понедельник, 25 декабря 2017 г.

Эдуард Пекарский в жизнеописаниях. Ч. IV. Вып. 5.1996-1999. Койданава. "Кальвіна". 2017.


                                                    НАДРУКАВАНА Ў ЯКУЦКУ
    Напрыканцы 1994 г. у Якуцку пабачыў сьвет зборнік “Загадкавае і надзвычайнае мінулае Якуціі ды якутаў” на якуцкай мове. Выпусьціла яго якуцкае таварыства “Кніга”, а склаў яе ды пераклаў артыкулы Фёдар Пятровіч Яфімаў. Разам з іншымі размаітымі матэрыяламі туды ўвайшлі: артыкул супрацоўніка Жлобінскай раённай газэты Міколы Шуканава “Слова аб далёкай Якуціі”, пра творчасьць Сяргея Палуяна (раней гэты артыкул друкаваўся ў часопісе “Полярная звезда” , N 2 за 1982 г.). урывак з успамінаў “У кіпцюрах ГПУ” Ф. Аляхновіча (раней друкаваўся ў газэце “Молодежь Якутии” за 23 чэрвеня 1992 г. пад назвай “Соловки — не Капри”), дасьледаваньне Е. Аканешнікава аб Э. Пякарскім, А. Паўлава аб Прончашчавых ды разважаньні С. Нікалаева над артыкулам I. Ласкова “Анамастычны дэтэктыў” (Полярная звезда”, 1989 г., NN 5-6). Кніга гэтая разьлічана на шырокае кола чытачоў, у асноўным — на моладзь.
    Алесь Баркоўскі
    /Літаратура і Мастацтва. Мінск. 12 студзеня 1996. С. 12./


                                                       АБ КАРЫСЬЦІ АМАТАРСТВА
    ...Вось некалькі важных высноў, да якіх цалкам самастойна прыйшоў Іван Ласкоў, уважліва чытаючы многія дасьледаваньні слынных папярэднікаў і сучасьнікаў. Ставячыся з безумоўнай павагай, скажам, да працы Валянціна Грыцкевіча “Путешествия наших земляков”, ён тым не менш робіць істотныя карэктывы да аўтарскай канцэпцыі, зважаючы на тое, што ў кожным з нас, нават самым стопрацэнтным патрыёце, сядзіць моцная няўпэўненасьць у тым, што Беларусь мела дастаткова гістарычных дзеячаў, якімі можна было б ганарыцца перад усім цывілізаваным сьветам, а ў выніку мы занадта доўга ўзважваем, ці можам аднесьці да беларусаў знакамітых продкаў з “каталіцкімі” прозьвішчамі, баімся вокрыку збоку, робімся празьмерна абачлівымі. У выніку пільнага вывучэньня жыцьцяпісу Эдуарда Пякарскага, героя кнігі В. Грыцкевіча, І. Ласкоў прыходзіць да адназначнага заключэньня, што славуты дасьледчык якуцкай культуры, аўтар першага слоўніка якуцкай мовы быў паводле сваёй нацыянальнай самасьвядомасьці беларусам: нездарма яго сусед па ссылцы Вацлаў Серашэўскі, па паходжаньні і поглядах несумненны паляк, лічыў Э. Пякарскага “зруселым”, бо ў тыя часы сярэдзіна, а яе займалі менавіта беларусы, не прызнавалася ні адным, ні другім бокам: ні палякамі, ні рускімі. І гэта толькі адзін з важкіх доказаў беларускасьці вучонага....
    Міхась Тычына
    /Крыніца 22. № 7. Мінск. 1996. С. 34-36./



                                                                 Абдулкадир Инан –
                                                            (Фатхелкадыр Сулейман)
                                                          (29. 11. 1889 – 01. 10. 1976)
    Абдулкадир Инан (имя в детстве Фатхелкадыр) родился 20 ноября 1880 г. в д. Шигаево (ныне Кунашакский район Челябинской области) в семье служителя мусульманской религии имама Мустафы. Начальное образование получил в русско-башкирской школе в своей родной деревне, затем учился в новометодной медресе г. Челябинска, завершил свое образование в известном медресе «Расулия» (г. Троицк Челябинской области), овладел рядом восточных языков (арабским, персидским, турецким)...
    В 1914 году Абдулкадир знакомится со своим будущим другом и единомышленником, известным уже к тому времени историком Ахметзаки Валиди...
    Не без влияния, очевидно, А. З. Валиди он втягивается в башкирское национальное движение, становится одним из его лидеров...
    В 1918 году он выпускает несколько номеров газеты «Башҡорт» («Башкир»), назначается ее редактором, в 1919 году работает в качестве члена Министерства Образования правительства Башкирской Республики. В этот сложнейший период по поручению З. Валиди он посещает библиотеки Петрограда и привозит в Башкортостан большой комплект научной литературы по тюркологии.
    В 1920 году А. Инан прибыл в Ташкент и начал учительствовать в казахских и киргизских школах, одновременно стал публиковать под псевдонимом Абдулкадир Йылкыбай свои статьи в газете «Аҡъюл» («Светлый путь») по этнографии, истории и фольклору тюркских народов.
    Однако басмаческое движение, к которому примкнули соратники А. Валиди, тоже было обречено на поражение. И в 1923 году два друга, два будущих ученых с мировым именем из башкир Ахметзаки Валиди и Абдулкадир Инан покинули родину навсегда и связали свою судьбу с эмиграцией. Почти три года они скитались по Афганистану, Ирану, Индии, объехали многие страны и города Европы (Францию, Германию и др.), испытав муки и страдания беженцев, не имея права гражданства, и только в июле 1925 года попали в Стамбул, где нашли себе пристанище многие офицеры и солдаты белой армии...
    В 1933 году его приглашают на работу в Общество по изучению турецкого языка («Турк дил курумы») в Анкару. Здесь он попадает в близкие круги президента Турецкой Республики Кемаля Ататюрка, под покровительством которого принимается на работу в факультет языка, географии и истории Анкарского университета и в последующем получает звание профессора. Здесь начинает давать уроки по алтайскому, тувинскому, хакасскому, якутскому и другим языкам, которыми он хорошо владел, и продолжает свои научные исследования.
    Улучшение его служебного, материального положения и признание общественностью его трудов позволили ученому еще больше активизировать свою научную деятельность. За последующие 10 лет ему удалось написать и опубликовать более ста научных трудов, освещающих различные стороны фольклора, древних верований, художественных произведений, музыки, языка тюркских народов от Якутии до Урала, Алтая и Анатолии. Он писал обзоры и рецензии на труды русских, турецких ученых, давал описание письменных памятников...
    Однако столь успешно проводимые исследования и преподавательская деятельность внезапно были прерваны в конце 1944 года. Когда стало известно уже поражение фашистской Германии, правящие круги Турции начали изменять свои политические позиции и стали преследовать участников национальных движений, националистов, идеологов общетюркского единства (туранистов), Ахметзаки Валиди был арестован и заключен в тюрьму на 10 лет, его сторонники тоже получили разные сроки тюремного заключения. А Инан был лишен права преподавать в университете, звания профессора, возможности заниматься наукой...
    Разбирательство по политическому обвинению сторонников З. Валиди продолжалось около года, в конце концов они были освобождены из под стражи, но полной реабилитации так и не произошло. Известный ученый А. Инан, лишенный званий и должностей, был вынужден преподавать в обыкновенной школе. И это продолжалось до 1955 года, когда ему уже было 66 лет...
    Но судьба вновь улыбнулась Адулкадиру Инану: его приглашают на научно-исследовательскую работу, сначала в Турецкое языковедческое общество (Турк дил курумы), затем — в 1961 году в консультативный комитет Министерства по делам религии, а в 1964 году — в Институт турецкой культуры. Ученому вновь открылась возможность заниматься любимым делом и публиковаться в центральных изданиях. Здесь он проработал до 1971 года (до окончательного ухода на пенсию).
    З. Г. Ураксин
                                                Abdülkadir Inan'in Bibliografyasi.
                                        Библиография трудов Абдулкадира Инана.
                                                                   1934 г.
    99. Yakutlar ve Pekarski lûgati // Azerbaycan Yurt Bilgisi - 1934. - T II. - N 31-32 *
    Якуты и словарь Пекарского.
    109. Türk Musikisi ve Etnjgrafyasına Bağlı Birkaç Yakutça Kelime Hakkında // Müzik ve Sanat Hareketleri. - 1934. - Sayı 3 (Kasım). - S. 7.
О некоторых словах по-якутски, связанных с тюркской музыкой
и этнографией.
                                                                   1935 г.
    114. Pekarskiy. Yakut Dili Lûgati // Türkiyat Mecmuası. - 1935. - N III. - S. 293-300 - [Tanıtma].
    Пекарский. Словарь якутского языка: Рецензия.
                                                                   1938 г.
    130. Yakut (Saha) Türkleri // Çığır. - 1938. - N 63 *
    Якуты (Саха).
                                                                   1939 г.
    138. Edward Pekarski ve Eserleri // Ülkü. - 1939. - Т. XII, N 71 (Ocak).*
    Эдвард Пекарский и его произведения.
                                                                   1940 г.
    152. Yakutlar // Bozkurt. - 1940. - N 4.*
    Якуты.
                                                                   1953 г.
239. Yakut Şamanlığında Ije Kill // Türkiyat Мест. - 1953. - Т. X.*
Ыйе Кыыл в якутском шаманизме.
                                                                   1965 г.
    324. Ziya Gökalp ve Yakut-Altay Folkloru ile Diniyâtı // Türk Kültürū Araştırmaları. - Ankara, 1965. - Т. V, N II, s. 1-2. - S. 173-176.
    Зия Гёкалп и якуто-алтайский фольклор.
                                                                   1976 г.
    388. Sibirya Türkleri // Türk Dünyası El Kitabı. - Ankara, 1976 / Nşr. TKAE. - S. 1272-1295.
    Сибирские тюрки.
                                                                   1995 г.
    408. Yakut Türkleri (Sahalar) // Zaman-Başkortostan. - 1995. – 29 Temmuz - 4 Ağustos.
    Якуты (Саха). На башк. яз
                                                        Именной указатель
                                                                   - P -
    Pekarski Edward 114.
    Pekarskiy 138.
    /Абдулкадир Инан. Библиографический указатель. Составление, перевод на русский язык А. Г. Салихов. Уфа. 1996. С. 6, 9-11, 24-25, 27, 29, 37, 45, 51, 53, 58./


