцовым и одним тунгусом только 24-го июля тронулись с Нелькана, а в Усть-Майское селение (на Алдане) приехали 10-го августа. Здесь мы не застали никого: полицейский урядник уехал в Амгинскую слободу, письмоводитель Корсаков был где то на пашне, учитель церковно приходской школы, оказавший экспедиции серьезные услуги, уехал в скопческое селение. Наши поиски по пашням не увенчались успехом, и нам не оставалось ничего более, как возвратиться в селение и ждать. Вечером явились письмоводитель и учитель, к которым мы и обратились с просьбою помочь нам в приискании проводника. Ветер, который еще 10-го числа едва не помешал нам переправиться через Алдан, на другой день разыгрался так, что никто не решался ехать, чтобы пригласить намеченного нам проводника. 12 го августа найден проводник, но ему еще нужно устроить свою семью у скопцов. Туда ему удалось проехать, но назад он мог вернуться только 13-го ночью, все из-за того же ветра, и мы отправились в путь вечером 14-го августа.
    Здесь единственный путь сообщения — Алдан. Тунгусские поселения тянутся вниз верст на 200. Нам предстояло одно из двух: или ехать в тунгусских берестяных ветках, чтобы иметь возможность подняться назад в Усть-Маю и оттуда на лошадях возвратиться в город; или ехать на пароходской лодке до так называемого охотского перевоза (в 300 верстах от Усть-Маи) и оттуда по охотскому тракту в город. Мы выбрали последнее, так как подниматься против течения Алдана даже в ветках очень трудно. Уже в последнее время нашего путешествия по Мае, ветер все чаще и чаще затруднял наше движение, и мы не раз сидели из-за ветра по нескольку часов, а 7-го августа просидели даже целый день; теперь же на Алдане ветра представляли большую опасность, особенно в виду того, что там есть места, где шквал налетает совершенно неожиданно в тихую погоду. Это заставило нас, кроме одного постоянного проводника, брать еще переменных проводников, из которых каждый провожал нас по тому участку Алдана, который он хорошо знал относительно возможности проехать той или другой протокой при данном состоянии воды. Эти проводники были нам необходимы еще и потому, что они хорошо знали, где в данное время можно найти того или другого тунгуса, — наступило уже время перехода тунгусов из летников в зимники. На охотский перевоз мы приехали 25 августа, а в город 1-го сентября.
    Вопрос о том, как вести расспросы, явился еще в городе. Можно было придать этому делу более официальный или более частный характер. В первом случае обеспечивалась большая полнота сведений, заполнение при каждом опросе всех рубрик; во втором — большая правдивость показаний в ущерб полноте. Хотя путешествие по таким глухим местам и представляет значительные затруднения и даже некоторые опасности для частных лиц, не имеющих там никаких связей, но мы предпочли придать нашей поездке менее официальный характер и отказались от предложенного нам в помощь казака, запасшись на всякий случай открытым предписанием г-на начальника края. Предписание это обеспечивало нам содействие сельских властей и полицейских урядников.
    Плывя по Мае, мы заранее расспрашивали, кого из тунгусов и где можно найти. Иногда указания давались неопределенные, и в таком случае мы, подъезжая к предполагаемому месту стоянки тунгусов, давали один или несколько выстрелов, на что в ответ раздавался выстрел, если кто-нибудь из мужчин был дома, или крик, если дома были только женщины. Мы приставали к берегу, знакомились с тунгусами, потом приглашали их к себе на чай, и здесь начиналась беседа. Вести расспросы систематически было очень трудно. Появление на Мае чужого человека — целое событие, и нам приходилось не только расспрашивать, но и отвечать на вопросы, чтобы удовлетворить вполне естественное любопытство наших гостей. Здесь мы были предоставлены исключительно своему уменью. Наш проводник, очень сальный и ловкий парень, по своей умственной ограниченности никак не мог понять цели нашей поездки, и мы не могли ждать от него никакой помощи. Приходилось поддерживать беседу и вести беглые записи. Необходимость всегда торопиться, так как громадные пространства отнимали много времени на передвижение, не давала возможности просматривать записи и потом пополнять пробелы.
    Для обеда и ночевок мы старались останавливаться около тунгусов, и иногда приходилось сокращать визит, если можно было опасаться, что до наступления ночи мы не доедем до следующей тунгусской стоянки. В последнем случае весь вечер пропадал бы даром. Если наступало время обеда, который у нас состоял из чая и сухарей, а до тунгусов было далеко, то мы приставали к пустынному берегу, кипятили свой чай, брали его в лодку и отправлялись дальше. Население по Мае очень редкое, и нам не раз приходилось ночевать на пустом берегу. Чтобы выиграть время, мы вперед отказались от посещения тех тунгусских семей, которые были посещены и опрошены членом экспедиции П. Ф. Тепловым при переезде еще весной из Усть-Майского селения до Нелькана. Всего посещено нами до тридцати семей. При расспросах главное внимание обращалось на средства существования и экономическое положение тунгусов, их потребности и способы удовлетворения их. Здесь нельзя не отметить тревожного состояния, господствующего по Мае от Нелькана до Алдана. В верхнем течении эта тревога объясняется фактом отвода покосов, которыми пользовались тунгусы, русским торговцам, проживающим на Нелькане. Покосы эти отведены им, как казенные пустолежащие земли. Тунгусы обращались к нам с вопросом, не поручено ли нам записывать тех из них, кто желает занять те или другие места под покосы. В Усть-Майском селении мы узнали о существовании вышедшего от якутского окружного исправника предписания, которое устанавливает порядок пользования землею по р. Мае. Каждый тунгус, желающий пользоваться без платежа аренды занятым уже или облюбованным им участком, должен обратиться с просьбою в Якутское Областное Правление, точно описав просимый им участок «в отношении его положения, пространства, качества, а также смежности — чем граничит». Трудно сказать, в каком виде достигли до них слухи о содержании этого предписания, но если бы оно было даже им объявлено в переводе на якутский или тунгусский язык, то и тогда их тревога станет понятною в виду полного отсутствия по Мае грамотных людей и факта превращения находившейся в пользовании тунгусов покосной земли в казенную оброчную статью, доступную только для торговцев. Далее тревога тунгусов вызвана слухами о возобновлении станков по Мае. Тунгусы, живущие на местах бывших станков или по близости, боятся, что с восстановлением станков у них отберут для этих последних земли, которыми они теперь пользуются. Возникновение этих слухов надо, вероятно, поставить в связь с изысканиями по Нелькано-Аянскому тракту: если будет построена дорога, то должны быть и станки, — так, по всей вероятности, рассуждают тунгусы. По нижнему течению Маи тунгусы не прямо заинтересованы в вопросе о переделе расчисток, поднятом среди алданских тунгусов, а только по тем связям, которые сохранились между первыми и последними. Тем не менее мы именно на Мае узнали, что в то время, как на собрании тунгусов был решен вопрос о переделе пахотных земель с исключением расчисток, приговор был написан так, что в передел должны идти и расчистки.