    Алесь Марціновіч
                                               АД  ВОЛМЫ  І  ПРЫПЯЦІ  ДА  ЛЕНЫ
    У тыя часы ў Якуціі юрты карэннага насельніцтва і будыніны прыежджых ці сасланых сюды, у край палярнага зьзяньня, доўгіх бясконцых начэй, не ставіліся побач. У лепшым выпадку за вярсту пабудова ад пабудовы, а то і далей. Нічога не зробіш — такія мясцовыя звычаі. Таму і Пякарскі, калі будаваўся, звычай не парушыў. Упадабаў сабе мясьціну акурат за вярсту ад суседа-якута. І пачаў менавіта будавацца, а не ставіць юрту.
    Хоць і нялёгка было з будматэрыяламі, але вельмі хацелася мець уласны дом, няхай і не прасторны, і не дыхтоўны, але хоць вонкава падобны на тыя, што на далёкай радзіме. Сам выбіраў таўстыя дрэвы... Сам валіў іх... Сам абчэсваў... І толькі тады, калі клаў сьцены, паклікаў на дапамогу якутаў. Затым з абчасаных старанна, быццам абгабляваных, плашак зрабіў падлогу. Крыху танчэйшыя выкарыстаў для нараў. Тут жа, побач з домам, праз некаторы час зьявіўся і сьвіран.
    Да суседа ж наведваўся, калі надаралася вольная хвіліна. Гэта было найчасьцей зімой, калі работы — толькі па гаспадарцы ўправіцца. А трымаў Эдуард Карлавіч чатырох кароў, быка, некалькі цялят. Ды і каня меў. Неяк жа жыць трэба, на чужую дапамогу асабліва разьлічваць не выпадае. Як кажуць, што зробіш, тое і зьясі. Летам жа шчыраваў да поўнай зьнямогі. Не да адпачынку. Лета ж кароткае. Нейкія два з паловай месяцы. Іх і трэба выкарыстаць як мага лепей.
    Пад шчодрымі промнямі трава расьце так хутка, што, здаецца, уважлівей прыгледзься і заўважыш, як цягнуцца сьцябліны да сонца. Ды няма часу любавацца гэтым хараством, хоць яно такое, што вочы не адвесьці. Быццам вялізны дыван нехта на зямлі разаслаў. Быццам не ў Якуціі знаходзішся, а на Радзіме, у Беларусі. І не верыцца, што пройдзе крыху часу, і нечакана рэзка пахаладае, неба завалакуць хмары, з дня ў дзень будуць ісьці бесьперапынныя, нудныя дажджы, і ўсё неба ператворыцца ў сіта, з якога імжыць і імжыць... Не пасьпеў сена ўбраць, можаш ні з чым застацца. Памокне, згніе... Таму ў гэтыя месяцы кожная сям’я днюе і начуе на сенажаці.
    Не адставаў ад іншых і Пякарскі. Праўда, рупнасьць не заўсёды прыносіла жаданы плён. Нядаўна Эдуард Карлавіч апынуўся ў вельмі цяжкім становішчы. Зіма толькі пачалася, а жывёлу не было чым карміць. Сена назапасіў усяго нейкіх дванаццаць з паловай вазоў, ды і тое згніло. Але сьвет не без добрых людзей. Кіраўніцтва насьлега пайшло насустрач, аказалі дапамогу, выдзелілі для падтрымкі пяць вазоў добрага сена. Яго Пякарскі перамяшаў з гнілым і неяк пратрымаў сваю жывёлу да канца зімы.
    Дарэчы, падобная ўзаемадапамога ў якутаў была нормай, і сам Эдуард Карлавіч, калі наступалі лепшыя гады, ахвотна падтрымліваў іншых. А тады, навучаны горкім вопытам, усё наступнае лета правёў на сваім участку. Каб не марнаваць дарма час, зрабіў шалаш, у якім і адпачываў, і начаваў. А яшчэ адмовіўся ад касы-гарбушы, якой карысталіся якуты. Была яна прымацавана да крывой і кароткай ручкі, таму даводзілася замахвацца над галавой, нібы шабляй, а ў выніку трава не касілася, а секлася. І цяжка, і не ўкосна. Іншая рэч — літоўка, якую, хоць і з цяжкасьцю, удалося прыдбаць. І працуецца ў ахвоту, і вынік адразу відаць. Хоць усё адно нямала поту пральеш, пакуль скосіш надзел. Ён жа немалы, калі абысьці ўвесь, тая ж вярста атрымаецца.
    А што вярста — не менш, упэўніўся, калі пачаў агароджу ставіць. Столькі жэрдак спатрэбілася! Як падумаеш, ажно страшна становіцца. Затое — выгода відочная. Можна быць упэўненым, што трава застанецца цэлай. А падобная перасьцярога зусім не лішняя. У якутаў жывёлу ніхто і ніколі не пасьвіў. Улетку і пад восень, пакуль зямля не пакрыецца сьнегам, а таксама раньняй вясной каровы і коні на самавыпасе, ходзяць дзе ходзіцца. І на лузе, і ў лесе. Толькі глядзі ваўсю, каб скаціна не пашкодзіла сенакос.
    А ўзімку цягнула Пякарскага да суседа, які даўно стаў яму блізкі. Аб чым толькі яны не гаварылі, што не абмяркоўвалі?! Найбольш падабалася Эдуарду Карлавічу слухаць розныя тутэйшыя гісторыі, а яшчэ якуцкія песьні — доўгія, працяжныя. Спачатку яны былі Пякарскаму незразумелыя, а калі асвоіўся ў якуцкай мове, пераканаўся, што ў гэтай, на першы погляд, манатоннасьці, у якой, як здаецца, пераважаюць толькі самотлівыя, тужлівыя матывы, свая прывабнасьць. То сама душа якута спавядаецца, прамаўляючы пра цяжкае жыцьцё-быцьцё і знаходзячы някідкія словы, каб перадаць рэдкую радасьць, якая ўлагоджвае чалавека сярод холаду, цемры, нястачы...
    Аднак гэтым разам завітаць у знаёмую юрту выпала іншая нагода. Нечакана захварэла суседава дачка. А Пякарскі пасьпеў стаць сярод якутаў добрым лекарам, таму яго часта прасілі памагчы. І ён заўсёды ахвотна ішоў насустрач, бо разумеў, як цяжка даводзіцца гэтым сумленным людзям.
    І цяпер, параіўшы, як лепей глядзець за хворай, сядзеў Эдуард Карлавіч ціха ля цяпельца, пакуль і не вывеў яго з засяроджанасьці крык: “У насьлег сьвяшчэньнік завітаў!”
   Здрыгануўся ад нечаканасьці, але хутка супакоіўся. Толькі падумалася: “Няхай і прыехаў, а мне якая справа да гэтага?” Хоць, па праўдзе кажучы, сьвяшчэньніка Эдуард Карлавіч ведаў. Гэта быў Дзімітрыян Дзімітрыянавіч Папоў з суседняга пасяленьня Ытык-Кёль. Праўда, асабіста пазнаёміцца ім не выпала. Па ўжо вядомай прычыне, што служкі культу не вельмі цікавіліся ссыльнымі, а апошнія, у сваю чаргу, на “сяброўства” і не напрошваліся.
    Магчыма, і гэтая выпадковая сустрэча нічым не розьнілася б з шэрагу падобных ёй, калі б праз некаторы час Пякарскі не апынуўся разам з айцом Дзімітрыянам у суседнім, як тут казалі, рускім доме. Гаспадар яго не прамінуў прывеціць у саноўнага госьця, а да Пякарскага даўно меў прыязнасьць. Але хоць і апынуліся Эдуард Карлавіч з Паповым амаль поруч, Пякарскі, каб не трапіць у незайздроснае становішча, калі айцец не адкажа на ўзаемнасьць узаемнасьцю, размовы не пачынаў.
    Першым крок насустрач усё ж зрабіў Папоў. Ён узяў чайнік, у якім ускіпела вада, і зьвярнуўся да Эдуарда Карлавіча, які цішком сядзеў воддаль ад стала:
    — Ці не жадаеце, шаноўны, папіць чайку са сьвяшчэньнікам?
    Пякарскі не адмовіўся. Падзякаваўшы за запрашэньне, прысеў бліжэй.
    Сама атмасфэра вымагала шчырасьці. Ініцыятыву ўзяў айцец Дзімітрыян.
    — Кажаце, Пякарскі ваша прозьвішча? — запытаўся быццам для большай пэўнасьці, калі Эдуард Карлавіч назваў сябе.
    Адчувалася, што Папову хочацца пагаварыць.
    — З няблізкіх адсюль краёў няйначай? — ён вялікімі глыткамі адпіваў чай. Нельга было не заўважыць, што пры гэтым айцец Дзімітрыян рады, што можна пагаварыць з чалавекам, з якім пазнаёміўся і які, здаецца, пра многае зможа расказаць. Урэшце, яму даўно хацелася сустрэць субяседніка, які б па-сапраўднаму мог зразумець яго.
    — З няблізкіх, кажаце? — Эдуард Карлавіч адсунуў убок кубак. На яго твары застыла дзіўная ўсьмешка. Цяжка было вызначыць, чаго больш у ёй — іроніі ці ўсё ж задавальненьня. Але разумеў Пякарскі і іншае — ні ў якім разе нельга злоўжываць даверам чалавека. Таму і гаварыў толькі пра самае істотнае, што, як неўзабаве высьветлілася, мае непасрэднае дачыненьне і да Папова.
    Калі ўжо чайнік стаў пусты і налілі яго зноў, уведалі, што і айцец Дзімітрыян, як і Эдуард Карлавіч, працуе над складаньнем слоўніка якуцкай мовы. Больш таго, Папоў паабяцаў свае запісы перадаць яму.
    У такі нечаканы падарунак спачатку не хацелася верыць. Але Дзімітрыян Дзімітрыянавіч адразу ўнёс пэўнасьць:
    — Не аднеквайцеся, шаноўны пане Эдуард. — Ён уважліва паглядзеў на Пякарскага: — Прабачце, што вось так, ледзь не адразу пачаў называць вас па імені. Даруйце... Але я ж стары чалавек ужо, значна старэйшы за вас, таму і дазволіў... А паколькі старэйшы, дык і мушу клапаціцца, каб пачатая мною справа была даведзена да канца. А вы акурат той, хто гэта і можа зрабіць. Так што цягнуць доўга не буду. Што сам перадам, а што праз дачку.
    За кубкам гарачага, духмянага чаю Пякарскі тое-сёе расказаў.
    Цяпер жа, слухаючы за акном завываньне ветру, ён доўга варочаўся на нарах, якія чамусьці нечакана падаліся надта цьвёрдымі і мулкімі. Разумеў, што гэта не так... Разумеў, не сьпіцца ад таго, што столькі перажываньняў і асацыяцый выклікала гаворка з Паповым... Таму мяккія мятлікі чароту, сабраныя на возеры, якое знаходзілася не так і далёка ад пасяленьня, і пакладзеныя на нары замест матраца, не давалі ўтульнасьці, што адчувалася раней.
    Але яшчэ ён, гэты сухі чарот, нечакана пачаў пахнуць чымсьці даўно вядомым. Чым канкрэтна — Пякарскі зразумеў не адразу. I толькі тады, калі стаміўся, варочаючыся на нарах, у рэшце рэшт, зразумеў: прыкладна так пахне і аер! Аер, сабраны ў забалочаных мясьцінах Волмы, Прыпяці... Хоць пра Волму падумаў дарэмна, тады быў вельмі малы, каб нешта асабліва запомніць. А наконт Прыпяці — так. Сястра яго стрыечнага дзеда Рамуальда Пякарскага бабуля Валасецкая часам прыносіла сьцябліны аеру ў хату. Бабулю ён, праўда, не любіў, ды і яна таксама не вельмі радавалася яго прысутнасьці ў доме.
    Ды Бог з ёй, з бабуляй Валасецкай! Столькі ж часу мінулася з той пары, калі быў у Барбарове! Але, бач ты, нішто не забываецца і нішто не праходзіць бясьсьледна. Раптоўна ўсплыве ў памяці прытым выкліча такія дзіўныя асацыяцыі. Каб і сіліўся прыдумаць, наўрад ці можна паяднаць падобнае. Пах яеру з берагоў Прыпяці з пахам чароту з возера, што загубілася ў якуцкай тундры... Хоць што тут дзіўнага? Гэта ж усё часьцінка і тваёй біяграфіі, першы адлік у якой зроблены гадоў дваццаць пять назад. Калі ж будзе пастаўлена апошняя кропка — аднаму Богу ведама...
    ...Нарадзіўся Эдуард Карлавіч Пякарскі 25 кастрычніка 1858 года ў колішнім фальварку Пятровічы. Тады гэта быў Ігуменскі тракт, а цяпер Смалявіцкі раён. Хлопчык быў першынцам у сям’і Карла і Тарэзы Пякарскіх. Хоць бацька Эдуарда і належаў да старадаўняга шляхецкага роду, але не сказаць, каб жыў у дастатку. Арандатарская праца не прыносіла ні славы, ні багацьця. Хіба што новых уражаньняў хапала, бо часта пераяжджалі з месца на месца.
    Уражаньні ўражаньнямі, ад іх яшчэ ніхто сытым не быў. Ды і з жонкай не пашанцавала. Калі Эдуард толькі пачаў падрастаць, яна нечакана памерла. Давялося аддаць хлопчыка на выхаваньне ў сялянскую сям’ю. А праз некаторы час зжалілася родная цётка, якая жыла ў Мінску, і забрала пляменьніка да сябе. Дзякуючы ёй, Эдуард авалодаў граматай, навучыўся пісаць і па-польску, і па-руску.
    Сама час было думаць аб вучобе. Бацька накіраваў сына ў Мазырскую гімназію. Тады і пазнаёміўся Эдуард са стрыечным дзедам і яго сястрой, якія жылі ў палескім мястэчку Барбароў. Хлопца вабілі маляўнічыя мясьціны, але з-за дзедавай скупасьці (не кажучы ўжо пра скупасьць бабулі Валасецкай), з-за яго пастаяннага незадаволеньня ўсім і ўсімі, ён адчуваў сябе ў сваякоў вельмі няўтульна. Нарэшце вырашыў праявіць волю. Загадзя параіўшыся з бацькам, на канікулы застаўся ў Мазыры, а каб мець якую капейчыну на харчы, займаўся рэпэтытарствам з адстаючымі вучнямі.
    У 1873 годзе Пякарскі перабраўся ў Менск. Рэч у тым, што гімназію рэарганізавалі ў прагімназію і ў ёй нельга было атрымаць сярэднюю адукацыю. Але і ў Менскай гімназіі правучыўшыся нядоўга, усяго паўгода. Бацька даведаўся, што дырэктарам Таганроскай гімназіі стаў колішні дырэктар Мазырскай, і накіраваў туды сына. Блаславіў на вучобу ўнука і дзед і нават па яго просьбе даў Эдуарду пяцьдзесят рублёў.
    Вучоба ў Таганрозе стала для Пякарскага пачаткам рэвалюцыйнай дзейнасьці. Але гурток, у які ён уваходзіў, неўзабаве быў разагнаны ўладамі. Пачалі пагаворваць, што ўсіх выдаў правакатар. Падазрэньне пала на яго, Пякарскага, таму ён, пакрыўджаны недаверам, пасьля заканчэньня навучальнага года перавёўся ў Чарнігаўскую гімназію. Ад далейшай рэвалюцыйнай дзейнасьці не адмовіўся. Уладкаваўся ў шавецкую майстэрню, каб весьці прапагандысцкую работу сярод рамесьнікаў, рабочых.
    Нягледзячы на тое, што гэта займала шмат часу, у гімназіі вучыўся добра, аднак, не знайшоўшы паразуменьня з асобнымі выкладчыкамі, падаў заяву на адлічэньне. Гэтым разам занепакоенасьць праявіў Эдуардаў дзед Рамуальд Пякарскі. Як высьветлілася, яму быў зусім неабыякавы лёс унука. Паразумеліся на тым, што Эдуард даў слова працягваць вучобу і паступіў у Харкаўскі вэтэрынарны інстытут. Праўда, пры гэтым меў сваю мэту. Дзеду хацелася, каб унук стаў вэтэрынарным урачом. Унуку хацелася як мага хутчэй апынуцца ў самым цэнтры рэвалюцыйнага руху. А што ён ёсьць у вэтэрынарным інстытуце, пра гэта сьцьвярджалі навучэнцы Чарнігаўскай гімназіі.
    Што гэта так, на схіле жыцьця Пякарскі прызнаваўся ў сваіх “Урыўках з успамінаў”, якія ў 1924 годзе друкаваліся на старонках часопіса “Каторга и ссылка”. У іх ёсьць і такое сьведчаньне: “У 1877 годзе я паступіў на першы курс Харкаўскага вэтэрынарнага інстытута і адразу ж далучыўся не столькі да вучобы, колькі да знаёмства з маімі новымі сябрамі, і хутка акунуўся ў студэнцкае асяродзьдзе. У большасьці студэнтаў былі прагрэсіўныя і нават рэвалюцыйныя погляды. Такі быў тады агульны настрой моладзі, і мне лёгка было знайсьці таварышаў, блізкіх па духу, тэмпэрамэнце і настроі. Дзейнасьць студэнцкіх гурткоў цалкам захапляла чалавека, у якога былі хоць нейкія грамадзкія інстынкты, і я адразу ж пасьля паступленьня ў навучальную ўстанову — адну я самых свабодных і, так сказаць, радыкальных для таго часу — аказаўся ў коле агульных студэнцкіх інтарэсаў, не пазбаўленых значнага рэвалюцыйнага адценьня”.
    Асаблівую актыўнасьць Пякарскі праявіў, уваходзячы ў гурток, які ўзначальваў студэнт мэдыцынскага факультэта Дзьмітрый Буцынскі. На фарміраваньне яго сьвядомасьці вялікі ўплыў аказалі тагачасныя палітычныя падзеі і ў першую чаргу так званыя працэсы “50-ці” і “193-х”, калі царызм жорстка расправіўся з народнікамі. Лепшыя з іх сталі сапраўднымі народнымі героямі, на іх спадзявалася ўся прагрэсіўная Расія. Найбольшая вядомасьць прыйшла да Пятра Аляксеева, з якім лёс і зьвёў Пякарскага ў Якуціі. А тады, у гады студэнцтва, ён, як і многія іншыя, не хаваў свайго захапленьня гэтым мужным чалавекам. Дарэчы, пра гэта таксама можна даведацца з успамінаў, калі Пякарскі прызнаецца: “Такое ж глыбокае і моцнае ўражаньне на мяне, як і на іншых, зрабіла прамова Аляксеева.  Бясспрэчна, яна адыграла вялікую ролю ў справе ідэалізацыі рабочых наогул і ў прыватнасьці рабочых, якія сталі інтэлігенцыяй”.
    Адбыліся хваляваньні і ў самім Харкаўскім вэтэрынарным інстытуце. Тых, каго ўлады палічылі зачыншчыкамі, арыштавалі. Да іх, безумоўна, адносіўся і Пякарскі, але яму ўдалося схавацца. Ужо знаходзячыся на нелегальным становішчы, ён даведаўся, што выключаны з інстытута без права паступленьня ў якую-небудзь іншую вышэйшую навучальную ўстанову. Акрамя таго, Эдуарда Карлавіча завочна прысудзілі да пяці гадоў адміністрацыйнай ссылкі ў Архангельскую губэрню.
    Бунтаўшчык праз некалькі месяцаў “усплыў” у якасьці пісара Княжа-Багагародзіцкага валаснога ўпраўленьня Тамбоўскага павета Івана Кірылавіча Пякарскага. Імя і імя па бацьку памяняў, каб не вельмі вылучацца сярод мясцовага люду. Эдуардаў прытым Карлавічаў дагэтуль там ніхто не сустракаў. А ад рэвалюцыйнай дзейнасьці па-ранейшаму адмаўляцца не зьбіраўся. Неўзабаве зблізіўся з аграномам Міхаілам Дзевелем, памешчыкам Міхаілам Саціным, пісьмаводам, у якога пачаў працаваць з чэрвеня 1879 года, увайшоў у рэвалюцыйнае таварыства “Зямля і воля”.
    Калі ж паліцыя выйшла на сьлед рэвалюцыянэраў, Пякарскі зноў пайшоў у падпольле, атрымаўшы з дапамогай сяброў пашпарт на імя мешчаніна Мікалая Палуніна. Хаваўся некаторы час у Смаленскай губэрні, але, паколькі ім зацікавіўся станавы прыстаў, перабраўся ў Маскву. На той час гэта былі так званыя Пятроўскія Выселкі. якія знаходзіліся даволі далёка ад цэнтра горада. Але Эдуарда Карлавіча і тут высачылі. І арыштавалі...
    Справа Пякарскага разглядалася 10-11 студзеня 1881 года ў Маскоўскім ваенна-акруговым судзе. Эдуарда Карлавіча прызналі вінаватым у тым, што “належаў да тайнага таварыства, якое ставіла мэтай зьвергнуць шляхам насільля існуючы дзяржаўны лад”, а таксама, што “жыў пад чужым пашпартам”, а ў выніку асудзілі “да пазбаўленьня ўсіх маёмасных правоў і высылкі на катаржныя работы на пятнаццаць гадоў”. Праўда, адначасова “суд пастанавіў хадатайнічаць перад маскоўскім генэрал-губэрнатарам зьмякчыць Пякарскаму пакараньне на высылку на катаржныя работы на заводах на чатыры гады. П. (пан. — А. М.) маскоўскі губэрнатар, прыняўшы пад увагу маладосьць, легкадумства, “хваравіты стан” падсуднага, прыняў канчатковае рашэньне: “выслаць Пякарскага замест катаржных работ ў аддаленыя мясьціны Сыбіры”.
    Наперадзе была доўгая і цяжкая дарога... Наперадзе чакала невядомасьць, і ад гэтага на сэрцы станавілася самотліва. Ды наўрад ці выпадала ў гэтым вініць некага. На шлях рэвалюцыйнай барацьбы станавіўся сьвядома і ведаў, да чаго гэта можа прывесьці.
    У лютым 1881 года Пякарскага перавялі ў Вышневалоцкі палітычны астрог Цьвярской губэрні. Па вясьне ў арыштанцкім вагоне павезьлі ў Ніжні Ноўгарад. А пасьля давялося і на баржах плыць, і пехам ісьці, і на фурманках ехаць. А ў выніку — апынуўся ў Краснаярску, а адтуль дарога ляжала ўжо ў Іркуцк, у які трапіў 27 верасьня 1881 года з кайданамі на нагах і з запаленьнем лёгкіх.
    Далейшы лёс залежаў ад генэрал-губэрнатара Усходняй Сыбіры. Ён распарадзіўся адправіць Пякарскага 8 кастрычніка ў тагачасную Якуцкую губэрню. У Якуцк разам з канваірамі дабраўся толькі 2 лістапада. Яно і ведама, якая дарога! I берагам Лены ехалі, і па лёдзе... Прыняў Эдуарда Карлавіча сам якуцкі губэрнатар. Месцам пасяленьня для яго выбраў Першы Ігідзейскі насьлег Бутурускага ўлуса (па цяперашнім адміністрацыйным падзеле Аляксееўскі раён Рэспублікі Саха), а гэта нейкіх 230 вёрстаў на паўночны ўсход ад самога Якуцка.
    У Ігідзейцы Эдуарда Карлавіча прызначылі так званым гаспадаром міжводнай станцыі. Як быццам і добра. На станцыі праводзіліся розныя сходкі, і можна было заўсёды знаходзіцца сярод людзей. А калі сходак няма... Была адзінота, якая Пякарскага спачатку не гняла, наадварот, радавала, бо дазваляла мець шмат вольнага часу. Але праходзілі дні, тыдні, і Эдуард Карлавіч пераканаўся, што тое, чаму ён так радаваўся, не задавальняе. Хацелася, каб поруч знаходзіўся нехта, з кім можна знайсьці агульную мову. А такі чалавек, на яго думку, жыў у суседнім Другім Балугурскім насьлезе. Гэта быў адміністрацыйны ссыльны Мікалай Кузьняцоў, з якім Пякарскі пасьпеў пазнаёміцца.
    З просьбай аб магчымым пераезьдзе звярнуўся да якуцкага акружнога спраўніка. Праўда, пакуль улады вырашалі, даваць згоду ці адмовіць у просьбе, даведаўся, што Кузьняцова там ужо няма, яго перавялі на радзіму ў Томск. Але ад свайго першапачатковага рашэньня Эдуард Карлавіч не зьбіраўся адступаць. Ён чарговы раз настойвае аб пераезьдзе. Матывуе гэта тым, што ў Другім Балугурскім насьлезе жывуць рускія перасяленцы, якія пасьпяхова займаюцца земляробствам, а яму і самому хацелася б заняцца гэтым. На жаль, пераезд не дазволілі, таму і давялося Пякарскаму разьлічваць толькі на свае сілы.
    Спакваля справы пайшлі на лад. Але Эдуард Карлавіч рыхтаваўся не толькі выжыць у гэтых суровых і ў многім непрымальных для эўрапейскага чалавека ўмовах, а і жыць... А каб жыць (жыць, а не проста існаваць!), трэба было абавязкова паразумецца з мясцовым насельніцтвам. Дасягнуць жа гэтага куды прасьцей, калі авалодаць мясцовай гаворкай...
    Нездарма ж кажуць: мова — душа народа. А яму хацелася зазірнуць у гэту душу, адчуць усю яе глыбіню і багацьце. А яшчэ вывучыць і палюбіць мясцовыя звычаі і традыцыі. А калі якуты ў сваю чаргу адчуюць і зразумеюць, што ён зусім не чужы ім і не проста звычайны “прышлы”, можна будзе і прымаць захады, каб абудзіць гэты народ ад векавога сну, паступова далучаць яго да цывілізацыі.
    Значна пазьней Пякарскі прызнаецца: “Я думаў, што ўвесь якуцкі народ — гэта ёсьць частка расійскага народа, і я буду працягваць рабіць тое, што я рабіў у Расіі, гэта значыць весьці прапаганду”.
    Захопленасьць справай, якую хацелася працягваць, апантанасьць, хутка прынесьлі першыя жаданыя посьпехі. Праз паўгода Эдуард Карлавіч не толькі мог размаўляць па-якуцку з карэнным насельніцтвам, а пры неабходнасьці прыходзіў на дапамогу насьлежнаму начальству, калі яму трэба было павесьці якія-небудзь перамовы з рускімі пасяленцамі.
    Першым настаўнікам Пякарскага ў авалодваньні якуцкай мовай (а яна, як вядома, адносіцца да цюрскай групы і вельмі цяжкая для ўспрыманьня эўрапейскім чалавекам, паколькі ёсьць гукі, якія можна правільна ўзнаўляць толькі пасьля доўгай трэніроўкі) стаў сьляпы бацька ўтрымальніка той міждваровай станцыі, дзе Эдуард Карлавіч працаваў некалькі месяцаў па прыезьдзе ў Ігідзейцы. Стары Ачокун (дарэчы, так яго называе сам Пякарскі, хоць у асобных публікацыях сустракаецца і імя Пачэкун) паказваў яму асобныя прадметы і тлумачыў, як іх назва гучыць па-якуцку. Падобным чынам ён пазнаёміў Эдуарда Карлавіча гаспадарчымі прыладамі, часткамі цела. Як відаць, авалодваньне мовай адбывалася праз яе ўжытковае значэньне. Аднак не толькі...
    Пякарскі даведаўся, што ў 1858 годзе выйшла “Кароткая граматыка якуцкай мовы”, складзеная эпіскапам Дзіянісіем (Дзімітрыем Хітровым). Словы ў ёй былі напісаны лацінкай. Гэтая “Граматыка” для Эдуарда Карлавіча таксама стала свайго роду дапаможнікам. Акрамя таго, у рукі Пякарскага трапілі і некаторыя іншыя выданьні, выпушчаныя на якуцкай мове місіянэрскім таварыствам — “Евангельле”, “Дзеяньні апосталаў”, “Псалтыр”... З гэтых кніг ён выпісваў пэўныя якуцкія словы, каб затым знайсьці ім рускія адпаведнікі.
    Дапамог Эдуарду Карлавічу і П. Аляксееў, з якім яны пасябравалі і неаднаразова сустракаліся. Аляксееў таксама Быў высланы ў Бутурускі ўлус і жыў за 18 вёрст ад Пякарскага. А паколькі абодва мелі коней, то, па неабходнасьці, лёгка дабіраліся адзін да аднаго. Аляксееў падарыў сябру рукапісную кнігу, прывезеную з Карыйскай крэпасьці, дзе ён перад гэтым адбываў пакараньне на залатых капальнях, а яе Аляксееву ў сваю чаргу перадаў князь Тыцыянаў, што праходзіў па працэсе “50-ці” і знаходзіўся з Аляксеевым у таварыскіх адносінах.
    Падараваную кнігу Пякарскі таксама выкарыстоўваў для запісаў. Ды і свой сшытак завёў. У кнізе занатоўваліся рускія словы з перакладам на якуцкую мову, у сшытку — якуцкія, пераўвасобленыя па-руску.
    Цяпер гэтая сустрэча з айцом Дзімітрыянам. І абяцаньне падтрымкі.
    “Шанцуе ўсё ж табе, Пякарскі! — падумалася, калі, нарэшце, прыйшоў сон. — Шанцуе”.
    А Папоў стрымаў слова. Як і дамовіліся, пачаў перадаваць свае запісы. Часам іх прывозіла яго дачка. Пакрысе колькасьць сабраных якуцкіх слоў склала больш за тры тысячы. Эдуард Карлавіч не хаваў задавальненьня, што справа пасьпяхова зрушылася з месца і вынікі яе відочныя. Але для гэтага была і іншая, і, бадай, больш важная падстава.
    Як даведаўся Пякарскі з публікацыі ў газэце “Неделя” за 1885 год, у час аднаго з пасяджэньняў Маскоўскага таварыства аматараў прыродазнаўства, антрапалёгіі і этнаграфіі знайшоўся выступоўца, які катэгарычна сьцьвярджаў, што якуцкая мова вельмі бедная і налічвае ўсяго тры тысячы слоў. Тады Эдуард Карлавіч, які ўжо змог пераканацца ў слоўным багацьці мясцовай гаворкі, не мог з гэтым пагадзіцца. Ды зьявілася і яшчэ адно пацьвярджэньне, што ён мае рацыю. Пякарскі змог пазнаёміцца з “Якуцка-нямецкім слоўнікам”, складзеным пецярбургскім вучоным Ота Бётлінгам. Два экзэмпляры яго аказаліся ў ссыльнага тэрарыста Мікалая Цютчава. Адзін з іх ён падарыў Эдуарду Карлавічу. Хоць гэты слоўнік і быў далёкі ад дасканаласьці, ён зьмяшчаў больш чатырох з паловай тысяч слоў.
    Значыць, Пякарскі не памыліўся. Багатая якуцкая мова! Таму трэба і надалей працаваць і яшчэ раз працаваць. І ён працаваў, хоць і даводзілася ўсё рабіць у вельмі цяжкіх умовах. На складаньне слоўніка ў асноўным ахвяраваў зіму. Не ставала грошай, не хапала самага неабходнага. Пазьней прызнаваўся, вяртаючыся ў гэтыя гады: “Часта не было пісьмовых прылад, даводзілася карыстацца кожнай васьмушкай паперы, у якой адзін бок чысты. Не было сьвечак, і даводзілася чытаць, а калі-нікалі і пісаць пры сьвятле камінка, рызыкуючы сапсаваць сабе вочы”.
    Яшчэ цяжэй стала, калі ў 1896 годзе памёр айцец Дзімітрыян. На шчасьце, былі ўжо і новыя памочнікі, а сярод іх найперш ссыльныя, якія, апынуўшыся ў Якуціі, лічылі яе, як і Пякарскі, сваёй другой Радзімай. Ананій Арлоў, Мікалай Віташэўскі, Марка Натансон ахвотна прапаноўвалі Эдуарду Карлавічу Пякарскаму свае пераклады якуцкіх слоў на рускую мову. А ссыльны Усевалад Іёнаў, як высьветлілася, некалькі гадоў займаўся складаньнем руска-якуцкага слоўніка. Свае матэрыялы ён перадаў Эдуарду Карлавічу, а работу па далейшым зборы ўжо працягваў пад яго непасрэдным кіраўніцтвам.
    Нарэшце, першы варыянт “Слоўніка якуцкай мовы” быў завершаны. Ён зьмяшчаў сем тысяч слоў. Вестка пра гэтую ўнікальную працу дайшла ажно ў Парыж. Вядомы мовазнаўца П. Якабі прыслаў Пякарскаму ліст, у якім пытаўся, калі гэты слоўнік убачыць сьвет і як набыць яго. Адначасова Якабі даваў шэраг парад. Эдуард Карлавіч мусіў прымаць захады па выданьні слоўніка. Як высьветлілася, зрабіць гэта было не так і проста. Паспрабаваў зьвязацца з М. Цютчавым, калі даведаўся, што таго зьбіраюцца адправіць на радзіму. Меркаваў, у Казані Цютчаў пра ўсё дамовіцца з вядомым усходазнаўцам Мікалаем Ільмінскім. Аднак, як стала неўзабаве вядома, Цютчава з Сыбіры выпускаць не зьбіраліся. Яго накіравалі на пасяленьне ў Краснаярск.
    І ўсё ж Цютчаў ад пісьмовай просьбы Пякарскага не адмовіўся. Ведаючы, што наглядчыкам Іркуцкага астрога зьяўляецца адзін з членаў Усходне-Сыбірскага аддзела Рускага геаграфічнага таварыства і пад яго непасрэдным кіраўніцтвам ажыцьцяўляецца ўся навуковая работа ў гэтым рэгіёне Расіі, ён перадаў яму ліст Эдуарда Карлавіча. Ды наглядчык аказаўся звычайным бюракратам, і пісьмо-просьба аказалася на стале Іркуцкага генэрал-губэрнатара А. Ігнацьева. Апошні, каб ува ўсім разабрацца, зрабіў запыт якуцкаму губэрнатару К. Сьвятліцкаму. А вось ён з разуменьнем паставіўся да справы і загадаў падначаленым зьвязацца з Пякарскім, каб той перадаў рукапіс ва Усходне-Сыбірскі аддзел геаграфічнага таварыства. Праўда, з-за далейшай валакіты гэтыя матэрыялы трапілі туды ў пачатку 1890 года.
    Працуючы над слоўнікам, Эдуард Карлавіч адначасова дасьледаваў побыт якутаў, іх звычаі, матэрыяльную культуру. І ў гэтым кірунку знаходзіў аднадумцаў, з якімі працавалася лягчэй і спарней. Напрыклад, разам з ссыльным рэвалюцыянэрам Георгіем Асмалоўскім напісаў артыкул “Якуцкі род да і пасьля прыходу рускіх”, што быў зьмешчаны ў “Памятной книжке Якутской губернии» у 1896 годзе, а напісаны ён трыма гадамі раней. У згаданым штогодніку былі і іншыя публікацыі Пякарскага.
    І ўвогуле, нягледзячы на заканчэньне тэрміну ссылкі, ён пакідаць Якуцію пакуль не зьбіраўся. Пра гэта напісаў і ў лісьце бацьку 2 мая 1894 года: “Раней, чым закончыцца друкаваньне слоўніка, мне няма чаго і думаць пра вяртаньне на радзіму, хоць нават і будзе атрыманы на тое дазвол, бо нельга кідаць работу, якой аддадзена трынаццаць гадоў лепшай пары жыцьця”. (Цытуецца па кнізе В. Грыцкевіча “Эдуард Пякарскі”, выпушчанай выдавецтвам “Полымя” ў 1989 годзе.)
    У 1894-1896 гадах Пякарскі ўдзельнічаў у экспэдыцыі Ўсходне-Сыбірскага аддзела Рускага геаграфічнага таварыства, якую праводзіў кіраўнік спраў аддзела ссыльны народнік Дзьмітрый Клеменц. Канечне ж, ён не мог не разумець, што значыць для разьвіцьця навукі дзейнасьць Пякарскага. Вось што ўспамінаў наконт гэтага сам Эдуард Карлавіч: “Мой слоўнік якуцкае мовы Клеменц назваў тым канём, на якім можна будзе выехаць у тым выпадку, калі экспэдыцыя не дасьць чаканых вынікаў. Адзін толькі слоўнік можа пакрыць выдаткі на экспэдыцыю. У гэтым сэнсе Клеменц, відаць, вёў перагаворы з Сыбіраковым. Таму Сібіракоў асыгнаваў на экспэдыцыю 10 000 рублёў і на выданьне слоўніка 2 000 рублёў”.
    Дзякуючы матэрыяльнай падтрымцы Сыбіракова слоўнік і выйшаў у Якуцку ў 1898 годзе. Усяго ж Пякарскім на той час было запісана каля 20-ці тысяч слоў, а яго картатэка налічвала 15 тысяч картак. Эдуардам Карлавічам зацікавілася Расійская акадэмія навук, і па яе хадайніцтве Пякарскі змог у канцы 1899 года пасяліцца ў Якуцку. Акадэміяй яму была назначана дапамога памерам 400 рублёў у год. Але гэтага не хапала, каб неяк пратрымацца, таму ўладкаваўся на працу ў канцылярыю акруговага суда, а таксама шукаў пабочныя заробкі. І, вядома ж, даводзіў да ладу матэрыялы слоўніка. Акрамя таго, у 1900 годзе знайшоў памочнікаў, склаў “Кароткі руска-якуцкі слоўнік”, які выходзіў двойчы.
    На 1903 год прыпадае ўдзел Пякарскага ў рабоце Нелькана-Аянскай экспэдыцыі. Яго задачай было дасьледаваньне побыту эвенкаў, а ў выніку зьявілася дасьледаваньне “Нарысы быту прыаянскіх тунгусаў”, якое для свайго часу стала сапраўдным навуковым адкрыцьцём, ды і па сёньняшні дзень не страціла свайго значэньня.
    Нарэшце настаў дзень разьвітаньня з якуцкай зямлёй. Эдуард Карлавіч не хаваў радасьці, што зможа, нарэшце, цалкам прысьвяціць сябе навуцы — яго запрасіла Акадэмія навук у Пецярбург, каб мог завяршыць працу над слоўнікам. Разам з тым і сумна было — столькі гадоў аддадзена гэтаму суроваму краю, так шмат сяброў і знаёмых пакідае тут.
    У сталіцу Пякарскі прыбыў 14 верасьня 1905 года. На працягу пяці гадоў быў рэгістратарам калекцый у этнаграфічным аддзеле Рускага музэя, а пасьля працаваў у Музэі антрапалёгіі і этнаграфіі імя Пятра Вялікага пры Акадэміі навук.
    Першы выпуск “Слоўніка якуцкай мовы” выйшаў у Пецярбургу ў 1907 годзе. А ўсяго іх было 13. 1907-м годам пазначаны першы том запісаных ім “Узораў народнай літаратуры якутаў” (заключны, трэці том выдадзены ў 1918 годзе. За першы выпуск слоўніка Пякарскі быў удастоены залатога мэдаля Акадэміі навук. А яшчэ за гэты выпуск і першы том “Узораў народнай літаратуры якутаў” атрымаў залаты мэдаль Рускага геаграфічнага таварыства).
    Гэтым працам была дадзена ацэнка і выдатнейшымі вучонымі свайго часу. Вядомы цюрколяг В. Радлоў выказаўся наступным чынам: “Якуцкі слоўнік Эдуарда Карлавіча Пякарскага не толькі зьяўляецца цудоўным дапаможнікам для вывучэньня якуцкай мовы і для разуменьня якуцкіх тэкстаў, але дае нам цэласную карціну разумовага жыцьця народа, закінутага лёсам на далёкую поўнач Азіі, настолькі яна адлюстроўваецца ў багацейшай яго мове. Я не ведаю... ніводнай мовы, у якой не было пісьменнасьці, якая мова магла параўнацца па паўнаце сваёй і дэталёвасьці апрацоўкі з гэтай...”
    І сапраўды — якое багацьце адкрылася дзякуючы слоўніку?! Падумаць толькі: 60 000 слоў! Але гэта не толькі слоўнік пэўнай мовы ў яго традыцыйным разуменьні. Эдуард Карлавіч не проста прыводзіў пэўныя словы ў алфавітным парадку, а і не абыходзіў увагай побыт, звычаі, вераваньні якутаў, расказваў пра народныя абрады... Як тут не пагадзіцца з той высокай ацэнкай, якую дае зробленаму нашым земляком В. Грыцкевіч: “За 45 гадоў быў зьдзейсьнены подзьвіг. Пякарскі стварыў не проста слоўнік якуцкай мовы, а сапраўдную энцыкляпэдыю ўсяго ўкладу жыцьця народа, яго матэрыяльнай і духоўнай культуры”.
    А што значыў слоўнік для самога Пякарскага, добра відаць з артыкула вядомага фальклярыста М. Азадоўскага “Э. К. Пякарскі”, што зьявіўся ў часопісе “Советская этнография” (1934, № 5) адразу пасьля сьмерці вучонага (не стала Эдуарда Карлавіча 29 чэрвеня 1934 года). М. Азадоўскі прыгадвае, як хацеў прыцягнуць Пякарскага да працы над адным калектыўным навуковым дасьледаваньнем, дзе яго веды як дасьледчыка мовы асабліва спатрэбіліся б. Але Пякарскі толькі даваў каштоўныя парады, а ад непасрэднага ўдзелу ў рабоце адмаўляўся: “Ведаеце, жыць мне засталося няшмат, і я павінен абавязкова закончыць “Слоўнік”, — я не маю права браць свой час на што-небудзь іншае”.
    Той жа М. Азадоўскі ўспамінае і аб рабоце Пякарскага сакратаром часопіса “Живая старина”: “Часопіс працаваў на зусім іншых асновах, чым любы навуковы орган цяпер. Ні рэдактар, ні сакратар, ні рэцэнзэнты, ні члены рэдакцыйнай калегіі, ні самі супрацоўнікі не атрымлівалі ні капейкі ганарару — усё было выключна грамадзкай справай, і ў той жа час і рэдкалегія, і часопіс працавалі абсалютна бесьперапынна, строга захоўваючы ўсе тэрміны і падтрымліваючы акуратна сувязь са шматлікімі супрацоўнікамі, якія былі раскіданы па ўсёй краіне”.
    А кожны, хто больш-менш знаёмы з газэтнай, журналісцкай дзейнасьцю, ведае, што штаб любой рэдакцыі — сакратарыят, а сакратар — свайго роду начальнік гэтага штаба. Калі ж сакратарыят прадстаўлены ў адной асобе, тым больш вельмі шмат у рэдакцыі залежыць ад канкрэтнага чалавека.
    На жаль, пастаянная занятасьць Пякарскага пасьля вяртаньня са ссылкі не дазваляла яму падтрымліваць цесныя сувязі з бацькаўшчынай. На любай яго сэрцу Беларусі, як сьведчыць В. Грыцкевіч, Эдуард Карлавіч пабываў толькі ў маі 1906 года. Тады ў Пінску ён пабачыўся з мачахай, братам і сястрой. Яны жылі ў нястачы, таму праз хадайніцтва В. Радлова ўдалося ўладкаваць брата Восіпа на службу ў акцызнае ведамства. Паездка ж, заплянаваная ў 1924 годзе, не адбылася — увесь час забірала праца над слоўнікам.
    Дарэчы, і пасьля выхаду ў 1930 годзе апошняга тома, Пякарскі да апошніх дзён жыцьця працягваў сыстэматызаваць матэрыялы, а ў выніку зьявілася дадатковая картатэка з 15-ці тысяч картак.
    Куды цясьнейшымі былі сувязі Пякарскага з Якуціяй, у якой яго добра ведалі і памяталі, адкуль ён пастаянна атрымліваў жаданыя весткі і дзе яго інакш, як Адубар Хаарылабыс (Эдуард Карлавіч), не называлі... А адзін з пачынальнікаў якуцкай літаратуры Аляксей Елісеевіч Кулакоўскі яшчэ ў 1912 годзе пісаў Пякарскаму: “У нас не было літаратуры, а ваш слоўнік павінен паслужыць падмуркам для яе стварэньня... Вы сапраўды заслугоўваеце імя “бацька якуцкай літаратуры”. Без вас не знайшлося б асобы, у якой хапіла б дзёрзкасьці ўзяць на сябе такую каласальную працу, як ваш слоўнік”.
    “Слоўнік якуцкай мовы” Пякарскага і па сёньняшні дзень служыць высакароднай справе збліжэньня літаратур, збліжэньня народаў. Нездарма ў 1959 годзе зьявілася яго стэрэатыпнае выданьне. Зацікавіліся гэтай працай і ў Турцыі, дзе ў 1945 годзе ў перакладзе выйшла першая частка слоўніка, што ахоплівае слоўны матэрыял у межах літар “А” — “М”.
    У Рэспубліцы Саха нашаму выдатнаму земляку прысьвечаны дзесяткі публікацый, а да 100-годзьдзя з дня яго нараджэньня ў 1958 годзе ў Якуцку пабачыла сьвет кніга “Эдуард Карлавіч Пякарскі”, у якой сабраны ўспаміны і артыкулы пра навуковую дзейнасьць. Мы ж упершыню па-сапраўднаму ўспомнілі пра свайго слаўнага сына дзякуючы В. Грыцкевічу. Ды, як кажуць, лепш позна, чым ніколі.
    /Маладосць. № 4. Мінск. 1997. С. 195-209./