    Население по Мае, несмотря на свою малочисленность, крайне разнообразно по своему характеру. Нелькан — главный узел по перевозке чаев. Притяжение, оказываемое этой перевозкой на тунгусов, ослабевает по мере удаления от Нелькана. Перевозка чаев, взятая целиком, дело очень сложное. Для этого дела нужны олени и лошади, нужны кормовища для оленей и запасы сена для лошадей, нужны пастухи, покосчики, возчики, нужны продукты, как то: мука, масло, мясо (битое и живой скот) и т. п., нужны плотники для постройки паузков и лодок, лямовщики, лоцмана и т. д. и т. д. Понятно, что провести точно границу притяжения, оказываемого чайным делом на тунгусское население, невозможно. Можно говорить только о большей или меньшей зависимости. В этом отношении Маю можно разделить на две части. Верхняя, значительно меньшая, всецело зависит от чайного дела. Здесь тунгусы часто целыми семьями, забирая с собой и грудных детей, отправляются со своими оленями на зимнюю возку чаев от Аяна до Нелькана или только до Сыкынаха, а летом опять передвигаются на Маю для пастьбы оленей, занимаясь рыболовством, звероловством и охотой постольку, поскольку это позволяет главная цель. Нижняя часть Маи представляет оседлое население, живущее скотоводством, занимающееся хлебопашеством, если и переходящее иногда с одного места на другое, то только для того, чтобы скормить запасы сена, находящиеся далеко от постоянного места жительства. Вместе с этими двумя типами появляются по Мае чисто бродячие тунгусы, занимающиеся исключительно звероловством и охотой, для которых олени служат только средством передвижения. Все тунгусы по Мае подверглись в большей или меньшей степени сильному влиянию якутов (объякучиванию), как в материальной обстановке, так и в языке. По верхнему течению Маи можно встретить тунгусов, плохо говорящих по-якутски, но ближе к Алдану они уже давно забыли свой родной язык и говорят только по-якутски. Здесь вся материальная обстановка до того чисто якутская, что в юрте такого тунгуса совершенно забываешь, что находишься среди тунгусов.
    Поездка по Алдану имела другой характер. Наш постоянный проводник отличался совсем другими качествами. Человек очень толковый, он, хотя несколько и по своему, понял цель нашей поездки по Алдану и связал ее с тем, что было сделано для тунгусов раньше, как то: открытие порохового склада, высылка берданок и т. п. Кроме того, по той части Алдана, где мы проехали, он был свой человек, везде его встречали, как старого приятеля. Благорасположение и доверчивость, с которыми относились к нему, как бы распространялись и на нас. Другое преимущество представляли наши переменные проводники. От Усть-Майского селения до устья Нотары, где поселены духоборы, устроены по Алдану станки. Усть-Майский голова, узнав о нашем намерении спуститься по Алдану на лодке, прислал нам предписание, которым обязывал тунгусов давать нам проводника от юрты до юрты, а при переправе через Алдан двух проводников. Эта предосторожность, как нам объяснили, была не лишняя. Не зная точно, что представляет каждая протока при данном состоянии воды, мы рисковали попасть в такую протоку, которая в нижней своей части пересохла. Выбраться назад из такой протоки на веслах при быстром течении Алдана возможно только в ветке; для лодки же пришлось бы искать лямовщиков, на что при разбросанности тунгусских поселений потребовалось бы несколько дней. Затем переправляться через Алдан советуют как можно быстрее, чтобы не быть застигнутым на середине внезапно поднявшимся ветром. Такой шквал мы два раза испытали на себе. Раз он застал нас, когда мы огибали конец острова и были далеко от берега, а воротиться к острову против течения не могли. В другой раз он застал нас на берегу, где мы остановились на ночлег при совершенно тихой погоде. Мы решили на всякий случай захватить с собой предписание головы, но, вместо бесплатных проводников, брать тунгусов со станков за обычные прогоны. При этом мы решили за недостатком средств всегда ограничиваться одним таким проводником, рассчитывая, что один из нас может править. Кроме прогон, мы давали тунгусам подарки, смотря по тому, в чем кто нуждался. Благодаря этим обстоятельствам, нас везде встречали радушно, а главное, с доверием относились к нам. Наши проводники, один постоянный, другой переменный, для тунгусов свои люди, подготовляли среди них почву для наших опросов, к которым мы приступали после того, как у них кончались обычные расспросы. Здесь можно было вести дело более систематично, не боясь уже возбудить подозрений. Раз только мы, остановившись на ночлег, оставили своих проводников на берегу, а сами отправились версты за две к богатому тунгусу. И нам пришлось раскаяться в этом: он не сказал нам ни слова правды. Для характеристики отношения тунгусов к нам могу привести следующий случай. Нас догоняют на своей легкой быстроходной ветке два тунгуса. Они ехали вниз по своему делу. Догнав нас, они держатся некоторое время рядом с нами, разговаривают с нами и нашими проводниками. Разумеется, главным предметом беседы служит цель нашей поездки. Через некоторое время один из тунгусов, пожилой и очень симпатичный на вид, выразил желание сопутствовать нам до нашей ночевки. Для этого он пересел к нам в лодку; товарищ же его скоро направился к берегу. Бывший староста, наблюдательный и вдумчивый человек, наш спутник был для нас очень интересным собеседником. В разговоре он часто касался тех поземельных отношений, которые имеют с ними духоборы. С поселением на Нотаре духоборов, которым был отведен большой участок прекрасной земли, тунгусы, пользовавшиеся наделами на этом участке, очутились в безвыходном положении. Они, конечно, имели право на общественную землю и получили из нее наделы, но наделы эти были худшего качества, состояли часто из отдельных лоскутов в разных местах и далеко от насиженного места. Порывать установившиеся связи, бросать произведенные расчистки, строиться па новом месте, приспосабливаться к новым условиям звероловства и рыболовства — равнялось почти полному разорению. Началось приспособление к новым условиям на старых местах. Лишившись земли, они продолжают платить за нее по-прежнему и, кроме того, снимают ту же землю у духоборов, платя высокую арендную плату и не находя часто, за отдаленностью, кому сдать свои наделы. Но факт отвода земель отозвался не только на прежних владельцах этих земель, но и на их однообщественниках, которые должны были поступиться частью своих наделов в пользу обездоленных. Понятно, какие осложнения должно было все это внести в их поземельные отношения; понятно, почему этот тунгусский Катон заканчивал свою речь неизменным: «духоборы должны быть убраны». Нужно заметить, что этот тунгус живет далеко от духоборов и отвод им земель отразился на нем косвенно. Вот нас провожает другой тунгус, на котором этот факт отразился прямо. Лишившись земли, он стал производить расчистки на земле другого рода. Стесненные в земле тунгусские общества стали ревниво относиться к таким расчисткам и староста Кюбского рода не только запретил ему производить расчистку, но потребовал, чтобы виновный уходил с насиженного места, на котором жили его отец и дед. Тунгус подал прошение начальнику области, проезжавшему тогда па пароходе по Алдану. Последовала резолюция: оставить тунгуса в покое. На беду его писавший прошение плохо знал по-якутски и назвал его в прошении тунгусом кюбского рода, тогда как он был эжанец. Через год письмоводитель заметил ошибку, и для нашего тунгуса начинается целый ряд злоключений. Письмоводитель, явившись на собрание 1-го эжанского рода в качестве головы по уполномочию, произнес свой приговор: тунгус наш должен уплатить 75 р. кюбскому роду за покос, который дан был ему на пять лет бесплатно, и убираться с этой земли. Кюбское общество выручает его из беды, соглашаясь принять его в свою среду, и тот же письмоводитель берет деньги и с общества и с тунгуса за составление «общественного согласия», берет с тунгуса подписку, что он не будет больше поднимать этого дела, за что опять таки берет деньги, и за деньги соглашается вести дело о приписке тунгуса к кюбскому роду. На свою беду тунгус нашел себе более дешевого ходатая, и возникает новое дело. Его в самую страду вызывают на Усть-Маю и требуют с него в пользу письмоводителя условленное вознаграждение, хотя тот не написал еще ни строчки. Мало того, голова отдает приказ, чтобы тунгус без разрешения письмоводителя не смел отлучаться с Усть-Маи. Потеряв в самое горячее время девять дней на поездку в Усть-Маю и рискуя остаться без сена, тунгус самовольно уехал домой. И сколько таких дел возникло после появления духоборов! Прежние отношения разрушены сразу и это необходимо должно было жестоко отразиться на тунгусах. Поколебалась даже прославленная тунгусская честность. Вот нас провожает молодой тунгус, отец которого взялся докончить работы по спуску озера, предпринятые одним богатым тунгусом. Условия, на которых старик взялся докончить работы, были следующие: по спуске озера он бесплатно пользуется в течение трех лет всем озером, как покосом, а по истечении этого срока 1/3 частью образовавшегося покоса. Старик работал со всей семьей целое лето, спустил озеро и в первый после этого год скосил всю траву, получив до 100 копен сена, но на второй год ему не позволили косить там, на третий год ему дали только ½ покоса, взявши еще с него на покрытие каких то расходов 6 рублей. После этого ему окончательно отказали в покосе. Попытка жаловаться едва не кончилась для него изгнанием из той местности, в которой он поселился. Покосов мало было и прежде, кортомная плата за землю у духоборов растет. Пахотной земли у тунгусов тоже мало, и некоторые из них принуждены сдавать посев хлеба по подряду духоборам, тогда как при других условиях могли бы вспахать и сами. Специально ради духоборов тунгусы обязаны содержать между Усть-Майским селением и Нотарой станки, которыми пользуется полицейский урядник, живущий в Усть-Мае, для своих поездок к духоборам.
    Переходя к общей характеристике тунгусов, живущих по Алдану, я должен оговориться, что мы видели только тех из них, которые живут ниже Усть-Маи. Подняться вверх по Алдану можно было только лямкой, для чего пришлось бы нанимать много рабочих, которых в это время года на Усть-Мае найти нельзя; да и средства наши не позволили бы такого расхода. Времени в нашем распоряжении оставалось тоже мало. Кроме того, наступали холода, можно было даже ждать снега, который застал таки нас в дороге, а небольшая пароходская лодка не давала нам возможности устроить как-нибудь крышу, чтобы защитить себя от дождя и снега. Мы ютились кое-как на носу, где даже вытянуться не было возможности. Путешествие по Алдану осенью затруднительно еще потому, что нельзя надевать теплой обуви. Из-за отмелей лодка не всегда подходит вплотную к берегу, и часто приходится спускаться прямо в воду, чтобы выйти на берег. Тунгусы, живущие вверх по Алдану должны представлять некоторые особенности. Там пролегает на ниманские прииски путь, по которому доставляется масло, мясо. Тамошние тунгусы имеют сравнительно больше конного скота. Процесс объякучивания не достиг там той степени, как у нижних тунгусов. Последние уже совершенно не знают тунгусского языка, не знали его и их отцы и деды. Вся материальная обстановка, орудия труда и промысла чисто якутские. Они и сами сознают это, и часто приходится слышать у них выражения, что они только называются тунгусами, а в сущности ничем не отличаются от якутов, или, что у них «по-якутски» это делается так то. Все они занимаются по преимуществу скотоводством, которое и определяет порядок их жизни, сеют хлеб и, как подсобными промыслами, занимаются звериным промыслом, охотой и рыболовством. Все приемы скотоводческого хозяйства чисто якутские, насколько, конечно, это допускается местными условиями. Земледелие с посевом картофеля развито неодинаково. Наиболее высоко оно стоит около Усть-Маи, постепенно понижаясь в размерах и степени совершенства по мере движения вниз по Алдану. Здесь нельзя не сказать о влиянии Усть-Майских скопцов, от которых тунгусы заимствуют приемы обработки земли, но это дорого обходится тунгусам, которые, находясь в безысходной кабале у скопцов, состоят вечными их данниками. Скопцы скупают у тунгусов даже зерно и продают им муку. Все необходимое тунгус приобретает у скопца и ему же сдает пушнину, а за недостатком ее скот. Цены, как товаров так и пушнины, зависят от скопца, и часто тунгус не знает их, и скопец сообщает ему только окончательный расчет, который почти вовсе не интересует тунгуса, состоящего в неоплатном долгу. Для человека, не имеющего ни гроша, совершенно безразлично, должен ли он 150 или 200 рублей. Трудно найти по Алдану тунгуса, который не был бы должен скопцу. Промысел тот же, что и по Мае: в качестве пушнины белка, изредка заяц, лисица, медведь, горностай; в качестве дичи сохатый и дикий олень. В Алдане много хорошей рыбы, но для правильного промысла отчасти нет средств, отчасти времени. Сбыт рыбы имеет место только по близости Усть-Маи, где скупщиками являются те же скопцы, как для собственного потребления, так и для продажи.
    На всем протяжении от Нелькана до границы кюбского рода на Алдане слышны жалобы на недостаток и дороговизну оружия. Винчестер и берданка редки среди тунгусов, чаще всего можно встречать обыкновенную кремневую винтовку (малопульку), которую они приобретают у якутов, и в таком же упрощенном виде (с деревянным крючком вместо спуска и собачки), в каком встречаешь ее в глухих якутских наслегах. Винчестер от 70 до 150 рублей. Берданка от 25 до 70 рублей. Не задолго до нашего приезда усть-майские тунгусы получили 15 берданок из казны, но в руки бедняков эти берданки не попали, так как деньги требовалось сейчас же собрать и выслать, а бедняки их никогда не видят и расплатиться могут только пушниной. Что касается качества ружей, то в винчестере тунгусы начинают разочаровываться. Говорят, что он хорош года на два на три, дальше бой его слабеет. Один тунгус перед самым нашим приездом убил теленка сохатого, когда последний переплывал с маткой реку, матка же ушла с двумя пулями. Главное свойство винчестера — скорострельность — не имеет особого значения, так как им редко приходится стрелять при таких условиях, как в описанном сейчас случае. Чаще всего стрелять приходится в тайге, где первый выстрел решает дело. Берданку тунгусы особенно ценят за ее прочность: если берданка хороша, то ей веку нет при хорошем уходе. Но ее дальнобойность не имеет для них никакого значения. По их словам, их вполне удовлетворила бы винтовка, хорошо пристреленная на 100 шагов. Но мало иметь берданку, надо еще иметь прибор для снаряжения патронов, а этого-то у тунгусов и нет. Якутские пулелейки, приобретаемые некоторыми из них по баснословным ценам, никуда не годятся, по причине неверной сверловки. Мировой судья Г. Поплавский, ехавший с нами на пароходе, передал в наше распоряжение пулелейку, рикапер и барклай для снаряжения берданочных патронов. Нужно было видеть, как разгорались у тунгусов глаза при виде этих приборов, как они упрашивали продать их им за какую угодно цену. Но продать их мы не могли, так как получили их даром, а оставить у какого-нибудь тунгуса боялись, чтобы они не сделались средством эксплуатации. Мы оставили их в распоряжение нельканского священника отца Василия Мальцева, который для исполнения треб объезжает громадные пространства и встречает много тунгусов. Какое значение имеет отсутствие этих приборов у тунгусов, можно судить по ценам. Патроны для берданки (снаряженные) от 25 коп. и дороже, тогда как пустые гильзы — 7-10 коп. Патроны для винчестера доходят до 35-50 коп. за штуку. Эта дороговизна привозных патронов объясняется еще низким качеством казенного пороха на Нелькане, который тунгусы отказываются брать. Земледелие, по климатическим условиям, развивается туго; скотоводство ограничено недостаточным количеством покосов, и звериные промыслы надолго еще сохранят свое значение. В сравнении с якутами тунгусы отличаются большею умственною подвижностью и большею склонностью к заимствованию. Факт почти поголовной безграмотности нельзя ставить им в упрек. Стоит только вспомнить, как долго якуты смотрели на обучение детей, как на особую повинность, и отдавали в школы сирот и детей бедняков. Кроме того, церковно-приходские школы на Нелькане и в Усть-Мае открыты еще очень недавно, чтобы можно было делать из этого какие-нибудь выводы.