    В. И. Дудко
                 ИСТОЧНИКИ СТАТЬИ П. А. ГРАБОВСКОГО О Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОМ
    В статье украинского писателя П. А. Грабовского «Николай Гаврилович Чернышевский», написанной в ноябре 1894 г. в Вилюйске (автор отбывал там ссылку), отсутствуют конкретные указания на источники (имеются лишь несколько «глухих» ссылок типа «вилюйцы вспоминают», «нам рассказывали» (1). Проблема изучения источников этой работы была поставлена еще в 1923 г., однако и до сих пор она остается неразработанной, для объяснения чего необходим небольшой историографический экскурс.
    По свидетельству Э. К. Пекарского, источником статьи П. А. Грабовского были воспоминания каракозовца В. Н. Шаганова о Н. Г. Чернышевском. Он писал, что эти воспоминания были помещены в рукописном «Улусном сборнике», составленном политическими ссыльными селения Чурапча Батурусского улуса Якутского округа под руководством В. Я. Богучарского, и «оттуда некоторые лица посписывали себе копии. Несомненно, одна такая копия была в руках Павла Грабовского, издавшего впоследствии (может быть, в изложении, а не целиком) в Праге воспоминания о Чернышевском на украинском языке...» (2). Как очевидно, мемуарист имел в виду именно работу П. А. Грабовского «Николай Гаврилович Чернышевский». напечатанную, правда, не в Праге, а во Львове (3) (о его издательских контактах в Праге до сих пор ничего неизвестно) (4).
    Вскоре публикаций Э. К. Пекарского в журнале «Каторга и ссылка» попала в поле зрения ленинградского исследователя украинской литературы И. Ф. Рыбакова (5). Однако он не смог подробнее осветить этот вопрос, поскольку не имел возможности ознакомиться со статьей П. А. Грабовского о Н. Г. Чернышевском, чтобы проверить сообщение Э. К. Пекарского, и потому Ограничился лишь указанием на соответствующее мосто его мемуаров. Это также имело известное значение как фиксация сообщения Э. К. Пекарского о работе, значительная часть которой посвящена биографии и творчеству П. А. Грабовского. Все это позволяло надеяться, что раньше или позже вопрос об источниках статьи «Николай Гаврилович Чернышевский» будет рассмотрен специально. Указание на использование украинским писателем воспоминаний В. Н. Шаганова, появившееся в работах А. И. Киселева и в подготовленных им комментариях к ряду публикаций этой статьи в изданиях 40 - 50-х годов, давало основания ожидать от автора и подробного разбора проблемы. Исследователь писал об истории создания данного произведения и его источниковой основе: «Тогда еще жили в Вилюйске люди, близко знавшие Чернышевского в годы ссылки. Для своей статьи (...) Грабовский использовал и их воспоминания, которые он тщательно собирал и записывал, и записи других людей, которые знали Чернышевского, например, записи Шаганова» (384) (6). Однако, к сожалению, дальше этой краткой характеристики источников дело так и не пошло, вопрос не был подробно освещен ни А. И. Киселевым, ни кем-либо другим (7). Более того, и в итоговой монографии А. И. Киселева о П. А. Грабовском, и в работах других исследователей воспоминания В. Н. Шаганова как источник статьи украинского писателя о Н. Г. Чернышевском вообще не упоминаются (8), чему сложно найти обоснованное объяснение. Возможно, причиной ухода А. И. Киселева от объективного рассмотрения и освещения этой проблемы было его нежелание представить П. А. Грабовского автором компилятивной в своей основе статьи. Неизученность же этой работы в источниковедческом плане не позволяла обоснованно определить ее место как в творческой биографии П. А. Грабовского, так и в истории исследования жизни и творчества Н. Г. Чернышевского. Задача восполнение этого пробела, определила характер нашего исследования.
    Э. К. Пекарский неточен, указывая в журнале «Каторга и ссылка», что воспоминания В. Н. Шаганова (9) (написаны в 1882 г.) были первоначально помещены в рукописном «Улусном сборнике». Достоверная информация о месте их первого появления представлена в другой, более ранней публикации Э. К. Пекарского – преамбуле к изданию воспоминаний В. И. Шаганова 1907 г.: это был составленный под редакцией В. Я. Богучарского рукописный «Якутский сборник» (10). Точность данного свидетельства подтверждается оригиналом «Якутского сборника» (1890. № 1); по свидетельству Г. Ф. Кунгурова, воспоминания В. И. Шаганова, помещенные там на страницах 110-164, подписаны криптонимом «Х» (11). Однако ссыльным читателям «Якутскою сборника», имя настоящего автора было известно, в чем убеждает, в частности, статья П. А. Грабовского: объективируя полученную из воспоминаний информацию, писатель называет В. Н. Шаганова в числе близких Н. Г. Чернышевскому людей в период его пребывания в Александровском заводе (281).
    П. А. Грабовский использовал мемуары В. Н. Шаганова в соответствии с поставленной задачей - представить читателю в систематическом изложении основные факты жизненного и творческого пути Н. Г. Чернышевского. Для уяснения реального контекста дайной статьи в журнале «Житэ и слово» (в рассматриваемый. период, в 1894-1895 гг., он издавался как «Вестник литературы, истории и фольклора») следует назвать другие публикации раздела «деятели современной славянской науки и литературы», в котором она появилась, - это работы И. Я. Франко об украинском историке, фольклористе и литературно-общественном деятеле М. П. Драгоманове и русском филологе Н. С. Тихонравове, Л. Василевского о польской писательнице Элизе Ожешко и П А. Грабовского о Д. Л. Михайлове. Заимствованная из воспоминаний В. И. Шаганова информация составила почти три четверти объема работы П. А. Грабовского. Из этого источника. в частности, была полностью заимствована представленная в статье П. А. Грабовского информация о деле Н. Г. Чернышевского и пребывании его на каторге, а также основной свод материалов о его вилюйской ссылке. Украинский писатель учел практически все содержащиеся в этих воспоминаниях сведения, касающиеся «внешней» стороны биографии Н. Г. Чернышевского, фрагменты же, посвященные его мировоззрению и литературным произведениям, написанным в Сибири, использованы в значительно меньшей степени (они изложены конспективно или же вовсе опущены). Весь извлеченный из воспоминаний материал автор статьи расположил по хронологическому принципу, «вписав» его в сложившуюся у него по доступным в ссылке источникам целостную картину жизни и творчества Н. Г. Чернышевского. Отдельные главы (12) воспоминаний использованы неравномерно. Наиболее полно представлены у П. А. Грабовского сведения из трех глав мемуаров В. Н. Шаганова - первой (история осуждения Н. Г. Чернышевского), шестой (его жизнь в Александровском заводе) и седьмой (вилюйский период жизни и творчества). В то же время из самой обширной, четвертой главы, в которой подробно рассматривается литературное творчество Н. Г. Чернышевского времен пребывания в Александровском заводе, автор статьи заимствовал только основные сведения о написанных в это время произведениях, опуская, за редкими исключениями, многочисленные подробности, касающиеся их сюжетов, прототипов и т. п. Из пятой главы, посвященной изложению политико-правовых идей Н. Г. Чернышевского, украинский писатель заимствует лишь одну деталь, относящуюся к биографии В. Н. Шаганова и его товарища периода их пребывания в Александровском заводе.
    Очевидно, что мемуары В. Н. Шаганова вошли в работу П. А. Грабовского в значительно сокращенном виде. Наряду с точным переводом ряда фрагментов воспоминаний часть материала представлена здесь в изложении, многое же вовсе опущено. Суммарный итог сопоставления текстов В. Н. Шаганова и П. А. Грабовского: объем извлеченного из воспоминаний материала, использованного в статье, составляет не более четверти их общего объема. Соответственно, в работе П. А. Грабовского степень концентрации заимствованного у В. Н. Шаганова материала значительно выше, чем в первоисточнике.
    Отдельные положения работы П. А. Грабовского, относящиеся к вилюйскому периоду биографии Н. Г. Чернышевского, не находят соответствия в воспоминаниях В. Н. Шаганова. Речь идет прежде всего о трех абзацах, завершающих описание жизни Н. Г. Чернышевского в ссылке, - именно здесь содержатся упомянутые указания «вилюйцы вспоминают», «нам рассказывали»., а также о нескольких деталях в других местах статьи. Эти небольшие фрагменты статьи основаны на воспоминаниях неустановленных лиц, записанных П. А. Грабовским; только к ним и применимо цитированной суждение А. И. Киселева о том; что украинский писатель использовал также самостоятельно собранный мемуарный материал (13). Представленные здесь сведения касаются преимуществейно образа жизни Н. Г. Чернышевского в Вилюйске: они почти в полном объеме подтверждаются другими источниками официального (14) и мемуарного характера (15).
    Названные источники - воспоминания В. Н. Шаганова и мемуарные записи сделанные самим П. А. Грабовским - не исчерпали всего материала представленного в статье «Николай Гаврилович Чернышевский». Как удалось установить, ее автор использовал, кроме того, популярную работу А. М. Скабичевского «История новейшей русской литературы (1848-1890)», в которой была дана общая характеристика жизненного и творческого пути Н. Г. Чернышевского и отдельно рассмотрены его литературно-эстетический взгляды (16) (ни роман «Что делать?», ни другие беллетристические произведения писателя в книге не были даже упомянуты). Отсюда была почерпнута основная, часть материала для освещения биографии и литературной работы Н. Г. Чернышевского до ареста и после возвращения из ссылки. Отдельные, отсутствующие, у А. М. Скабичевского детали, касающиеся преимущественно литературных трудов Н. Г.Чернышевского 50-х годов, заимствованы из воспоминаний В. Н. Шаганова.
    Установление всех источников статьи П. А. Грабовского позволяет точнее осветить вопросы ее комментирования.
    А. И. Киселев писал, что «статья Грабовского, кроме статей Г. В. Плеханова, - одна из первых работ о великом революционном демократе как в украинской, так и в русской литературах. (Имя Чернышевского длительное время было под запретом, и статьи о нем в основном появились в 1905-1906 гг.)» (17). Собственно, в отношении приоритета П. А. Грабовского в освещении этой темы в украинской литературе утверждение верно (18). Требует уточнения другая его часть, где идет речь о месте статьи в контексте русской литературы. Известно, что в русской легальной печати впервые после вынужденной длительной паузы имя Н. Г. Чернышевского было названо в январе 1881 г. в либеральной газете «Страна», высказавшейся за смягчение его участи (19). После смерти писателя публикации о его жизни и творчестве (преимущественно биографические статьи и воспоминания) стали появляться во многих русских легальных периодических изданиях (20). (Кстати, основой для посвященных Н. Г. Черньииевскому параграфов книги А. М. Скабичевского «История новейшей русской литературы (1848-1890)» послужили публикации А. И. Розанова, А. В. Смирнова и Ф. В. Духовникова, появившиеся в петербургском журнале «Русская старина» в 1889-1890 гг.). Можно утверждать, что П. А. Грабовский еще до написания статьи «Николай Гаврилович Чернышевский» если и не был знакам с некоторыми из них, то, по крайней мере, знал об их существовании. О публикации воспоминаний А. И. Розанова сообщалось в «Некрологе Н. Г. Чернышевского», предварявшего в «Якутском сборнике» воспоминания В. Н. Шаганова. (Эти мемуарные свидетельства были представлены там как биография Н. Г. Чернышевского, указывались их выходные данные, но имя автора не было названо (21). Другое дело, что вплоть до 1904 г. в публикациях легальной печати фактически не освещались политические аспекты биографии Н. Г. Чернышевского, в частности, его пребывание на каторге и в ссылке (22).
    Если уж говорить о статье П. А. Грабовского в контексте изучения биографии и творчества Н. Г. Чернышевского, то основное ее значение в другом – здесь впервые была представлена в системном изложении на основе мемуарных свидетельств (В. Н. Шаганова и собранных самим автором) информация о каторге и ссылке писателя и его литературных произведениях этого периода. Кроме упомянутых кратких сообщений в русской зарубежной периодике, фрагментарные сведения о его пребывании в Сибири, также восходящие к мемуарным источникам, были ранее представлены лишь в лондонском издании «Воспоминаний о Чернышевском» В. Г. Короленко, появившемся в 1894 году.
    Как было показано, зависимость «сибирских» страниц работы П. А. Грабовского от воспоминаний В. Н. Шаганова очень значительна. Поскольку до сих пор вопрос об источниках статьи украинского писателя оставался неизученным, данное обстоятельство не принималось во внимание исследователями биографии Н. Г. Чернышевского, что не могло не сказаться на доказательности ряда положений и выводов их работ. Это относится, в частности, к отдельным местам исследования И. М. Романова о пребывании Н. Г. Чернышевского в вилюйской ссылке. Например, приводя описание камеры Н. Г. Чернышевского, данное В. Н. Шагановым, исследователь писал: «Это же подтверждал и П. А. Грабовскнй» (23). Ссылка на статью украинского писателя (283) выглядит здесь не вполне корректной, поскольку процитированный автором отрывок восходит непосредственно к воспоминаниям В. Н. Шаганова (24). Такого же рода аргументация (подкрепление свидетельств В. Н. Шаганова ссылками на восходящие к ним же места статьи П. А. Грабовского) используется И. М. Романовым и еще в нескольких случаях (25). Автор другого исследования заимствует из статьи П. А. Грабовского (283) информацию для характеристики Ивана Максимова, одного из жандармов, охранявших Н. Г. Чернышевского в Вйлюйске (26). Здесь украинский писатель также воспроизводит соответствующее место воспоминаний В. Н. Шаганова (27), на которое и следовало бы сослаться.
    Только теперь, с выяснением вопроса об источниках работы П. А. Грабовского, появляется возможность ее удовлетворительного комментирования (существующие комментарии И. А. Дзеверина, А. И. Киселева и В. Ф. Святовца требуют многочисленных дополнений и уточнений). Подготовка подробного систематического комментария - задача, которая встанет перед будущими публикаторами статьи Грабовского. Здесь же, ввиду ограниченного, объема сообщения, представляется возможным конспективно осветить, с точки зрения комментатора, лишь некоторые фрагменты работы украинского писателя.
    В статье П. А. Грабовского имеется одно место (характеристика литературного творчества Н. Г. Чернышевского сибирского периода), не находящее полного соответствия в воспоминаниях В. Н. Шаганова. Автор мемуаров отмечал, что «Пролог к прологу» был опубликован за границей (28). У П. А. Грабовского же данная информация конкретизирована - указано, что «Пролог к прологу» напечатан в Лондоне в 1877 г. (281). Более вероятно (принимая во внимание обстоятельства создания статьи «Николай Гаврилович Чернышевский»), что это уточнение исходило не от П. А. Грабовского, а от ее издателя - И. Я. Франко. В 1878 г. И. Я. Франко представил сведения о лондонском издании в библиографии новой зарубежной социалистической литературы, опубликованной во львовском литературном сборнике «Молот» (29); данная книга сохранилась в его библиотеке (50).
    Другие замечания относятся к проблеме комментирования статьи с точки фения фактической достоверности. Как указывает Г. И. Прохоров, «недостаточно ограничиться простой констатацией допущенной автором ошибки, а нужно попытаться выяснить причину ее появления» (31). Специальное сопоставление статьи украинского писателя (и сохранившейся в архиве И. Я. Франко части ее автографа) с воспоминаниями В. И. Шаганова и трудом А. М. Скабичевского позволяет доказательно объяснить происхождение практически всех неточностей, допущенных П. А. Грабовским. Их появление было предопределено по большей части использованными источниками. В частности, ошибочная дата рождения Н. Г.Чернышевского (19 июня 1828 г. (32)) была заимствована украинским писателем из труда А. М. Скабичевского (33). В опубликованном тексте статьи П. А. Грабовского защита диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности», отнесена на 1856 г. (276). Эта неточность возникла при подготовке рукописи к печати вследствие корректорского недосмотра, в оригинале статьи дата указана верно - 1855 г. (34).
    Как удалось установить, лишь в двух случаях (работая с воспоминаниями В. Н. Шаганова) ошибся сам П. А. Грабовский. Так, В. Н. Шаганов указывает, что «летом 1864 г. появился в газетах приговор о ссылке Н. Г. Чернышевского» (35). Далее, в следующем абзаце, он сообщает: «В том же 1864 году появился список с доклада сената присутствию сената по делу Чернышевского» (36). Излагая эти факты, П. А. Грабовскпй пишет, что в 1864 г. «появился в печати и текст доклада (реляции), составленного секретарем сената относительно дела Чернышевского (по-современному это «обвинительный акт»)» (277). Из цитаты понятно, что. украинский писатель неправомерно отождествил приговор (действительно появившийся в мае 1864 г. в газетах «Сенатские ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости») и сенатскую записку по делу Н. Г. Чернышевского, которая ко времени создания статьи для Львовского журнала печаталась только на страницах «Колокола» (1864 г.20 дек. № 193) - именно данная лондонская публикация, по-видимому, и была источником списка, о котором упоминает В. Н. Шаганов.
    В другом месте у В. Н. Шаганова говорится о том, что Н. Г. Чернышевскому было увеличено казенное содержание (с 11 до 17 рублей в месяц) во время переезда из Александровского завода в Вилюйск (37). П. А. Грабовский же, неточно интерпретируя соответствующее место воспоминаний В. Н. Шаганова, связывает это событие с приездом в Вилюйск в октябре 1872 г. князя Голицина, адъютанта генерал-губернатора Синельникова (284).
    Привлечение воспоминаний В. Н. Шаганова в издании 1907 г. для сопоставления со статьей П. Грабовского требует ряда оговорок, поскольку Э. К. Пекарский нс ставил своей задачей сохранить аутентичность авторского текста. В частности, он исправил ряд допущенных В. И. Шагаловым фактических неточностей, касающихся биографии и библиографии произведений Н. Г. Чернышевского, не оговаривая уточнения в каждом конкретном случае. Кроме того, издатель исключил ранее опубликованный им же фрагмент воспоминаний В. Н. Шаганова (рассказ Л. Н. Ященко о роли двух московских мешан в деле Н. Г. Чернышевского) (38), поскольку тот был квалифицирован М. К. Лсмке как недостоверный (39). Это место воспоминаний использовано в статье П. Грабовского (277-278).
    Данное обстоятельство предопределило обращение к другому источнику Воспоминаний - их публикации в иркутской газете «Восточное обозрение», предпринятой В. С. Ефремовым в ноябре-декабре 1905 г. но тексту “Якутского сборника» (40). На основании этого источника возможно восстановить более близкий к оригиналу текст воспоминаний В. Н. Шаганова (41), что помогает объяснить появление в статье П. А. Грабовского еще некоторых неточностей. Например, в отдельном издании воспоминаний, подготовленном Э. К. Пекарским, указывается, что Н. Г. Чернышевский был приговорен к 14 годам каторжных работ (42). У П. А. Грабовского в этом месте приведена другая, неточная цифра - 15 лет (277); именно она содержится и в тексте В. Н. Шаганова, помещенном в «Восточном обозрении» (43).
    Кроме многочисленных дополнений и уточнений, которые должны быть внесены в комментарий вследствие сопоставления статьи с ее источниками, необходимо также приведение его в соответствие с современным уровнем научного знания о Н. Г. Чернышевском. Это касается, в частности, восходящих к воспоминаниям В. Н. Шаганова (44) утверждений П. А. Грабовского о непричастности Н. Г. Чернышевского к написанию прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» (277, 288), до сих пор сопровождающихся комментаторскими указаниями на их несоответствие действительности (288) (45). Как отмечает А. А. Демченко, известные на сегодняшний день источники не дают бесспорных оснований считать Н. Г. Чернышевского автором воззвания к крестьянам или какой-либо другой прокламации (46).
    Изложенные результаты изучения статьи П. А. Грабовского позволяют более основательно судить об Истории ее создания, привлеченных автором источниках и характере их использования, а также точнее определить место данной работы в истории изучения и освещения жизненного и творческого пути Н. Г. Чернышевского.
                                                                        ПРИМЕЧАНИЯ
    1. Грабовский П. А. Избранное / Пер. с укр. М., 1952. С.285, 286. Далее ссылаемся на это издание в тексте, указывая страницу.
    2. Пекарский Э. К. Из воспоминаний о каракозовце В. Н. Шаганове // Каторга и ссылка. 1923. №4. С. 212.
    3. Две прижизненные публикации этой статьи на украинском языке были осуществлены там в 1895 году. Вначале она появилась в журнале «Жите і слово» /№ 6/, и затем - отдельным изданием с приложением поэмы Н. Г. Чернышевского «Гимн Деве неба» в украинском переводе И. Я. Франко.
    4. Другие аспекты данного свидетельства Э. К. Пекарского /о месте первоначального помещения воспоминаний В. Н. Шаганова и о характере их использования в статье П. А. Грабовского/ будут прокомментированы с точки зрения фактической достоверности далее.
    5. См.: Рибаков I. Украінці-народники 1870-80-х [років на Карійській каторзі та на засланні в Сибіру // Украіна. 1929. № 6. С. 73
    6. Также см., напр.: Кисельов О. Павло Грабовський: Його жигтя і діяльність. Киів, 1940. С. 54; Грабовський П. А. Про літературу. Киів, 1954. С.134.
    7. На цитированное свидетельство Э. К. Пекарского также обратил внимание Г. Ф. Кунгуров. /См.: Кунруров Г. Ф. Сибирь и литература. Изд. 2-е, до работ. Иркутск, 1975. С. 106-107/, однако сопоставление статьи П. А. Грабовского с воспоминаниями В. Н. Шаганова не входило в задачи его исследования.
    8. А. И. Киселев ограничивается здесь следующим указанием: «Для этой статьи Грабовский использовал записи и воспоминания людей, хорошо знавших Чернышевского в Вилюйске» /Кисельов О. І. Павло Грабовський: Життя і творчість. /Перероблене і доповнено видання. Киів. 1950. С. 83/. Не упоминаются мемуары В. Н.Шаганова и в комментариях к этой статье П. А. Грабовского в собраниях его сочинений на украинском языке (1960, 1964, 1985). И. Чапля указывает лишь, что статья П. А. Грабовского была написана «на основании непосредственных впечатлений и нецензурных материалов» /см.: Чапля І. Павло Грабовський - критик і публіцист // Павло Грабовський у документах, спогадах і дослідженнях Киів. 1965. С. 315/.
    9. Биография В. Н. Шаганова /1839-1902/ воссоздана в биобиблиографическом словаре «Деятели революционного движения в России» /М., 1928. Т.1. Стлб. 458-459/ и во вступительной заметке Г. А. Самосюка к фрагментам его мемуаров в сборнике «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников» /Саратов, 1959. Т. 2. С. 117-119/.
    10. См.: Шаганов В. Н. Николай Гаврилович Чернышевский на каторге и в ссылке: Воспоминания / Посмертное издание Э. К. Пекарского. СПб., 1907. С. V.
    11. См.: Кунгуров Г. Ф. Указ. работа. С. 109. Г. Ф. Самосюк ошибочно пишет, что мемуары были помещены в «Якутском сборнике» за подписью автора (см.: Н. Г.Чернышевский в воспоминаниях современников. Т.2. С. 119).
    12. Воспоминания В. И. Шаганова были разделены на главы Э. К. Пекарским при подготовке публикации 1907 года.
    13. Соответственно - исключительно к этим фрагментам относится и мнение Е. С. Шаблиовского о том, что статья П. А. Грабовского до сих пор сохраняет «первоисточниковое значение» (см.: Шаблиовский Е. С. Чернышевский и Украина. Киев. 1978. С. 266).
    14. Так. документы о запрещении Н. Г. Чернышевскому выходить из стен Вилюйского тюремного замка в течение трех дней (февраль 1879 г.) опубликованы в статье В. Пржиборовского «Н. Г. Чернышевский в г. Вилюйске: по архивным данным» /Минувшие годы. 1908. № 3. С. 14/.
    15. Это, в частности, свидетельства Г. С. Щепина и А. Л. Щепиной-Могилевой в записи А. И. Михалевича и В. В. Бернштама (см.: Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. Т.2. С. 217-224).
    16. См.: Скабичевский А. М. История новейшей русской литературы (1848-1890) СПб., 1891. С. 57-67. П. А. Грабовский мог воспользоваться и вторым изданием данной работы (1893 г.): в нем оба параграфа, посвященные Н. Г. Чернышевскому, не претерпели никаких изменений. Указание на знакомство П. А. Грабовского с этой книгой содержится в его статье «Михаил Ларионович Михайлов» (1894), источниками которой, кстати, также послужили работа A. М. Скабичевского и посвященные М. Л. Михайлову страницы воспоминаний B. Н. Шаганова о Н. Г.Чернышевском.
    17. См.: Кисельов О. І. Павло Грабовський: Життя і творчціть. С. 96. Это суждение без соответствующей критической проверки заимствовано у А. И. Киселева другими украинскими литературоведами. Напр., см.: Грицюта М. С. Павло Грабовський // Історія украінськоі літературноі критики: Дожовтневий період. Киів. 1988. (С. 290: Гаевська Н. М. Вивчення творчесті Павла Грабовського. Киів 1989. С. 90.
    18. Ранее, в 1889 г., в газете «Kurjer Lwowski» появилась в польском переводе И. Я. Франко небольшая, но изобилующая неточностями заметка “помилование Чернышевского», заимствованная из австрийской газеты «Wiener Abendpost» (см.: Франко І. Зібрання тврів: У 50 т. Киів. 1980. Т. 27. С. 338-340).
    19. О публикациях нелегальной печати, на страницах которой появились и помянутые А. И. Киселевым статьи Г. В. Плеханова (См.: Клевенский М. Н. Г. Чернышевский в нелегальной литературе 60 - 80-х годов // Литературное наследство. М., 1936. Т. 25-26. С. 545-575).
    20. См.: О Чернышевском: Библиография. 1854-1910 / Сост. М. Н. Чернышевский. Изд. 2-е, попр. и знач. доп. СПб., 1911. С. 22 и далее.
    21. См.: Кунгуров Г. Ф. Указ. работа. С. 108.
    22. Фрагмент воспоминаний В. Н. Шаганова, посвященный художественным произведениям Н. Г. Чернышевского, написанным в Сибири, был напечатан Э. К. Пекарским в журнале «Русское богатство» в 1900 г. (№ 10) - анонимно и с некоторыми сокращениями и изменениями, вызванными цензурными причинами.
    23. Романов И. М. Вилюйский узник. Якутск. 1978. С. 31.
    24. См.: Шаганов В. Н. Указ. изд. С. 35. Переводчик статьи «Николай Гаврилович Чернышевский» на русский язык Л. Нестеренко, допустив ошибку при воссоздании приведенного И. М. Романовым фрагмента, несколько «отдаляет» текст П. А. Грабовского от воспоминаний В. Н. Шаганова. В работе украинского писателя, как и у В. Н. Шаганова, говорится, что даже в конце апреля в камере нельзя было снять валенок (см.: Грабрвьский П. Зибрання творив: У 3 т. Киев. 1960. Т. 3. - С. 82). В переводе же речь идет о «конце мая» (283). Следует указать, что данный перевод статьи П. А. Грабовского - именно им, а не украинским текстом пользуется большинство исследователей, живущих за пределами Украины - не свободен и от ряда других ошибок.
    25. Напр., см.: Романов И. М. Указ. работа. С. 29. 61, 64.
    26. См.: Антонов В. С. Новое о Н. Г. Чернышевском в период вилюйской ссылки // Революционная ситуация о России в 1859-1861 гг. М., 1979. Т. 8. Чернышевский и его эпоха. С. 258.
    27. См.: Шаганов В. Н. Указ. изд. С. 39.
    28. Там же. С. 18.
    29. См.: Молот: Галицько-украинская збирка / Видав М. Павлик. Львов. 1878. С.219; Травушкин Л. С. Чернышевский в годы каторги и ссылки. М., 1979. С. 139.
    30. См.: Пархоменко М. Н. Иван Франко и русская литература /Изд. 2-е, доп. М., 1954. С.76.
    31. Прохоров Е. И. Текстология: Проблемы издания классической литературы. М., 1966. С. 156.
    32. В русском переводе статьи указанная П. А. Грабовским дата воспроизведена неверно - 19 июля 1828 г.(274).
    33. См.: Скабичевский А. М. Указ, работа - С. 57.
    34. См.: Рукописный отдел Института литературы им. Т. Г. Шевченко АН Украины. Ф. 3. Д. 224. С. 314.
    35. Шаганов В. Н. Указ. изд. С.1.
    36. Там же. С. 2.
    37. Там же. С. 38 Сведения, сообщенные В. Н. Шагановым по данному вопросу, уточнены архивными разысканиями исследователей сибирского периода биографии Н. Г. Чернышевского. Установлено, что увеличение размера казенного содержания предусматривалось специальным предписанием генерал-губернатора Восточной Сибири Синельникова якутскому губернатору о надзоре за Н. Г. Чернышевским от 12 ноября 1871 г. (См.: Стеклов Ю. М. Н. Г. Чернышевский: Его жизнь и деятельность. 1828-1839) Изд. 2-е, испр. и доп. М.-Л., 1928. Т. 2. С. 52/ Содержание было увеличено (фактически оно составило 17 рублей 12 коп. в месяц) уже по прибытии Н. Г. Чернышевского в Вилюйск, в апреле 1872 г. (см.: Струминский М. Я. Н. Г. Чернышевский в вилюйской ссылке. Якуток, 1939. С. 20-21).
    38. См.: Пекарский Э. К. Еще о деле Н. Г. Чернышевского // Наша жизнь. 1905 1 февр. №77.
    39. Об этом см.: Шаганов В. Н. Указ. изд. С. 3 (прим. Э. К. Пекарского) имеются в виду соображения М. К. Лемке, высказанные в его работе «Дело Н. Г.Чернышевского: По неизданным материалам /См.: Былое о 1906. № 3. С. 143
    40. Намерение воспользоваться для исследования данного вопроса оригиналом «Якутского сборника», к сожалению, оказалось нереализованным поскольку информация о том, что названная рукопись хранится в научной библиотеке Иркутского университета (см.: Кунгуров Г. Ф. Указ. работа. С. 92) Не подтвердилась. «Якутский сборник» не зафиксирован в специальной работе о рукописных и печатных редкостях библиотеки Иркутского университета (здесь рассматриваются другие рукописи, подаренные библиотеке Г. Ф. Кунгуровым, см. Боннер А. Г. Бесценные сокровища. Иркутск, 1979, - С. 11, 50). Об отсутствии «Якутского сборника» в фондах библиотеки Иркутского университета сообщила автору этой статьи и научный сотрудник библиотеки Н. Д. Игумнова (письмо от 28 октября 1991 г.).