    В заключение нельзя не указать на полное почти отсутствие медицинской помощи. Все тунгусы с глубокой благодарностью отзываются о деятельности отца Василия Мальцева на этом поприще. Но что может сделать один человек при такой массе нуждающихся в помощи и при том громадном пространстве, на котором разбросаны эти нуждающиеся? По реке Мае мы встречали семьи, в которых все поголовно во время нашего проезда были больны инфлюэнцой. В самом центре тунгусских поселений свил себе гнездо сифилис; и если принять во внимание, что этот центр представляет из себя почти сплошной кабак, то будет понятно, какая опасность грозит тунгусам, из которых многие и понятия не имеют о том, какая это страшная болезнь.
    Всеволод Ионов.
    /Іоновъ В.  Поѣздка к майскимъ тунгусамъ. (Отчетъ В. М. Іонова о поѣздкѣ къ майскимъ тунгусамъ въ качествѣ члена нелькано-аянской экспедиціи инженера В. Е. Попова летомъ 1903 года). Печатано по опредѣленію Общества Археологіи, Исторіи и Этнографіи при Императорскомъ Казанскомъ Университетѣ. Секретаръ К. Харламповичъ. Казань. 1904. С. 3./


    В. Іоновъ. Поѣздка к майскимъ тунгусамъ. («Изв. о-ва Истор., Археол и Этнограф. при Казан. Унив.» т. ХХ, вып. 4 і 5, стр. 159-174). Казань. 1904.
    Эд. К. Пекарскій. Поѣздка к пріаянскимъ тунгусамъ. (Тамъ же, стр. 175-191). Казань. 1904.
    Обе эти работы представляют из себя отчеты упомянутых авторов в качестве членов нелькано-аянской экспедиции инженера В. Е. Попова летом 1903 года. Г-ну Ионову было поручено собирание этнографической коллекции для Музея Императора Александра III, а также и расспросы тунгусов на месте. Всего им опрошено до 30-ти семейств по течению р. Маи, главным образом, о средствах существования, экономических потребностях тунгусов и способах их удовлетворения. Средства эти ничтожны, причем вопрос о покосах является будто бы одним из коренных. В нижней части Маи население оседлое, живущее скотоводством и хлебопашеством, а в верхней Мае живут извозом чая, рыболовством, звероловством и охотой; там и здесь есть и бродячие тунгусы, звероловы и охотники. Майские тунгусы сильно объякучиваются. Тунгусы по р. Алдану тоже терпят экономические стеснения, особенно будто бы со стороны духоборов и скопцов. Эти тунгусы объякучиваются не в такой степени, как майские. Жаль, что автор не указывает, какого рода коллекция собрана им, а также собраны ли им произведения народного тунгусского творчества, записаны ли их верования, обряды, обычаи и т. п.
    Г-н Пекарский занялся целью исследовать приаянских тунгусов. Характер его работы тот же, что и у г. Ионова. Г. Пекарский посетил бродячих тунгусов на р. Алдоме, на р. Нангтаре, на «Мороской», на р. Уе, р. Джагде, р. Бонсякчане, р. Олгомдо и в с. Нелькане. Им опрошено до 60 семейств тунгусов трех родов: макагырского, эжанского и эджигянского. В этом отчете тоже мало желательных этнографических сведений; наоборот есть лишние, не идущие к делу подробности: захромавший конь, другие случайности и т. п.
    Вероятно, оба путешественника к тунгусам не замедлят дать и более содержательное описание своим путешествий.
    Вл. Б[огдановъ].
    /Этнографическое Обозрѣніе. Изданіе Этнографическаго Отдѣла Императорскаго Общества Любителей Естествознанія, Антропологіі и Этнографіи, состоящаго при Московскомъ университетѣ. Кн. LXIII. 1904. № 4. Москва. 1905. С. 186./


                                       ЗАПИСКА О «СЛОВАРЕ ЯКУТСКОГО ЯЗЫКА» (1)
                                                                     Э. К. Пекарского
               (Доложено в заседании Историко-Филологического Отделения 30 марта 1905 г.).
    Работа над словарем якутского языка была начата мною еще в 1881 г., т. е. в год приезда моего в Якутскую область. Проживая в местности, населенной исключительно якутами, я естественно должен был стараться ознакомиться с языком окружающих меня инородцев и начал записывать якутские слова, преследуя одни только практические цели, — я хотел добиться возможности поддерживать сношения с окружающими людьми. Как человек, привыкший пользоваться книгами, я, сверх заимствований из живой якутской речи, старался запастись доступными для меня в то время печатными источниками, именно «Краткой грамматикой якутского языка» прот. Д. Хитрова и переводами св. книг на якутский язык. По мере накопления слов из указанных источников, я располагал их в алфавитном порядке, и с составленным таким образом якутско-русским и русско-якутским словарчиком я не расставался ни на одну минуту, заглядывая в него постоянно для беседы с якутами и постоянно его пополняя. Повторяю, что, записывал указанным способом якутские слова, я имел в виду только практическое ознакомление с языком. Но спустя 2 или 2 года я получил возможность пользоваться якутско-немецким словарем академика Бётлинга, о котором до тех пор ничего не слыхал. Около того же времени в газете «Неделя» я прочел, что в якутском языке всего каких-нибудь 3000 слов, да в то «неполных» (это же заблуждение несколько позднее повторено было в протоколах одного ученого общества). Очевидно, что определение количества слов в якутском языке было основано на словаре Бётлинга. Сравнив этот последний с накопившимся у меня самого материалом, я заметил, что у Бётлинга вовсе нет самых общеупотребительных слов и не все значения зарегистрированных слов им показаны. Когда же я, одновременно с этим, получил в свое распоряжение рукописные словарчики гг. Альбова, Натансона, А. Орлова, когда священник о. Василий Попов, услыхав о моих занятиях якутским языком, предоставил в мое полное распоряжение весь свой материал для предположенного было им якутско-русского и русско-якутского словаря, то я окончательно убедился, что якутский язык не так беден словами, как это до сих пор предполагали, и что собранный мною материал, расположенный по сістеме Бётлінга і обработанный, может быть полезен не только в практическом, но и в научном отношении. В мысли о богатстве якутского языка меня утвердил местный знаток этого языка, о. протоиерей Димитриан Попов, выразившийся тогда, что «якутский язык неисчерпаем как море», и вместе с тем любезно предложивший свое содействие, которое не прекращалось до дня его кончины. При теоретическом ознакомлении с якутским языком мне помог С. В. Ястремский, давший мне один рукописный экземпляр сделанного им на русском языке пространного извлечения из «Jаkutische Grammatik» Бётлинга. (2)
    Положив в основание своей работы словарь Бётлинга и дополнив его наличным материалом, я продолжал делать извлечения по преимуществу из печатных источников, дабы избегнуть впоследствии возможных упреков в том, что я не воспользовался каким-либо из этих источников. Приняв систему Бётлинга, я уклонился от нее лишь в том отношении, что сохранил в своем словаре общепринятое здесь правописание (русскими буквами), старался все-таки, по возможности, приблизиться к способу правописания Бётлинга. Сделал я это потому, что, как мне казалось, пользование словарем может быть очень затруднено для лиц, привыкших издавна якутские слова писать русским алфавитом, и что введение правописания Бётлинга будет сочтено новшеством, без которого можно бы, как многие еще и теперь думают, обойтись.
    В начале 1890 г. В. М. Ионов отдал в мое распоряжение весь материал, который он собирал в течение многих лет. Здесь я считаю необходимым упомянуть, что благодаря г. Ионову я стал понемногу освобождаться от рабского подражания Бётлингу я стал записывать все особенности в произношении якутских слов, тогда как раньше, слыша, напр., слово дjiä произносимым как дье, я все-таки продолжал писать джiä = Бётлингову џiä; не занесенное Бётлингом слово дjыала (русское дело) я писал, следуя Бётлингу, джӹэла = џыала. Записывая еще в 1886 г. одну сказку (олоңхо), представленную потом в Восточно-Сибирский Отдел И.Р.Г.О., в числе других рукописей, я постоянно подгонял слова под Бётлинговскую орфографию, тогда как Бётлингу не были известны мульированные д, 1, н. Честь открытия в якутском языке этих звуков принадлежит г. Ионову. Хотя у Бётлинга и есть буква н̕, но звук, изображаемый таким образом, определен Бётлингом не как мульированный, а как наш русский палатальный, или отонченный н (Gramm., § 19).
    По совету г. Ионова я стал обращать внимание на междометия, якутские прозвища и названия местностей, коим ранее не придавал особенного значения. По мере накопления материала вообще и истощения материала печатного, я стал обращать большее внимание на характерные для понимания мировоззрения якутов фразы, а для более точного выяснения коренного значения того или другого слова нашел необходимым делать сравнения со сходными татарскими и бурятскими словами, поскольку позволяли это сделать бывшие в моих руках пособия. Исходя из того простого положения, что «в языке народа всего полнее отражается его душа», я думал, что чем больше будет собрано мною якутских слов, чем точнее будет объяснено каждое из них, тем более ценный материал я буду в состоянии дать другим исследователям для понимания «души» якутского народа. Этим соображением я руководствуюсь в своей работе и по настоящее время.
    Кроме г. Ионова, особенно деятельное участие, в смысле пополнения моего словаря, оказывал о. протоиерей Дим. Попов. Здесь не лишне упомянуть, что, пользуясь и течение почти десяти лет исключительно русским алфавитом для изображения якутских слов, подгоняя общепринятый способ правописания под Бётлинговский, в виду практических соображений, я в конце концов решил бесповоротно принять строго фонетическую орфографию, почти целиком Бётлинговскую. Помимо желания удовлетворить требованиям, предъявляемым теперь составителям словарей тюркских наречий, принять фонетическую транскрипцию якутских слов побудили меня и соображения чисто-практического свойства: такое письмо, как оказалось, очень легко усваивается каждым мало-мальски грамотным человеком. Я написал двум грамотным по-якутски инородцам письма по-Бётлинговски, и эти письма они, вовсе незнакомые с Бётлинговским правописанием, прочли почти без всяких затруднений. Такие же опыты были произведены еще ранее г. Ионовым, который положительно утверждает, что якутские дети замечательно легко усваивают Бётлинговское правописание. Последнее подтвердил и Г. Ф. Осмоловский. Видя несомненные достоинства фонетического письма, и о. прот. Д. Попов, ведший со мною в течение нескольких лет переписку (чисто лингвистического характера) и давший мне ответы более чем па 1000 вопросов, упорно отстаивавший до того общепринятый способ правописания, т. е. русскими буквами, совершенно неожиданно для меня, на 70-м году жизни, перешел к Бётлинговскому правописанию, признав за ним неоспоримое превосходство и употребив его в написанной им для печати, на якутском и русском языках, «Беседе священника о пользе грамотности в духовном и материальном отношениях». (3)
    Исчерпав весь доступный для меня печатный материал (число пособий и источников печатных и рукописных в настоящее время (4) перешло уже за 70), я приступил, наконец, к изучению сказочного и песенного языка и стал обращать особенное внимание на обогащение словаря фразеологией, на важность чего указывал мне, между прочим, и Д. А. Клеменц. Признаюсь, что ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я употребил на штудирование переводов св. книг, переводчики которых старались передавать церковнославянский текст слишком буквально, насилуя якутский язык невозможным образом. Напр., выражение: возвел очи горе переведено через харахтарын ȳсä кöтöхтö, что по-якутски если бы только подобное выражение могло иметь место, означало бы: взяв в руки свои глаза, он поднял их вверх. Таких примеров можно было бы привести массу. Якуты этих переводов не понимают, не понимают даже Евангелия, отличающегося вообще простотой конструкции; даже русский интеллигентный человек, хорошо понимающий по-якутски, не может понять якутский текст переводов, не имея под руками русского или церковнославянского текстов (таковы, в особенности, «Псалтирь» и «Деяния апостолов»).
    Согласно (5) сделанному в 1886 г. Восточно-Сибирским отделом предложению издать мой словарь, имевшийся тогда у меня материал был уже раз обработан мною (к концу 1889 г.), но в настоящее время, благодаря постоянным пополнениям, словарь опять представляет груду необработанного материала, заключающего в себе не менее 20000 слов (если не более). Число всех рукописных и печатных источников и пособий, какие только я мог добыть здесь, в Якутске, сам и через посредством участников экспедиции и Восточно-Сибирского Отдела достигает ныне цифры 100. Словарный материал захватывает, главным образом говоры Ботурусского, Баягантайского, Мегинского и Дюпсюнского улусов Якутского округа и говоры Верхоянского и, отчасти Вилюйского и Олекминского округов. Относительно каждого слова, по возможности, приводятся: его производство или этимологический состав, различное произношение (по говорам), сравнение по сходно звучащими словами, сравнение с монголо-бурятским и тюркским наречиями (отчасти и с маньчжурским языком) по звуковому сходству (6), общее коренное значение слова (с указанием слова с противоположным значением), синонимические и сходные по смыслу слова, фразеология, второстепенные значения (также с указанием синонимов, сходных по значению слов и поясняющих примеров), сложные слова (названия растений, птиц, животных, местностей, прозвища, сказочные и мифологические имена), особые выражения из устной словесности якутов и из живой речи, не поддающиеся буквальному переводу, замечательные в каком-либо отношении особенности флексионных форм имени, местоимения и глагола, наконец, в исключительных случаях, местность, где записано слово, или источник, из которого само оно или его другое произношение заимствованы (7). Весь материал в рукописи убористого почерка занимает: один том в 896 стр. или 112 листов писчей бумаги, один том в 406 стр. или 101,1/2 лист писчей бумаги, одну переплетенную тетрадь в 292 стр. или 36,1/2 листов писчей бумаги (заключающую 1857 нумеров дополнений), одну переплетенную тетрадь в 154 стр. или 38,1/2 листов писчей бумаги (заключающую 2528 нумеров дополнений) и, наконец, не менее 16 тысяч карточек в восьмую долю листа, относящихся к 16 тысячам слов. Приблизительный объем словаря можно определить в 216 печатных листов формата отпечатанного в Якутске первого выпуска.