    41. Хотя и эта публикация с текстологической точки зрения не является безукоризненной (см.: Шаганов В. Н. Указ. изд - С. V, прим. Э. К. Пекарского; Кунгуров Г. Ф. Указ. работа С. 108-110), вмешательство публикатора здесь было в целом все же более сдержанным, чем в отдельном издании 1907 г.; по крайней мере он не стремился последовательно исправлять фактические ошибки В. Н. Шаганова.
    42. Шаганов В. Н. Указ. изд. С. 1.
    43. См.: Восточное обозрение. 1905. 24 ноября. № 259.
    44. См.: Шаганов В. Н. Указ. изд. С.8.
    45. Также см., напр.: Грабовьский П. Зибрання творив. Т. 3. С. 322- 323; Его же. Вибрани твори: У 2 т. Киев. 1985. Т. 2. С. 307; Панченко В. Е. Поет революционного гарту. Киев, 1989. С.24.
    46. См.: Демченко А. А. Н. Г. Чернышевский. М., 1989. Т. 3. С. 123.
    /Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы. Сборник научных трудов. Вып. 12. Саратов. 1997. С. 85-94./

                                             ДАСЬЛЕДЧЫК  НАРОДАЎ  ПОЎНАЧЫ
    Дзіцячыя і юнацкія гады Эдуарда Пякарскага прайшлі ў Мазыры і ў Барбарове, дзе жыў яго дзед Рамуальд Пякарскі, упраўляючы маёнтка памешчыка Горвата. Эдуард вучыўся ў Мазырскай гімназіі. У 1873 г. яе рэарганізавалі ў прагімназію, замест васьмі клясаў стала шэсьць. Каб атрымаць сярэднюю адукацыю, Эдуард вымушаны быў пакінуць Мазыр. Вучыўся ў Мінскай, Таганроскай, Чарнігаўскай гімназіях, дзе пазнаёміўся з рэвалюцыйнай літаратурай. Ён распаўсюджваў творы Чарнышэўскага, Пісарава, народніцкую газэту “Вперед”.
    Затым Э. Пякарскі вучыўся ў Харкаўскім вэтэрынарным інстытуце, хутка ўвайшоў у атмасфэру грамадзкіх інтарэсаў, якімі жыла перадавая моладзь. Ён стаў удзельнікам студэнцкіх сходак, дзе абмяркоўваліся шляхі зьвяржэньня царскага самаўладзтва, узначальваў дэманстрацыі пратэсту супраць самадзяржаўя. Далейшы лёс юнака склаўся так, што ён быў вымушаны пакінуць вучобу і перайсьці на нелегальнае становішча...
    А потым — астрогі, этапы, высылкі... Э. Пякарскі сябраваў з такімі вядомымі людзьмі, як пісьменьнік У. Караленка, прафэсійны рэвалюцыянэр П. Аляксееў. Калі Аляксеева забілі, Пякарскі дапамог раскрыць злачынства. У Якуціі, куды Э. Пякарскі быў высланы ў канцы XIX ст. на 25 гадоў, ён самастойна вывучыў якуцкую мову, запісваў лексыку, песьні, прыказкі, прымаўкі і іншыя фальклёрныя творы гэтага самабытнага народа.
    Тут, у Якуціі, Э. Пякарскі зьдзейсьніў сапраўдны навуковы подзьвіг, стварыўшы ў надзвычай складаных умовах першы ў гісторыі слоўнік якуцкай мовы з апісаньнем побыту, вераваньняў, культуры гэтага паўночнага народа, напісаў шэраг фундамэнтальных прац пра духоўную і матэрыяльную культуру народаў Поўначы. За гэтыя працы дасьледчык быў узнагароджаны залатымі мэдалямі Расійскай акадэміі навук і Рускага геаграфічнага таварыства, імя яго набыло сусьветную вядомасьць.
    Працамі Пякарскага зацікавіліся вядомыя цюрколягі краіны, з ім у ссылцы трымалі перапіску вучоныя Пецярбурга, Парыжа, Варшавы, Стамбула. У пачатку XX ст. улады даручылі Э. Пякарскаму ўзначаліць экспэдыцыю па дасьледаваньні духоўнай культуры і мовы эвенкаў. Адзін з заснавальнікаў якуцкай літаратуры А. Е. Кулакоўскі пісаў Э. К. Пякарскаму: “У нас не было літаратуры, ваш слоўнік павінен паслужыць падмуркам для яе стварэньня. Вы сапраўды заслугоўваеце імя “бацькі якуцкай літаратуры”. Без вас не знайшлося б асобы, у якой хапіла б дзёрзкасьці прыняць на сябе такую каласальную працу, як ваш слоўнік...”
    У 1906 г. па хадайніцтве Расійскай акадэміі навук Э. К. Пякарскі пераехаў у Пецярбург. За 45 гадоў навуковай дзейнасьці ён стварыў цэлую энцыкляпэдыю жыцьця народаў Поўначы. Сабраны і адпрацаваны матэрыял уяўляе сабою, як пісаў усходазнаўца В. Радлаў, “карціну разумовага жыцьця народа, закінутага лёсам на далёкую поўнач Азіі”.
    Э. К. Пякарскі быў ганаровым членам Акадэміі навук СССР.
    Памёр Э. К. Пякарскі 29 чэрвеня 1934 г. Нэкралёг зьмясьцілі ўсе цэнтральныя газэты Савецкага Саюза, навуковыя часопісы Вэнгрыі, Польшчы. Урад Якуціі ўшанаваў памяць вучонага ўстанаўленьнем дзьвюх стыпэндый яго імя.
    В. Шур.
    /Памяць. Гісторыка-дакументальная хроніка Мазырскага раёну. Мінск. 1997. С. 84-85./