    +++++++
    1). Сообщение, сделанное 29 января 1895 года в собрании участников Якутской Экспедиции и напечатанное с сокращениями в № 8 «Якутских Областных Ведомостей» за 1895 год.
    2) Извлечение это, представленное г. Ястремским в Восточно-Сибирский Отдел И.Р.Г. Общества, осталось ненапечатанным.
    3) Якутский текст напечатан в виде приложения к «Якутским епархиальным ведомостям» за 1900 год (№ 1-4), уже по смерти автора.
    4) т.е. к началу 1895 года.
    5) Из письма в Восточно-Сибирский Отдел Императорского Русского Географического Общества от 29 марта 1898 года.
    6) Эту часть материала я нашел более удобным выделить из самого текста словаря с тем, чтобы в последствии обработать ее в виде особого приложения, почему в напечатанном первом выпуске указанных сравнений не имеется.
    7) Слова и значения их проверенные не сопровождаются указанием источника, слова же, которые я почему либо не имел возможности проверить или за которые не ручаюсь, хотя бы и сам записал их, отмечаются знаками, указывающими источник. Все слова расположены в обыкновенном порядке русского алфавита, что должно облегчить пользование словарем. На предпочтительность такого порядка систематическому указывает В. В. Радлов в предисловии к своему «Опыту словаря тюркских наречий».
                                                                             * * *
                                                         ПЕРЕЧЕНЬ ИСТОЧНИКОВ
                                                  «СЛОВАРЯ ЯКУТСКОГО ЯЗЫКА»
    Альбовъ. Рукописный сборник якутских слов, употребляемых в Баягантайском улусе, Якутского округа.
    Böhtlingk, Otto. Über die Sprache der Jakuten. Theil 1 und 2. St Petersburg. 1851. (Dr. A. Th. v. Middendorff’s Reise in den äuesersten Norden und Osten Sibiriens. Band. III).
    Букварь для якутовъ. Изд. Правосл. Миссіон. Общества. Казань. 1895. 8°.
    Булычевъ, И. Путешествіе по Вост. Сибири. Ч. I. Якутская область, Охотскій край. Спб. 1856.
    Книга Бытія на якутском языке. М. 1868.
    Виташевскій, И. А. Матеріалы для наученія шаманства у якутовъ (Записки В.-Сиб. Отд. И. Р. Г. О. по Этнографіи. Т. II, вып. 2. Шаманскія повѣрія инородцевъ Вост. Сибири. Иркутскъ. 1890). — Рукописные материалы, составляющие часть трудов Якутской Экспедиции, снаряженной на средства И. М. Сибирякова.
    В-с-ій, И. Мотивы якутской дѣйствительности. (Сибирскій Сборникъ, 1888 г., вып. II).
    В-скій, И. Матеріалы для изученія якутской народной словесности (Извѣстія В.-Сиб. Отд. И. Р. Г. О. Т. XXI, № 2. Ирк.1890).
    Копия с вѣдомости о раздѣленiи сѣнокосных местъ Ботурусскаго улуса, Жехсогонской волости 1772 г. (Якутскiй округъ). Снята в 1816 г.
    Геккеръ, Н. Л. Три якутскія могилы. (Изв. В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О., т. XXVI, №№ 4 и 5. Ирк. 1896).
    Горинович, В. Е. Рукописные материалы, составляющие часть трудов Якутской Экспедиции.
    Гороховъ, Н. С. Кинитти (отношенія женщины къ роднымъ ея мужа у якутовъ). (Изв. В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О. Т. XIV, №№ 1-2 за 1883 г. Ирк.). — Дневникъ пути отъ Верхоянска до верховьевъ р. Дулгалаха и обратно. Старый трактъ отъ Верхоянска до Якутска. (Тамъ же, т. XIV, №№ 4-5 за 1888 г. Ирк, 1884). — Юрюнгь-Уоланъ. Якутская сказка. Ч. 1. (Там же, т. XV, №№ 5-6 за 1884 г. Ирк. 1886).
    Готовцевъ, И. Е. Рукописи и частные письма на якутском языке.
    Діонео, На крайнемъ сѣверо-востокѣ Сибири. (Русск. Вѣд. 1893, №№ 39,77,81,173, 226). — На югъ. (Р.Вѣд. 1893, № 354). — Маленькій Омукчанъ. Рождественскій разсказъ. (Р. Вѣд. 1894, № 356).
    Дѣявія св. Апостоловъ на якутском языке. М. 1858.
    *Священное Евангеліе на якутском языке. М. 1858. 4°.
    Божественная литургія Святаго Іоанна Златоуста и Требникъ, на якутском языке. М. 1858. 8°.
    Іоновъ, В. М. Собраніе словъ и выраженій, употребляемыхъ въ Баягантайскомъ улусѣ, Якутскаго округа. — Рукописные материалы, составляющие часть трудов Якутской Экспедиции, на якутском языке.
    Канонъ и Часы Святыя Пасхи на якутском языке. Казань. 1883.
    *Канонникъ на якутском языке, Казань. 1883. 8° min.
    Краткій катихизесъ на якутском языке (печатный).
    Сокращенный катихизесъ, для обученія юношества Православному закону христіанскому, переведенный на якутской языкъ, съ приложеніемъ на переди таблицы для складовъ н чтенія гражданской печати. Сь дозволенія Святѣйшаго Правит. Синода напечатанный въ Иркут. Губ. Типографіи вторымъ тисненіемъ 1821 года.
    Килломанъ. Ю. и Колоколовъ, М. Флора г. Омска и его окрестностей. (Записки Зап.-Спб. Отд. И.Р.Г.О., кн. VI. Омскъ 1884).
    Краткій сравнительный словарь (удо-кавказскаго, бурятскаго, карагасскаго, тунгусскаго и якутскаго языковъ) — из бумаг Ник. Ник. Колотила. Рукопись Имп. Русск. Географ. Общества.
    Костровъ, Н., кн. Очерки Туруханскаго края (Изъ «Записокъ Сиб. Отдѣла И.Р.Г.О.»). — Очерки юридическаго быта якутовъ. Спб. 1878. (Изъ Зап. И.Р.Г.О. по отд. этногр. VIII).
    Лысковъ, М. Н. Перевод якутской сказки Бāі Харахāн тоjон, записанной Э. К. Пекарским, сделанный по поручению Н. С. Тютчева.
    Маакъ, Р. Путешествіе на Амуръ, совершенное въ 1855 году. Спб. 1869. — Вилюйскій округъ Якутской области. Ч. I (изд. 2-ое) — III. Спб. 1883-1887. 4°.
    Миддендорфъ, А. Путешествіе на сѣверъ и востокъ Сибири. Ч. I. Спб., Акад. 1860.
    Н. Герои Татты и Амги. Изъ дневника экскурсанта. I. Къ могилѣ Омолона. (Сибирск. Сборникъ, 1896 г, вып. II).
    Натансонъ, М. А. Якутско-русский и русско-якутский словарь (рукописный, 1882 г., составленный в Баягантайском улусе Якутск. округа).
    Неустроевъ, И. Г., свящ. Рукописи: а) Слова и поучения, б) Беседа об обязанности заботиться о благолепии храма Божия и в) Пастырское увещание приступающим к присяге.