    Do znaczących postaci związanych z badaniami etnograficznymi i językoznawczymi na Syberii naieży Edward Piekarski, zaliczany do grona najwybitniejszych jakutologów. Postać to szczególnie znana w światowej orientalistyce i mało kto wie, że pochodził on z terenów dzisiejszej Białorusi. Kontynuując cykl wywiadów z przyjacielem „Magazynu Polskiego”, dr Antonim Kuczyńskim, etnologiem, Kierownikiem Ośrodka Badań Wschodnich Uniwersytetu Wrocławskiego chcemy przybliżyć tę postać naszym rodakom.
    E. Skrobocki: Dziękuję za przyjęcie propozycji podzielenia się z naszymi Czytelnikami opowieścią o Edwardzie Piekarskim, o którym do dzisiaj w odleglej Jakucji mówi się z wielkim szacunkiem. Przed dziesięcioma laty przebywając przez kilkuletni czas w tym kraju miałem sposobność przekonać się o tym i wiem, że na kartach jakuckiej historii postać ta wymieniana jest często jeszcze dzisiaj.
    A. Kuczyński: Tak jest faktycznie. Myślę też, że jeszcze przez lat wiele, a można nawet zaryzykować stwierdzenie, że już na stałe postać naszego rodaka urodzonego na Białorusi związana jest z historią i kulturą narodu jakuckiego.
    E. S.: A jaki to szczególny powód składa się na ten fakt?
    A. K.: Edward Piekarski należy do grona wybitnych jakutologów, jest autorem wielu prac o kulturze Jakutów, i to co najważniejsze w tych osiągnięciach to przygotowany przez niego monumentalny słownik jeżyka jakuckiego.
    E. S.: A jak to się suito, te ten zapomniany u nas dzisiaj rodak wszedł do annałów światowej orientahstytd. Jaka była jego droga do takiej sławy?
    A. K.: Może podam na wstępie trochę informacji życiorysowych. Urodził się on w dniu 25 października 1858 r. w Piotrowiczach, w gminie Smiłowicze. Był to ówczesny powiat ihumeński w Ziemi Mińskiej. Pochodził ze zubożałej szlachty polskiej. Ojciec jego Karol był zarządcą w jednym z tamtejszych majątków. Na tej ziemi wyrastał nasz późniejszy badacz kultury Jakutów. Od młodości chłonął bogactwo miejscowego folkloru, często wędrował z ojcem po okolicznych wsiach oglądając zapewne miejscowe zwyczaje i obyczaje. Myślę, że te doświadczenia młodzieńcze związane z obcowaniem z kulturą wiejską, złożyły się na to, że po latach gdy znalazł się. na zesłaniu w odległej Jakucji wyzwoliły w nim chęć poznania i opisania kultury mieszkańców tej ziemi To zapewne w domu Piekarskich, często snuto różne opowieści, opowiadano miejscowe legendy i historie z dawnych czasów. Młody Edward chłonął je z uwagą i przejęciem, obserwował wiejskie wesela i pogrzeby, różne zwyczaje i obyczaje związane ze świętami dorocznymi. Dodajmy tu przy sposobności, że jego młodość kształtowała się także w atmosferze patriotycznych wzorców, bowiem były to czasy po powstaniu styczniowym i zapewne nie raz słyszał w swym domu o zesłańcach na Sybir, o pobycie tam, gdzieś na obcej ziemi, o powrotach ze słańców, którzy przynosili na rodzinną ziemię opowieści z dalekich sybirskich stron. Nieobce więc mu były polskie tragedie narodowe.
    Gdy skończył się okres domowej edukacji, na którą niemały wpływ posiadał jego dziadek Romuald Piekarski, E. Piekarski rozpoczął naukę w gimnazjum. Wiadomo, że kształcił się w Mińsku, Mozyrzu, Czernihowie, Taganrogu, a od 1877 roku w Instytucie Weterynaryjnym w Charkowie. Lata spędzone w szkole były dla niego niezwykle owocne, zarówno w dziedzinie zdobywania wiedzy przewidzianej programem, jak też i pewnych doświadczeń społecznych. Tam zetknął się z różnymi przejawami życia politycznego i społeczno-oświatowego, był uczestnikiem tajnych stowarzyszeń o wyraźnie anty carskim charakterze. W niespełna rok po rozpoczęciu nauki w Charkowie, wybuchły tam rozruchy studenckie (1878), w których E. Piekarski brał aktywny udział. Został wówczas usunięty ze studiów i skazany w trybie administracyjnym na osiedlenie w gubernii archangielskiej. Wymknął się wówczas policji i stał się aktywnym siewcą buntu przeciwko carskiemu samodzierżawiu. Wiadomo, że od 1878 r. był członkiem stowarzyszenia „Ziemia i Wola”. Aresztowania, rewizje, szpiegowanie były wówczas na porządku dziennym, a niepokorni skazywani byli na zesłanie. By uniknąć tego losu E. Piekarski został skierowany przez organizację do guberni tambowskiej. Pracował tam jako pisarz gminy pod zmienionym nazwiskiem. Nie zaniedbywał rzecz jasna pracy politycznej. Był propagatorem wolności miejscowych chłopów, kolportował zakazane pisma i odezwy. Gdy działalność ta została zdekonspirowana znowu wymknął się policji. Mieszkał przez pewien czas w Tambowie, a potem w Moskwie. Miał rzadki dar słowa, niezmiernie przydamy w pracy politycznej i łatwość nawiązywania kontaktów. Był wiec ważnym ogniwem w ramach działalności partyjnej. Wreszcie stało się. W grudniu 1879 roku został aresztowany w jednym z domów studenckich pod Moskwą. Prawie przez dwa lata przesiedział w moskiewskim więzieniu Butyrki, poddawany uciążliwemu śledztwu.
    E. S.: Można więc powiedzieć, że owo aresztowanie, było początkiem zesłańczej drogi do Jakucji i stało się szczęśliwym zbiegiem okoliczności dla światowej jakutologii, w której do dni naszych postać E. Piekarskiego stoi na czołowym miejscu.
    A. K.: Tak było w istocie. Zanim jednak E. Piekarski wymszył na zesłańczy szlak przesiedział prawie dwa lata w więzieniu, a wiadomo ochrana carska nie szczędziła więźniom przykrych doświadczeń, by wydobyć z nich jak najwięcej szczegółów związanych z działalnością przeciw władzy. Więzienne śledztwa załamywały jednych, drugich umacniały, czyniąc z nich czasem jeszcze aktywniejszych, bojowników o narodową sprawę. Wiadomo, że Edward Piekarski klucząc w swoich zeznaniach nikomu nie zaszkodził ze współtowarzyszy. Sobie jednak nie pomógł. Ostatecznie zarzucono mu udział w nielegalnej organizacji o charakterze politycznym, działalność propagandową i pozostawanie w przestępczym związku z zabójcami prowokatora, który przeniknął do organizacji. Skazano go 12 stycznia 1881 roku na 15 łat katorgi, pozbawiając przy tym wszelkich praw obywatelskich. Miał wówczas 23 lata, i skołatane już mocno zdrowie. W ostateczności ze względu na ten fakt wyrok sądu został zmieniony. Złagodzenie polegało na orzeczeniu bezterminowego zesłania do miejsc leżącej w najodleglejszych rejonach Syberii. Miejscem tym okazała się właśnie Jakucja.
    E. S.: Można sobie wyobrazić jak uciążliwa była to droga na zesłanie. Wszakże wiele mówi się w literaturze na temat etapowych syberyjskich marszów, od więzienia do więzienia. A wiadomo, że drogę którą miał Edward Piekarski do pokonania oblicza się ponad 7 tys. kilometrów.
    A. K.: Zesłańcze marsze na Syberię to faktycznie „droga przez mękę”. Odbywała się ona w uciążliwych warunkach, nierzadko pieszo. Niektórzy więźniowie szli okuci w kajdany, które na noc na tzw. etapowych punktach były im zdejmowane. Nąetacie każdego z etapowych punktów, odległych od siebie o dzień marszu był zawsze kowal, który rozkuwał więźniów, a potem rano zakładał im ponownie kajdany na nogi. Nieraz ów etapowy marsz odbywał się powolnym pieszym rytmem ludzi wolnych od kajdan. Wiele na ten temat zachowało się zesłańczych relacji. Wiele powstało pieśni, smutnych i tęsknych. Wiemy, ze na granicy Europy i Azji, która przebiega przez skaliste szczyty Uralu, stoi wielki granitowy słup, z przytwierdzonymi .doń napisami: od strony zachodniej z napisem „Europa” od strony wschodniej zaś „Azja”. Przekraczanie szczytów górskich ma coś w sobie z romantycznej poetyki, a jeśli do tego dodamy jeszcze fakt, że ów obelisk na Uralu był granicą kontynentów, za którym od strony wschodniej rozpościerała się zesłańcza Syberia, nie należy dziwić się, że przekraczaniu tej granicy towarzyszyły różnorakie zesłańcze rozterki. Slup ten często w zesłańczej literaturze jawi się jako „pomnik łez”. To właśnie pod tym słupem zesłańcy żegnali się ze znanymi sobie rejonami ziem ojczystych i szli w sybirską otchłań, dla nich ziemia ta stawała się dostojewskim „domem niewoli”, z którego często nie było już możliwości powrotu. Przeżycia towarzyszące owym pożegnaniom bywały tak wielkie, że trudno to wysłowić. Często w opisie tych wrażeń było wiele rozterki, wzruszeń, przejawiało się przeżywanie nieszczęścia, wyzwalającego wyobraźnię pozwalającą lecieć ku ziemiom nieznanym i nieznanemu losowi. Jest to temat niezmiernie ciekawy sytuujący w zagadnieniu badawczym „góry jako granicy”, którym chciałbym zająć się kiedyś w moich studiach nad postawą zesłańców wobec ich losów.
    Po tej nieco przydługiej refleksji, powróćmy jednak na zesłańczy szlak E. Piekarskiego. Wiemy, że wyruszył nań z moskiewskiego więzienia wyszniewołockiego, gdzie kompletowano grupy skazańców przed odprawieniem ich na Syberię. Do odległej Jakucji przybył on 8 listopada 1881 r. mając za sobą udrękę etapowych wędrówek, podczas których nie raz jeden był świadkiem bezprawia, szykanowania więźniów, okradania ich przez konwojentów, bicia i zniewalania. Takie były przecież realia tej . drogi, nic przeto dziwnego że etapowe marsze pozostawały w pamięci zesłańców na długie lata. Często bowiem były one po wielekroć cięższe od faktycznego życia na zesłaniu.
    E.S.: No właśnie. A jak wiodło się E. Piekarskiemu na terenie Jakucji. Widocznie nie najgorzej skoro mial tam możliwość prowadzenia swoich studiów etnograficznych?
    A. K.: Nie wiele dzisiaj wiemy na ten temat. Po przybyciu tam osiadł w jakuckiej osadzie na terenie Buturuskiego rejonu - obecnie nazywa się on rejonem Tattińskim. Z czasem otrzymał przydział ziemi i zajmował się tam rolnictwem, mieszkając w zbudowanej własnoręcznie chacie. Do pomocy miał Jakutkę, która ułatwiała mu nawiązanie bliższych kontaktów z jej rodakami. W owym czasie Jakucja była terenem zsyłek, na którym mieszkało wielu niepokornych wobec carskiej władzy. Utrzymywali oni kontakty między sobą, wspomagali się wzajemnie, ułatwiali przystosowanie do nowego życia zesłańcom świeżo tam przybyłym. Z pomocy korzystał także E. Piekarski. Takie wzajemne wspieranie się w niedoli było ważnym czynnikiem łagodzącym przykre doznania jakie spadły na zesłańców w nowym dla nich otoczeniu. Wprawdzie zesłańczy status stawiał tę społeczność poza prawem, jednak wiadomo, iż dostrzegając bezprawie miejscowej administracji występowali oni często przeciw tym praktykom, pisząc protesty do władz wyższego szczebla, nie wyłączając urzędów centralnych zlokalizowanych w stolicy. Bywało, że te apele - protesty powodowały przyjazd specjalnych komisji, które stwierdzały faktyczność łamania praw przez administrację. Generalnie stwierdzić trzeba, że zesłańcy nie występowali tylko w obronie interesów, często brali też w obronę biedny jakucki lud, który ciemiężony był przez, różne kategorie czy no wników carskich. Takie opowiadanie się za prawami tubylców zjednywało zesłańcom ich sympatię, pomagało w dostosowaniu się do życia, przyśpieszało adaptację do środowiska społecznego i geograficznego.

    Trzeba bowiem pamiętać, że życia w syberyjskiej tajdze trzeba było się uczyć, nieznajomość leśnych dróg, przepraw rzecznych, mokradeł i trzęsawisk była bardzo niebezpieczna dla nowych przybyszów. Przeto uczyli się oni życia w tych ekstremalnych warunkach od Jakutów, którzy przyznać należy dzielnie wspomagali zesłańców w tym zakresie. W wielu opisach z zesłania do Jakucji odnaleźć można stwierdzenia, iż to właśnie dzięki tubylczej ludności łagodniały przeżycia pierwszych tygodni dostosowywania się zesłańców do nowych dla nich warunków. Jakuci użyczali schronienia zesłańcom w swoich domostwach, dostarczali im pożywienia, odzieży, uczyli polowania na zwierzęta futerkowe, wskazywali obfite rejony łowieckie, zapoznawali z przyrodą Jakucji dającą poczucie bezpieczeństwa i schronienie. To były ważne dla zesłańców kontakty, za które odwzajemniali się Jakutom biorąc ich w obronę przed bezprawiem miejscowej administracji. Wiadomo, że w roku 1886, a więc 5 lat po przybyciu do Jakucji Edward Piekarski podpisał zbiorowy protest zesłańców tam osiadłych, w którym oskarżali oni miejscowe władze o łamanie praw.
    Lata zesłańczej niewoli wypełniane początkowo pracą na roli obfitowały także w poznawanie miejscowych zwyczajów i obyczajów, geografii, historii i kulturze ziemi na której przyszło wieść nowe życie E. Piekarskiemu. Mimo różnych prac i obowiązków znajdował on czas na dokształcanie, interesując się coraz bardziej etnografią i językiem Jakutów. Często przesiadywał w ich domostwach słuchając opowieści i legend, był świadkiem obrzędów szamańskich oraz różnych zwyczajów i obyczajów. Zdawał sobie przy tym sprawę z bogactwa jakuckiego folkloru i niedostatków jakie istniały na niwie badawczej tych problemów. Podjął się więc rzeczy wielkiej i wzniosłej mającej doprowadzić do opisania wielu aspektów jaku c k i ej kultury. Kierował nim w tym przedsięwzięciu sentyment do Jakutów, których historię i byt poznawał w bezpośrednim obcowaniu z nimi.
    E. S.: Czy w działaniach tych ujawniła się w owym czasie jakaś pomoc Rosjan w tych trudnych wszakże pracach badawczych rozpoczętych przez E. Piekarskie-go. Dotyczyły one nie tylko spraw związanych ze słownikiem jakuckim lecz także-z etnografią i historią tego narodu, z jego folklorem i religią. Nie mając wsparcia materialnego i administracyjnego przywoleniaprowadzenie takich badań byłoby niezmiernie trudne, a w wielu przypadkach nawet nie do zrealizowania?
    A. K.: To ważne pytanie. W rzeczy samej tak było w istocie. Zapał Edwarda Piekarskiego do poznawania najogólniej mówiąc jakuckiej kultury został dostrzeżony przez tzw. czynniki rządowe, czyli przedstawicieli miejscowej administracji. Rosji bowiem już wówczas zależało na bliższym poznaniu realiów kulturowych rozległych syberyjskich przestrzeni zamieszkiwanych przez tubylcze ludy, a także warunków przyrodniczych tam panujących. Często wiec wspierano indywidualnie eksploracje kulturowo-geograficzne podejmowane przez zesłańców. To długa i ciekawa historia związana z badaniami Syberii przez zesłańców, a w sporej liczbie przez naszych rodaków. Taką zesłańcza metrykę posiadają osiągnięcia badawcze Jana Czerskiego na terenie północnej Jakucji, Aleksandra Czekanowskiego, Benedykta Dybowskiego, Wiktora Godlewskiego, Adolfa Januszkiewicza czy Wacława Sieroszewskiego. Poznanie Jakucji przez Polaków i mieszkających tam tubylczych ludów to temat niezmiernie ciekawy. Oprócz prezentowanego tu Edwarda Piekarskiego, w gronie obserwatorów i badaczy kultury jakuckiej jest wielu Polaków. Dla przypomnienia podam nazwiska najważniejszych z nich: Wacław Sieroszewski - autor monumentalnej pracy poświęconej etnografii Jakutów, Mikołaj Witaszewski, badacz zwyczajowego prawa Jakutów, Adam Szymański, zajmujący się folklorem jakuckim, Sergiusz Jastrzębski, także badacz baśni i legend jakuckich. Feliks Kon i inni. Mamy w polskiej literaturze trochę opracowań z tej dziedziny, jednak bez pomocy badaczy rosyjskich i jakuckich temat ten nigdy nie zostanie przedstawiony w szerokim spektrum Potrzeba nam dostępu do archiwów rosyjskich i jakuckich. Tylko wówczas można będzie napisać pełną monografię na temat wkładu Polaków w badania Jakucji i kultury zamieszkujących ją ludów.


    Z moich osobistych kontaktów z badaczami z terenu Rosji i Jakucji wynika, że są tacy ludzie, którzy Polakami mogliby współpracować w tym zakresie. Ale same chęci nie wystarczą. Potrzebne są pieniądze, a póki co nauka polska fetyszyzuje zagadnienie związane z problematyką zachodnioeuropejską, procesami transformacji ustrojowych w Polsce, badaniem uwarunkowań społecznych i ekonomicznych wejścia Polski do Wspólnoty Europejskiej itp. Oczywiście są to sprawy ważne i należy się nimi zajmować. Ale uważam, że nie należy też zaniedbywać zagadnień związanych z naszą obecnością na Syberii, w łonie wielkiej Rosji. Kiedyś przed lały badanie tych problemów było indoktrynalnie zakazane, nie było dostępu do archiwów, zespołów bibliotecznych, kolekcji muzealnych. A dzisiaj gdy stało się możliwe, gdy mamy na Syberii uczonych z polskimi korzeniami chcącymi nas wspomagać w tych badaniach, to okazuje się, że brak na to pieniędzy. Paradoks..., a jakże przykry. Brak pieniędzy na ich przyjazdy do kraju, brak stypendiów i innych funduszy na wyjazdy polskich historyków na Syberię. Odciąga się powstanie polskiego konsulatu w Irkucku, zaniedbuje się naszych rodaków mieszkających na Syberii!
    E. S.: Podzielam Pański pogląd, ale powróćmy jednak do głównego nurtu naszej rozmowy toczącej się wokół postaci Edwarda Piekarskiego.
    A. K.: Wspominałem poprzednio, że w czasach pobytu E. Piekarskiego na zesłaniu władze rosyjskie były zainteresowane bliższym poznaniem ziem, które rozciągały się na wschód od Uralu. W grupie znajdujących się tam zesłańców - zarówno polskich jak i rosyjskich znajdowało się wielu światłych ludzi. To był kapitał intelektualny, który z powodzeniem wykorzystany został przez Rosję dla dobra syberyjskiej krainy. Już po pięciu latach pobytu na zesłaniu (1886) pracami Edwarda Piekarskiego zainteresowało się Rosyjskie Towarzystwo Geograficzne, a Jakucki Komitet Statystyczny udzielał mu rekomendacji na kontynuowanie prac badawczych. Powstały projekty wydania słownika jakucko-rosyjskiego i już w 1889 r. pierwsza jego wersja była gotowa. Druk odwlekał się jednak ze względu na brak pieniędzy. Eksploracje przez naszego rodaka zaczęły jednak zataczać coraz szerszą problematykę kulturową.
    W latach 1894-1896, zaproponowano mu udział w ekspedycji badawczej na terenie Jakucji. Wiadomo, że kierował w niej zespół z Rosjaninem T. J. Majnowem całością spraw organizacyjnych, a ponadto prowadził zespół badawczy zajmujący się zagadnieniami wchodzącymi w zakres kultury duchowej i języka Jakutów. Od roku 1895 zmieniono mu status zesłańca, co polegało na możliwości wyboru miejsca zamieszkania, z pominięciem miast guberniahiych i stolicy. Z możliwości tej nie skorzystał jednak. Pozostał w Jakucji by kontynuować rozpoczęte badania. Od 1900 roku mieszkał jednak w Jakucku, gdzie pobierał wynagrodzenie państwowe w sumie 50 rubli miesięcznie jako pracownik zarządu okręgu. Wcześniej zaś był mu wypłacany zasiłek miesięczny od 6 do rubli, co było powszechnie praktykowane wobec zesłańców politycznych. Okres pobytu E. Piekarskiego w Jakucku to już nie tylko żmudne naukowe badania, ale także praktyczne wykorzystywanie przez niego wiedzy o życiu ludności tubylczej, jej zwyczajach i obyczajach. Konsultował on w owym czasie rządowy projekt o prawach tubylców, uczestniczył w przygotowywaniu zasad podziału ziemi wśród Jakutów i był współautorem ustaleń wykonawczych w rym zakresie.
    W 1903 roku wyruszył ponownie na wyprawę badawczą, kierowaną przez Rosjanina W. E. Popowa podczas której gromadził eksponaty etnograficzne dla muzeum w Petersburgu oraz zajmował się etnografią Ewenków. Korzystał już wówczas z referencji Akademii Nauk jej sekretarza naukowego orientalisty W. W. Radłowa, chociaż faktycznie nadal był zesłańcem. Z funduszy Akademii począwszy od roku 1904 pobierał zasiłek pieniężny w rocznym wymiarze 500 rubli. Mieszkając w Jakucku porządkował zebrane w terenie materiały dotyczące, języka Jakutów, ich folkloru, etnografii i historii. Miał dostęp do specjalistycznej literatury, opracowywał nadal swój słownik, którego pierwsza wersja wydrukowana w 1899 roku uległa wielokrotnemu poszerzeniu. Jego autorstwa był też opracowany na zlecenie Jakuckiego Komitetu Statystycznego przegląd życia społecznego i gospodarczego w Jakucji w latach 1892-1902. Był postacią szeroko znaną poza Jakucją, pracując już wtedy na zlecenie Akademii Nauk w Petersburgu.
    E. S.: To zapewne wpłynęło im to, ii w 1905 roku dzięki staraniom idącym właśnie ze stolicy opuścił on Jakuck?
    A. K.: Ta zmiana zamieszkania wpłynęła dodatnio na pozycję E. Piekarskiego w rosyjskim środowisku naukowym. Uznawała bowiem jego nie kwestionowanąpozycję jako badacza jakuckiej kultury i stwarzała możliwość kontynuacji prac badawczych. W Jakucku pozostawiał ludzi mu życzliwych, jadąc do Petersburga zdawał sobie sprawę z tego, że będzie to dla niego nowe środowisko, w którym czekała go praca mająca potwierdzić wielką znajomość jakuck ich problemów. Przystał jednak na zmianę zamieszkania, zwłaszcza, że starania w tym zakresie czynione były przez Akademię Nauk. Po przyjeździe do miasta nad Newą został zatrudniony w dziale etnograficznym Muzeum im. Aleksandra, a potem (od 191l r.) w Muzeum Antropologii i Etnografii Akademii Nauk. W mieście tym mieszkał aż do śmierci. Zmarł w dniu 27 czerwca 1934 roku, mając 76 lat, z czego 24 spędził na terenie Jakucji.
    Pobyt E. Piekarskiego w Petersburgu należał do najbardziej twórczego okresu jego życia. Tam powstały jego wielkie dzieła, do których należy między innymi poszerzona trzy tomowa wersja słownika języka jakuckiego. Jego autorstwa1 jest także oryginalna antologia jakuckiej twórczości ludowej i wiele innych opracowań stawiających go na piedestale nauki światowej w dziedzinie jakutologii. Z dzieł tych do dzisiaj czerpią wszyscy, którzy zajmują się problematyką jakuckiej kultury. Nauka rosyjska a potem radziecka nie szczędziła mu także dowodów uznania. Był po dwakroć odznaczony złotymi medalami nadanymi przez Akademię Nauk i Rosyjskie Towarzystwo Geograficzne (w 1907 i 1911 r.). Pełnił przez wiele lat godność sekretarza naukowego sekcji etnograficznej Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego oraz był redaktorem naczelnym pisma tej sekcji „Źywaja Starina”. Już w czasach władzy radziecki oj Akademia Nauk nadała mu w 1927 roku godność członka korespondenta, a w 1931 roku został przyjęty w poczet członków honorowych tej najważniejszej w ZSRR instytucji naukowej. Prace jego doczekały się wielu pożytywnych recenzji i zawsze uznawany był za autora najbardziej kompetentnego w sprawach jakuckiej kultury. Żywą puimęó o nim zachowali także sami Jakuci, dla których jest on postacią szczególnie bliską. To właśnie dzięki jego studiom kultura jakucka zyskała wielowymiarowe oświetlenie, jej niezmiernie bogate oblicze dzięki pracom E. Piekarskiego przeniknęło do światowej nauki, która do dni naszych czerpie z nich jak z nieprzebranego źródła wiedzy.
    E. S.: A jakie były bezpośrednie związki Edwarda Piekarskiego z nauką polską? Wydawać by się mogło z tego co usłyszałem od Pana, że E. Piekarski, to uczony rosyjski. Przyznam się, że pogłos raki rozlegał się często wczasach władzy radzieckiej w Rosji. Czy są jakieś przesłanki by zaliczać go w poczet właśnie polskich uczonych?
    A. K.: To dobrze, że pyta Pan o to! Wrócę może na chwilę do osobistych wspomnień. W okresie studiów słuchałem wykładów z antropologii fizycznej znakomitego polskiego uczonego Profesora Jana Czekanowskiego. Pracował on przez pewien czas w Petersburgu i często rozmawiał; z Edwardem Piekarskim. Były to nie tylko kontakty naukowe ale wręcz przyjacielskie rozmowy, prowadzone zawsze po polsku. Z relacji tej wynika, że E. Piekarski czuł się Polakiem, a jego związki z nauką rosyjską miały charakter instytucjonalny. Wiedział on bowiem, że w kraju nad Wisłą, pozostającym pod zaborami nie miałby możliwości kontynuowania swoich żmudnych badań. Pamiętam, iż wspomniany już J. Czekanowski z wielką godnością mówił o tęsknocie Edwarda Piekarskiego do polskości, wedle słówi mojego rozmówcy czytał on polskie książki - zwłaszcza klasyków - polskie gazety i interesował się żywo sprawami polskimi.


    To samo z okresu znacznie późniejszego potwierdził znakomity polski orientalista Władysław Kotwicz, pracujący też przez pewien czas w Petersburgu. Wedle jego opinii, gdy Polska odzyskała niepodległość E. Piekarski rozważał nawet możliwość powrotu do Ojczyzny. Jednak przed podjęciem decyzji wstrzymywał go druk monumentalnego słownika, dzieła jego życia. Chcąc jednak wejść w ściślejsze związki z odrodzoną nauką polską drukował część swoich prac w „Roczniku Orientalistycznym”, wyznając jego redaktorowi, którym był W. Kotwicz, iż cieszy z tego faktu, bowiem wydaje się mu, że myśli jego brzmią lepiej w mowie ojczystej!
    W tymże samym piśmie ukazało się wspomnienie pośmiertne o E. Piekarskim, w którym sprawa jego przynależności do nauki polskiej została obiektywnie przedstawiona. Dzisiaj po latach gdy mówię o tym wspominając tego znakomitego badacza jakuckiej kultury nie wiem czy zachował się jego grób na cmentarzu petersburskim. Jeśli więc to co powiedziałem dotrze do Polaków meszkających w Sankt Petersburgu niech będzie swoistym nakazem odszukania mogiły Edwarda Piekarskiego i sprawowanie opieki nad nią, To co zaś dedykuję Związkowi Polaków na Białorusi, to rozważenie możliwości uczczenia pamięci naszego rodaka, poprzez ufundowanie tablicy pamiątkowej w miejscu jego urodzenia. To przecież tak nie wiele.., ale jakże dużo!
    E. S.: Dziękuję za tę wspaniałą sugestię. To ważne dla nas by tutaj na ziemi, na której urodził się Edward] Piekarski pozostał twardy ślad. Dziękuję też za udzielenie interesującego wywiadu.
    Rozmawiał
    Eugeniusz Skrobocki
    /Magazyn Polski. Nr. 2. Grodno. 1998. S. 9-14./



    М. П. Сузько,
    загадчык аддзела культуры
    Мазырскага райвыканкома
                                                       МАЗЫРШЧЫНА Ў ЛЮСТЭРКУ
                                         МЭМУАРНАЙ І ГІСТАРЫЧНАЙ  ЛІТАРАТУРЫ
                                                                    (XVII-XIX ст.ст.)
    З Мазыршчынай зьвязана імя Пякарскага Эдуарда Карлавіча — вядомага нашага беларуса, ураджэнца Меншчыны, рэвалюцыянэра, сасланага царскімі ўладамі ў 1881 г. у далёкую Якуцію, дзе ён зрабіў навуковы подзьвіг — стварыў слоўнік якуцкай мовы, выдаў тры тамы «Узораў народнай літаратуры якутаў».
    Нарадзіўся ён у фальварку Пятровічы Ігуменскага павета Мінскай губэрні 13 кастрычніка 1858 г. Дзіцячыя і юнацкія гады Эдуарда Пякарскага прайшлі ў нястачы. Рана памерла яго маці, і ён выхоўваўся ў сям’і беларускага селяніна. Як толькі Эдуард падрос, яго аддалі вучыцца ў Мазырскую гімназію. Чаму менавіта ў Мазыр трапляе Пякарскі? А справа ў тым, магчыма, што ў вёсцы Барбароў Мазырскага павета жыў яго дзед — Рамульд Пякарскі, які доўгія гады ўпраўляў панскім маёнткам Клесін.
    У Мазыры Эдуард падзарабляў сабе па жыцьцё тым, што дапамагаў рыхтавацца да запяткаў адстаючым вучням з багатых сем’яў. І ўсё ж, нягледзячы на ўсе цяжкасьці, гады, праведзеныя ў Мазыры і Барбарове, далі свой добры плён.
    У 1873 годзе Мазырскую гімназію рэарганізавалі ў прагімназію, замест васьмі клясаў у ёй стала шэсьць. Правучыўшыся з паўгода ў Мінскай гімназіі, Эдуард у пачатку 1874 г. пераехаў у Таганроскую гімназію, якую ўзначальваў былы дырэктар Мазырскай гімназіі Эдмунд Рудальфавіч Рэйтлінгер, чалавек кансэрватыўны, але даволі справядлівы і папулярны сярод вучняў. З Пякарскім у Таганрог паехаў вучыцца сын барбароўскага садоўніка Яўген Іягансан і іншыя сябры.
    На жаль, шляхі Э. К. Пякарскага больш не пралягалі праз Мазыршчыну, хоць і хацеў ён тут пабываць у 1924 годзе.
    /Краеведение – основа духовного и нравственного возрождения общества. Материалы Международной научно-практической конференции, Гомель, 10-11 декабря 1997 года. Гомель. 1998. С. 53-54./


    М. И. Бровченко,
   кандидат исторических наук,
    ЯГУ
                                            РОЛЬ ССЫЛЬНЫХ УЧЕНЫХ-ПОЛЯКОВ
                                              В ИЗУЧЕНИИ И ОПИСАНИИ ЯКУТИИ
    Якутия, занимающая огромные просторы Восточной Сибири, на рубеже XIX-XX вв. становится объектом изучения и описания для исследователей, оказавшихся волею судеб в Якутии. Несомненно, богатый природными дарами, суровый по климату, обживаемый северными народами, малознакомый миру этот край представлял собой благодатный материал для описания и изучения. В то же время отдаленная от цивилизации Якутия была избрана местом для ссылки и изгнания неугодных царскому режиму людей.
     В настоящее время тема ссылки в Якутский край представляет достаточно изученное направление в якутской истории. Актуальность возвращения к прошлой истории с новых позиций и оценок общеизвестна. В связи с расширением взаимоотношений народов, открытием искусственных завесов, появился заметный интерес не только к малоизученным или спорным проблемам, но самое главное, к людям, как личностям в истории.
    В конце XIX —начале XX вв. в Якутии побывали свыше 50 поляков. Наибольшее число их пришлось на 1895-1904 гг. Имена поляков-иссследователей — Э. К. Пекарского, В. Л. Серошевского, Н. А. Виташевского, В. Ф. Трощанского, С. В. Ястремского, А. И. Шиманского, Ф. Я. Кона, С. В. Ковалика — связаны с изучением жизни, быта, верования, языка местного населения; с описанием климата, ландшафта, растительности края. Написанные ими труды позволяют сегодня оценить их в полной мере как ученых, оставшихся в исторической памяти народов и оказавших неоценимую роль в изучении Якутии.
    Со временем в самосознании якутов все большую ценность приобретает якутско-русский словарь Э. К. Пекарского, становясь народным достоянием. Но не только словарь оставил в своем научном наследии Э. К. Пекарский. Им написаны научные статьи «Якутский род до и после прихода русских», «Оседлое и кочевое племя якуты», «Очерки быта приаянских якутов» и др. Широта кругозора, научный интерес, пытливость позволили ссыльному поляку сделать то, что стало неотъемлемой частью якутской истории. Способствовал и помогал его работе над словарем поляк С. В. Ястремский, написавший в свою очередь «Грамматику якутского языка». Национальный архив РС(Я) владеет интересными подлинными материалами по Э. К. Пекарскому. Как отмечала в сообщении И. И. Столярова, они размещены в фондах Якутского областного управления, окружного полицейского управления, статистического комитета и могут раскрыть новые неизвестные стороны процесса составления и издания словаря [* Столярова И. И. Документы ЦГА ЯАССР о составлении и издании якутско-русского словаря Э. К. Пекарского // Освободительное движение в России и якутская политическая ссылка (XIX — нач. XX вв.). — Якутск, 1990. — Ч. 2. — С. 153.]...
    Кроме этнографических работ, Серошевский обратил серьезное внимание на проблему освещения ссылки и каторги в Сибири [* Серошевский В. Ссылка и каторга в Сибири // Сибирь, ея современное состояние и ея нужды: Сб. статей под ред. И. С. Мельника. — СПб., 1908. — С. 201—233.]. Проблема политической ссылки и каторги — одна из распространенных, к которой обращались почти все ссыльные поляки. Серьезные работы написаны Э. К. Пекарским, В. Л. Серошевским, а также Н. А. Виташевским.
    Ссыльные исследователи проживали в различных округах края, что наложило отпечаток на содержание, характер работ. Это прослеживается в «Очерках быта приаянских тунгусов» Э. К. Пекарского, «Верхоянских якутах и их экономическом положении» С. В. Ковалика, «На поселении в Якутской области» Ф. Я. Кона и др.
    Все изданные труды в большей степени стали известными читателям благодаря Восточно-Сибирскому отделу Русского географического общества, который предоставлял свое издание для публикации...
    /Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 года. Якутск. 1998. С. 36-39./