    Николаевъ, Е. Д. Слова и выражения, записанные в Ботурусском улусе, Якутского округа.
    Орловъ, А. С. Рукописный якутско-русский словарчик.
    Оросинь, В. Е. Список редко встречающихся якутских слов и карточное заклинание (алгыс), на якутском языке.
    Оросинъ, И. В. Дневник погоды на якутском явыке, с 4 сентября 1880 г. по 17 марта 1892 г., веденный в 1-м Игидейском наслеге, Ботурусского улуса.
    Оросинъ, Ил. Е. Слова, записанные в Дюпсюнском улусе, Якутского округа.
    Осмоловскій, Г. Ф. Слова записанные в 1894-95 гг. в Баягантайском улусе, Якутск. округа (экспедиционный материал). — Названия урочищ Якутского округа (рукоп.).
    Павловскій, А. Поѣздка изъ Якутска на Учурскую ярмарку. (Записки Сиб. Отд. И.Р.Г.О., кн. VI. Ирк. 1863). — Замѣтки о Вилюйскомъ краѣ. (Извѣстія Сиб. Отд. И.Р.Г.О. 1873 г., т. IV, № 2).
    Памятная книжка Якутской области на 1871 г. Спб. — Памятная книжка на 1896 г. Вып. I. Якутскъ. 1895.
    Петровъ, А. Две песни и несколько загадок, записанных в Баягантайском улусе Якутск. окр.
    Поповъ, В. И. (бывший священник). Рукописные материалы: а) листы из начатого якутско-русского и русско-якутского словаря; б) изложение священной истории и ч. 1 «Родного Слова» на якутском языке и в) загадки, пословицы, песни.
    Поповъ, Д. Д, прот. Рукописи: а) Кöнö кырдыксыт Сібäтіäі Аркырыаі Аза Иннокентій ахтӹта хаjаҕаллардāх; б) “Бесѣды пастыря съ пасомыми” па якутском языке; в) Проповѣдникъ. Собраніе проповѣдей па якутск. языкѣ. Ч. 1; г) «Бесѣда священника о пользѣ грамотности» на якутском и русском языках и д) «Словарчикъ. Мои воспоминанія, не алфавитно». 4 книжки в 354 стр. (в восьмую долю листа). — Письменные ответы на 1000 слишком вопросов о значении слов и целых выражений.
    Поповъ, И. Д. Слона, употребляемые в Вилюйском и Олекминском округах.
    Поповъ, I. А. Рукопись «Тіäрäк біäрїläрä». Подстрочный и вольный перевод «Даров Терека» Лермонтова.
    Порядинъ., П. Ф. Рукописный «Якутско-русскій словарь», составленный в 1877 г. 394 стр. іn fоlіо (рукопись Имп. Русск. Геогр. Общества).
    *Поученіе о православной христіанской вѣрѣ съ переводомъ на якутскій языкъ. Изд. Правосл. Миссіонерскаго Общества. Казань. 1891. 8° min.
    Приклонскій, В. Л. О шаманствѣ у якутовъ (Извѣстія В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О., т. XVII, №№ 1-2 за 1886 г. Иркутскъ). — Матеріалы по этнографіи якутовъ Якутской обл. (Изв. В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О., т. XVIII, 1887. Ирк. 1888). — Похороны у якутовъ въ сѣверной части Якутской обл. (Сиб. Сборникъ 1890 г., вып. I, Ирк.). — Три года въ Якутской обл. Этнографич. очерки. Приложенія: Якутскія загадки, Пѣсня про водку. (Жив. Старина. 1890. Вып. I).
    Припузовь, Н. П. [*. Свѣденія для изученія шаманства у якутовъ Якутскаго округа. (Изв. В.-Сиб. Отдѣла И.Р.Г.О. Т. XV, № 3-4. 1884 г. Ирк. 1885).]
    Мелкія замѣтки о якутахъ (Записки В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О. по этнографіи. Т. II, вып. 2. Шаманскія повѣрія инородцевъ Вост. Сибири. Ирк. 1890). — Несколько песен на якутском языке (рукопись, доставленная Д. А. Клеменцом).
    Псалтирь на якутском языке — см. Часословъ.
    Рябковъ, П. Полярныя страны Сибири. Замѣтки и наблюденія въ Колымскомъ округѣ. (Сиб. Сборникъ 1887 г.).
    Сарычевъ, флота капитанъ. Путешествіе по сѣверо-восточной части Сибири. Ч. 1 в 2. 1785-1793. Спб.
    Священная исторія па якутском языке (печатн. издание).
    Слѣпцова, М. Г. Былина на якутском языке (рукоп.) и личные указания.
    Слѣпцовъ, А. О вѣрованіяхъ явутовъ Якутской области (Изв. В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О., т. XVII, №№ 1 и 2 за 1886 г. Ирк.).
    Слѣпцовъ, И. С. Исправленный текст якутских загадок, собранных В. Г. Приклонским (см. выше).
    Слѣпцовъ, С. В. Слова, употребляемые в Баягантайском улусе и других местах Якутск. обл. — Личные сообщения и замечания.
    Соловьевъ, О. Остатки язычества у якутовъ (Сборникъ газеты «Сибирь», т. I. Спб. 1876).
    «Сонъ Пресвятыя Владычицы Нашея Богородица и Приснодѣва Маріи» (рукопись на якутском языке, помеченная 1 февраля 1890 г.).
    Старчевскій, А. В. Сибирскій переводчикъ. Спб. 1893: Якутско-русскій словарь.
    Сѣрошевскій, В. Л. Якуты. Опытъ этнографическаго изслѣдованія. Т. I. Спб. 1896.
    С—скій, В. Какъ и во что вѣруютъ якуты. Этнографическій набросокъ. (Сиб. Сборникъ. Прилож. къ Восточн. Обозрѣнію 1890 г. Вып. II. Ирк. 1891).
    Требникъ на якут. языке (печатное издание).
    Третьяковъ, П. И. Туруханскій край, его природа и жители, Спб. 1871.
    Трощанскій, В. Ф. Эволюція черной вѣры у якутовъ (рукописное исследование).
    Указаніе пути въ царствіе небесное и поученія на якутскомъ языкѣ. М. 1858. 8°.
    Первоначальный учебникъ русскаго языка для якутовъ. Вып. І. Изд. Правосл. Миссіон. Общества. Казань. 1895.
    Хитровъ, Д., прот. *Краткая грамматика якутскаго языка. М. 1858. 8°. [9) Cp. Böhtlingk. Zur jakutischen Grammatik. (1859), Bull. hist-phil. XVI, 269. 289 = Mél. As. III, 643.] — Описаніе Жиганскаго улуса (Записки Сиб. Отд. И.Р.Г.О. 1866, № 1).
    Худяковъ, И. А, Якутскій текстъ «Верхоянскаго Сборника», изданнаго въ 1890 г. (Ирк.) В.-Сиб. Отдѣломъ И.Р.Г.О.) (рукопись Вост.-Сиб. Отдела И.Р.Г.О.).
    Циркуляръ Якутскаго Губернатора по Областному Управленію отъ 30 октября 1890 г. за № 3897: „Хаjа бысӹнан оту учугаідык оттōн хасāныахха».
    *Часословъ и Ѱалтирь на якутскомъ языкѣ. М. 1858. 4°.
    Шиманскій, А. Пища якутовъ (Изв. В.-Сиб. Отдѣла И.Р.Г.О, т. XVI, №№ 1-3 за 1885 г. Ирк. 1886). — Столяръ Ковальскій. Разсказъ. («Газета А. Гатцука» 1890, № 34). — Изъ сибирскихъ разсказовъ. (Русск, Вѣд. 3890).
    Шкловскій, Н. Очерки крайняго сѣверо-востока. Ч. I. (Записки В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О, т. II, вып. 1. Ирк. 1892).
    Щаповъ, А, И. Историко-географическія и этнологическія замѣтки о сибирскомъ населеніи (Извѣстія Сиб. Отд. И.Р.Г.О. 1872 г., т. III, № 4).
    Щукинъ, Н. Поѣздка въ Якутскъ. Изд. 2. Спб. 1844.
    Якутскія Епархіальныя Вѣдомости 1890 г. № 19 (О климатѣ Якутской обл.) и 1891 г. №№ 10-13 (Образъ жизни и занятія якутовъ Вилюйскаго окр.).
    Якутскія Областныя Вѣдомости за 1892-94 гг. (переводы официальных распоряжений, сделанные Кокшарским, Кондаковым и Посохиным, и проч,).
    Ястремскій, С. В. Образцы якутской устной народной словесности, составляющие часть трудов якутской экспедиции (рукопись). — Очерк якуткой грамматики (приложение к «Словарю якутского языка»), рукопись. — Список якутских слов, не найденных в словаре Бӭтлинга, с их значениями.
                                                            ПЕРЕЧЕНЬ ПОСОБИЙ
    Агапитовь, Н. Н. и Хангалов, М. Н. Матеріалы для изученія шаманства у бурятъ Иркутской губ. (Изв. Вост.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О., т. XIV. №№ 1-2, Ирк. 1883).
    Anderson, Nicolai, Wandlungen der anlautenden dentalen spirans im Ostjakisohen. Ein beitrag zur ugrofinnischen lautlehrt. SPt. 1893.
    Будаговъ, Лазарь. Сравнит. словарь турецко-татарикихъ наречій. Спб. Т. I. 1869. Т. II. 1871.
    Vámbéry, Hermann. Etymologisches Wörterbuch der Turko-Tatarischen Sprachen. Leipzig. 1878.
    Вербицкій. В. И. прот. Алтайскіе инородцы. Сборникъ этнографическихъ статей и изслѣдованій. М. 1893. — Словарь Алтайскаго и Аладагскаго нарѣчій тюркскаго языка. Казань. 1887.
    Головинъ, В. М. Замѣчанія о Камчаткѣ: Собраніе словъ, употребляемыхъ въ русскомъ языкѣ жителями Камчатки. (Матеріалы для исторіи заселеній по берегамъ Восточнаго океана. Вып. 2. Спб. 1881).
    Гротъ, Я. К. Филологическія разысканія. Т. I. 3 изд. Спб. 1885 г.
    Даль, Владиміръ. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. Изд. 2. М. 1880-1883.
    Дуброва, Я. П. Поѣздка въ Монголію. Гл. XIV-XXII (Извѣстія В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О., т. XVI, №№ 1-3 за 1886 г. Ирк. 1886).
    Затопляевъ, Н. И., свящ. Нѣкоторыя повѣрья аларскихъ бурятъ. (Записки В.-Сиб. Отд. И.Р.Г.О. по этнографіи. Т. II, вып. 2. Шаманскія повѣрья инородцевъ Вост. Сибири. Ирк. 1890).
    Захаровъ, Иванъ. Полный маньчжурско-русскій словарь. Спб. 1875.
    Castrén. 1) Versuch einer burjätischen Sprachlehre nebst kurzem Wörterverzeichniss. St. P. 1857. — 2) Versuch einer Koibalischen und Karagassischen Sprachlehre nehst Wörterverzeichnissen aus den tatarischen Mundarten des minussinschen Kreises. St. P. 1857.
    Кривошапкинъ, Н. О. Енисейскій округъ и его жизнь. Спб. 1865 (собств. приложеніе IV: Мѣстныя слова, употребляемыя въ Енисейскомъ округѣ, стр. 41-64).
    Мошковъ, К. А. Матеріалы для характеристики музыкальнаго творчества инородцевъ Волжско-Камскаго края. Мелодіи оренбургскихъ и Ногайскихъ татаръ. Введеніе. (Изв. Общ. Археологіи, Ист. и Этногр. при Импер. Каз. Унив. Т. XII, вып. 1. Казань. 1894).
    Остроумовъ, Н. П. Первый опытъ народно-татарскаго словаря по выговору крещенныхъ татаръ Казанской губ. Казань. 1876.
    О происхожденіи сѣворо-байкальскихъ бурятъ вообще и тункинцевъ въ особенности. (Изъ изданія Иркут. Губ. Стат. Комитета не ранѣе 1879 г. — Пам. Кн.?).
    Потанина, А. В. Изъ путешествій по Вост. Сибири, Монголіи, Тибету и Китаю. Сборникъ статей. М. 1895.
    Радловъ, В. В. Опытъ словаря тюркскихъ нарѣчій. Вып. I-IV. Спб. 1888-1898. — Этнографич. обзоръ тюркскихь племенъ южной Сибири и Джунгаріи. Пер. съ нѣм. Томскъ. 1887.
    Сбоевъ. В. А. Изслѣдованія объ инородцахъ Казанской губ. Казань. 1856: Замѣтки о чувашахъ.
    Словарь церковно-славянскаго и русскаго языка, составленный вторымъ Отдѣленіемъ Императ. Академіи Наукъ. 4 т. Спб. 1847.
                                                                              * * *
                                                                     ДОПОЛНЕНИЕ
    Из указанных священных и богослужебных книг на якутском языке имеющиеся в Азиатском Музее обозначены звездочкою. Кроме того в Музее имеются еще следующие издания, которые приводятся для пополнения библиографии.
    Саха Нуча икки Азбуката. Якутско-Русскій букварь. В. 1858. 8° min.
    Букварь для якутовъ. Изд. Пр. М. О. Каз. 1898. 8°.
    Г: Н: I: X: Св: Евангеліе отъ Матѳея на якутскомъ языкѣ. Изд. Пр. М. О. Каз. 1898. 8°.
    Г: Н: I: X: Св: Евангеліе на як. яз. Каз. 1898. 8°.
    Божественная Литургія Св. Іоапна Златоустаго и Требникъ на як. яз. Изд. Пр. М. О. Каз. 1883. 8° min.
    Краткій Катехизисъ на русскомъ и якутскомъ языкахъ. СПб. 1844. 8°.
    Книга Премудрости Іисуса сына Сирахова на як. яз. Изд. Пр. М. О. Каз. 1900 8°.
    Псалтирь на як. яз. Изд. Пр. М. О. Каз. 1887. 8° min.
    Краткая Священная исторія на русскомъ и якутскомъ языкахъ. Якутскъ 1866. 8°.
    Краткая Священная исторія на як. яз. Якутскъ. 1867. 8°.
    Первоначальный Учебникъ русскаго языка для якутовъ. Изд. 2-е Пр. М. О. Каз. 1900. 8° min.
    Часословъ на як. яз. Каз. 1887. 8° min.
    Академик К. Залеман.
    /Записка о “Словарѣ Якутскаго языка” Э. К. Пекарскаго. (Доложено въ засѣданіи Историко-Филологическаго отделенія 30 Марта 1905 г.). Санктпетербургъ. 1905. С. 11-12 (11-012)./