    Е. И. Оконешников,
    кандидат филологических наук
    ИГИ АН РС(Я)
               ПОЧЕТНЫЙ ЧЛЕН ПОЛЬСКОГО ВОСТОКОВЕДЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА
                                    АКАДЕМИК Э. К. ПЕКАРСКИЙ (1858-1934 гг.)
    Э. К. Пекарский вошел в историю отечественной и мировой тюркологии как выдающийся организатор и исследователь этнографии, фольклора и языка народа саха. Его перу принадлежит ряд этнографических работ, частью написанных им в соавторстве с другими исследователями. К их числу относятся: Э. К. Пекарский и Г. Ф. Осмоловский «Якутский род до и после прихода русских» (1896), Э. К. Пекарский «Оседлое или кочевое племя якуты» (1908), В. Ф. Трощанский и Э. К. Пекарский «Любовь и брак у якутов» (1909), Э. К. Пекарский и В. Н. Васильев «Плащ и бубен якутского шамана» (1910), Э. К. Пекарский и В. П. Цветков «Очерки быта приаянских тунгусов» (1913), Э. К. Пекарский и Н. П. Попов «Средняя якутская свадьба» (1925), Э. К. Пекарский и Н. П. Попов «Среди якутов» (1928) и др. Этнографические статьи и публикации Э. К. Пекарского представляют собой несомненную ценность как своеобразный и добротный первоисточник.
    Как знаток материальный и духовной культуры якутов, Э. К. Пекарский Восточно-Сибирским отделением Русского географического общества был привлечен к Якутской Сибиряковской экспедиции 1894-1896 годов и вместе с И. И. Майновым разработал «Программу для исследования домашнего и семейного быта якутов».
    В 1903 году, будучи членом Нелькано-Аянской экспедиции, Э. К. Пекарский занимался изучением жизни и быта приаянских тунгусов (эвенков) и собрал этнографические коллекции для Русского музея (около 400 экспонатов).
    Несколько своих статей Э. К. Пекарский посвятил правовому положению якутов, подвергнув в них резкой критике состояние судопроизводства и земельного права в Якутской области: «Об организации суда у якутов» (1907), «Земельный вопрос у якутов» (1908), «Недостатки законопроекта в земельном самоуправлении в Сибири" (1908), «Из области имущественных прав якутов» (1910), «Материалы по якутскому обычному праву» (1925). Глубоко изучив существующие земельные отношения, он последовательно отстаивал более справедливое уравнительное распределение земли между всеми членами общества. В 1899 году, по его инициативе, в Игидейском наслеге был проведен передел среди бедняков несписочной земли, которой раньше незаконно пользовались богатеи.
    Э. К. Пекарский имеет общепризнанные заслуги в деле сбора и издания произведений якутского устного народного творчества, прежде всего его монументального жанра — олонхо. Он также известен как составитель и редактор академического издания серии «Образцы народной литературы якутов»: том I, вып. 1 (1907), вып. 2 (1908), вып. 3 (1909), вып. 4 (1910), вып. 5 (1911); том II, вып. 1 (1913), вып. 2 (1918); том III, вып. 1 (1916).
    Много сил отдавал Э. К. Пекарский редактированию научных работ своих товарищей по ссылке. Ему принадлежит редакция переведенных на русский язык «Образцов народной литературы якутов» С. В. Ястремского (1929), им подготовлены посмертные издания трудов В. Ф. Трощанского: «Эволюция «черной веры» (шаманства) у якутов» (1903), «Якуты в их домашней обстановке» (1909), «Наброски о якутах Якутского округа» (1911), «Опыт систематической программы для сбора сведений о дохристианских верованиях якутов» (1911). Под его редакцией вышел «Опыт указателя историко-этнографической литературы о якутской народности» (1924).
    Э. К. Пекарским были опубликованы многочисленные заметки, небольшие статьи, отзывы и рецензии, в которых он поднимал серьезные, порою проблемные вопросы. Так, например, в статье «Значение якутского языка в школах» (1) он ставит вопрос о введении в якутских школах обучения на родном языке и преподавании русского языка в качестве учебного предмета. В своих статьях и заметках Э. К. Пекарский выступает как активный общественный деятель, ревниво следящий за всеми значительными событиями народной жизни в Якутской области и за ее пределами.
    Вся плодотворная работа по собиранию, исследованию и редактированию этнографических, фольклорных и языковых материалов была подчинена главной цели его жизни — созданию «Словаря якутского языка», который вышел в 13 выпусках: вып. 1 (Якутск, 1899; СПб, 1907), вып. 2 (1909), вып. 3 (1912), вып. 4 (1916), вып. 5 (1917), вып. 6 (1923), вып. 7 (1925), вып. 8 (1926), вып. 9 (1927), вып. 10 (1927), вып. 11 (1928), вып. 12 (1929), вып. 13 (1930).
    «Словарь» Э. К. Пекарского содержит около 38 тысяч заглавных единиц (которые подверглись тем или иным приемам толкований их значений) и снабжен богатым иллюстративным материалом (2). В «Словаре» нашло точное и полное отражение в синхронном разрезе бесписьменное состояние языка саха конца XIX — начала XX веков.
    Э. К. Пекарский собирал слова живой разговорной речи и из письменных источников, не прибегая к словообразованию по существующим моделям. Он давал только то, что было в его источниках. Ничего случайного, ничего лишнего он не допускал. Всюду проводил строгую документацию, давал точные ссылки на источники.
    Обширные энциклопедические сведения, приводимые автором в иллюстративной части «Словаря», охватывают различные стороны хозяйственной, экономической, духовной и культурной жизни якутов того времени. Отличительной чертой иллюстративного материала, кроме этнографической содержательности, является его богатая фразеологическая насыщенность, отражавшая своеобразный колорит, сочность и выразительность обиходного языка и устного народного творчества.
    «Словарь» Э. К. Пекарского служит абсолютно надежным источником для любых филологических, этнографических и исторических изысканий. Он дает вполне достоверный материал лингвисту, историку, этнографу и фольклористу, притом в таком сконцентрированном и систематизированном виде, в каком он не представлен ни в одном другом источнике.
    Э. К. Пекарский состоял членом около 20 отечественных и зарубежных научно-исследовательских обществ и организаций. В 1928 году Польское востоковедческое общество избрало его своим почетным членом. Он при содействии В. Л. Котвича издал на польском языке несколько своих статей, в том числе «Якутские загадки», переведенные на польский язык им самим, «Якутские пословицы и поговорки», переведенные В. Л. Котвичем. Относительно качества переводов пословиц и поговорок Э. К. Пекарский высказывался так: «Должен Вам (Владиславу Людвиговичу Котвичу. — Е. О.) сказать, что в Вашем переводе мои пословицы понравились мне не в пример больше, чем в моем собственном» (3).
    В «Польском востоковедческом ежегоднике» (т. I, вып. 2 за 1916 — 18 гг.) опубликовал якутские тексты, собранные Н. Припузовым.
    Известный польский алтаист В. Л. Котвич особо подчеркивал значение «Словаря» для сравнительной алтаистики и образно назвал его подлинным «памятником выше пирамид» (monymentum acre perennius). Польский востоковед Ст. Калужинский отмечает, что обширнейший материал «Словаря» обработан «с необычайной скрупулезностью». Он особо выделяет превосходное знание Э. К. Пекарским религиозных воззрений якутов и считает, что его «Словарь» является источником, на который «ссылаются все серьезные исследователи сибирского шаманизма».
    Славный сын польского народа Э. К. Пекарский своей неутомимой целеустремленной деятельностью показал образец энтузиазма, трудолюбия, жертвенного служения науке и беспредельной преданности прогрессивной идее революционеров-народников 1870-х годов. Его имя навсегда останется в памяти благодарного народа саха.
                                                       Примечания
    1. Сибирские вести. —1906. — № 1.
    2. Подробнее о «Словаре якутского языка» Э. К. Пекарского см.: Е. И. Оконешников. Э. К. Пекарский как лексикограф. — Новосибирск: Наука, 1982. — 143 с.
    3. Архив ПФА РАН, ф. 202, оп. 2, д. 223, л. 61.
    /Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 года. Якутск. 1998. С. 40-42./

    Н. Н. Ефремов,
    кандидат филологических наук,
    ИГИ АН РС(Я)
                                    Э.К. ПЕКАРСКИЙ И ЭТНОГРАФ В.Н. ВАСИЛЬЕВ
    Э.К. Пекарский был не только выдающимся ученым-якутоведом, но и одним из талантливых организаторов якутоведческих исследований. Такая многогранная деятельность Пекарского была обусловлена его работой над составлением «Словаря якутского языка», который, как метко отметил М. К. Азадовскйй (1), является своеобразной энциклопедией быта и культуры якутского народа. Это понятно, ибо языковедческие, и особенно, лексикографические исследования тем или иным образом связаны с различными сферами человеческой деятельности, прежде всего, с особенностями его языкового мышления, быта, культуры.
   В работе над словарем приняли активное участие многие передовые представители различных народов Якутии — протоиерей Д. Д. Попов, политссыльный, этнограф, педагог В. М. Ионов, тонкие знаток языка и собирательница фольклора М. Н. Андросова-Ионова, создатель массовой (официальной) якутской письменности С. А. Новгородов, лингвист Г. В. Баишев и др. Эти и другие замечательные гуманисты, болеющие душой и сердцем за судьбы народов дальнего севера России, своими изысканиями внесли огромный вклад в дело сохранения и развития их духовной и материальной культуры. Они фактически представили одно из первых научно-исследовательских направлений, которое впоследствии легло в основу формирования якутоведческой и североведческой науки и послужило в качестве одного из базовых условий развития якутского и других народов Якутии, прежде всего их культуры.
    Эдуард Карлович, осознавая, что язык — это душа народа, проявил глубокий интерес и к знаниям смежных областей гуманитарных наук: фольклористике, истории якутского народа, и в особенности, этнографии (2). Вместе с Пекарским работали не только знатоки, специалисты языка, но и этнографы, фольклористы, историки. К числу таких людей относится известный этнограф, фольклорист, коренной якутянин В. Н. Васильев. Он был моложе Пекарского на 19 лет. Сын политического ссыльного, потомственного почетного гражданина Санкт-Петербурга и местной крестьянки из старинного рода первых ссыльных поселенцев из Москвы (Немчиновых), он вырос в дружной и трудолюбивой семье, которая постоянно помогала политическим ссыльным-народникам. Виктор Николаевич, лишившись в раннем детстве своих родителей, воспитывался вместе с младшим братом Степаном у родных своей матери — Василия и Якова Немчиновых. Сначала он учился у политических ссыльных и в церковно-приходской школе. Затем способного мальчика в Амгинской Слободе заметил епископ Мелетий и взял с собой в Якутск на учебу. Вероятно, там, в духовной семинарии, юный Васильев и познакомился с семинаристом, будущим художником Иваном Васильевичем Поповым, который тоже благодаря помощи епископа Мелетия получил возможность продолжить учебу в Якутске. Иван Попов был внуком протоиерея Дмитриана Попова, первого помощника и преданного друга Пекарского по работе над словарем. Судьба воспитанника духовной семинарии Васильева сложилась так, что он впоследствии тоже стал близким другом, единомышленником Пекарского. А И. В. Попову Васильев помог продолжить учебу в Петербурге. Он также учил в Петербурге своего земляка, художника этнографа М. М. Носова. Известно, что своему лучшему другу Васильеву И. В. Попов подарил работу «Красавица Севера», где был запечатлен образ его рано умершей любимой жены — якутки.
    Близкое знакомство Пекарского и Васильева, по всей вероятности, произошло в Петербурге, куда Пекарский в 1905 г. приехал из Якутска с целью продолжения работы по изданию своего словаря. Разрешение жить в столичном городе бывший политссыльный Э. К. Пекарский добился благодаря ходатайству В. В. Радлова по рекомендации акад. Д. А. Клеменца. Радлов, изучая тюркские языки, заинтересовался историей якутского языка, который имеет своеобразное отношение к другим тюркским и монгольским языкам. Работа Пекарского могла пролить свет на решение основных вопросов истории якутского языка. Поэтому Радлов тоже был заинтересован в издании словаря Пекарского.
    Васильев после завершения экспедиционных работ по Сибири в 1905-1906 гг. был принят на работу в Музей антропологии и этнографии им. Петра Первого, директором которого был Радлов. Он помог Радлову в качестве информанта и консультанта в написании им труда «Якутский язык в его отношении к другим тюркским языкам». И по возвращении из длительной экспедиции по Сибири в 1908 г. он по рекомендации Радлова поехал в Лейпциг для организации этнографической выставки, где, по всей видимости, была представлена якутская коллекция, собранная в основном И. В. Поповым, а также коллекции по быту и культуре других народов Сибири, собранные Васильевым.
    В 1910 г. из музея Радлова Васильев перешел в Русский музей, где, как видно из его анкетных данных, был научным работником в отделе этнографии.
    В 1905-1910 гг. Пекарский работал в Русском музее регистратором коллекций в этнографическом отделе. А в 1910 г. перешел в Музей антропологии и этнографии, сначала помощником директора, затем — младшим этнографом. В первые же годы работы в Русском музее Пекарский начал плодотворную научную деятельность по этнографии, фольклору совместно с Васильевым. В 1906 г. Васильев в верховье р. Татты приобрел у одного шамана его плащ, бубен с колотушкой, описание которых помогло ему оформить известную статью «Шаманский костюм и бубен у якутов», опубликованную в 1909 г. в «Сборнике Музея антропологии и этнографии». А через год вышел их совместный с Пекарским труд под названием «Плащ и бубен якутского шамана», который получил высокую оценку специалистов. Данный труд был написан на основе полевых материалов Васильева, в нем дается сравнительно-сопоставительный анализ шаманской атрибутики народов Сибири. По утверждению ученых, этот труд является первым удачным и строгим научным описанием атрибутики якутского шамана и его материалы помогают уяснить особенности якутского шаманства (3).
    Пекарский, убедившись, что якутское олонхо и шаманский фольклор являются основой якутского языка, уделял первостепенное внимание фольклорным текстам. Он добился публикации «Образцов народной литературы якутов» и с 1907 г. начал их выпуск. Васильев еще в 1906 г. во время посещения своей родной Амгинской Слободы записал у сказителей Ботурусского улуса четыре текста олонхо. Эти тексты Пекарский решил включить в 3-й том «Образцов» и совместно с Васильевым начал редакторскую работу над ними. Васильев в своих записях стремился максимально точно зафиксировать индивидуальные речевые и исполнительские особенности сказителя, поэтому его тексты представляли собой, прежде всего, образцы устной речи. А Пекарского как лексикографа, интересовали, в первую очередь языковые единицы и явления. Но как тонкий знаток якутского языка Васильев доказал, что языковые и речевые явления в якутском языке строго не различаются, о чем можно удостовериться хотя бы и из того факта, что Пекарский, редактируя записи Васильева, все поправки и исправления всегда согласовывал с ним. И наверное поэтому создатель массовой письменности якутов С. А. Новгородов (4) высоко оценил синтаксис языка олонхо «Строптивый Кулун Куллустур» в записи Васильева (Петроград, 1916).
    Мировая война, а затем революционные события, преломившие ход социально-исторического развития России, изменили судьбу и деятельность многих ученых, в том числе и Васильева. С началом мировой войны был закрыт Русский музей, и Васильев в составе отрядов Союза сибирских городов ушел на фронт и находился на передовых позициях до 1916 г. Затем до 1918 г. служил на Закавказском фронте, был в турецкой Армении (т. е. в северной части территории современной Турецкой Республики). В период первой мировой войны, революционных событий, а также гражданской войны совместная деятельность Пекарского и Васильева прерывается. И только в 1924 г. из Омска Васильев пишет первое после столь долгого молчания письмо Пекарскому, которое, по его словам, «может оказаться как послание с того света» (5). В этом письме он кратко сообщает о том, чем занимался после ликвидации Закавказского фронта. Оказывается, Васильев все это время, даже в период военных действий стремился продолжить научную работу. Но бурные события того исторического времени не давали фактически никакой возможности возобновить научную деятельность. Это и последующие его письма были обращены к Пекарскому с просьбой помочь ему вернуться к научной работе. Из переписки видно, что Пекарский провел большую работу, потратил много времени и сил, чтобы выполнить эту просьбу. Получив письмо Васильева, Пекарский обратился к своим друзьям и знакомым, и Б. Э. Петри пообещал дать Васильеву кафедру якутологии в Иркутском университете. Но Васильев не захотел занять эту кафедру, а выразил желание вернуться к музейной или экспедиционной деятельности. Тогда в 1925 г. Пекарский обратился к М. К. Аммосову с просьбой включить Васильева в состав Комиссии АН СССР по изучению производительных сил Якутской АССР (КЯР). Аммосов сразу же согласился. Кроме того он пообещал рекомендовать Васильева на работу в Якутский краеведческий музей на должность директора. Васильев, получив от Пекарского это известие, просит Эдуарда Карловича сообщить программу КЯР и все, что связано с деятельностью данной комиссии. Начинается активная переписка с Пекарским. Каждый раз, получив письмо Васильева, он тотчас же выполнял просьбу своего друга.
    В конце концов Васильев осенью 1926 г. приехал с женой Антониной Николаевной и двумя сыновьями в Якутск. Но квартирная проблема, дороговизна жизни в Якутске, а также занятость обещанной должности в музее молодой выпускницей вуза из центра вынудили Васильева искать работу в Ленинграде, и через год он отправил туда свою семью. Он просил Пекарского помочь его семье отеческими советами. Во время экспедиции Васильева Пекарский оказывает материальную и моральную поддержку его семье. Все вопросы и проблемы, которые возникали в ходе подготовки экспедиции и в процессе ее работы, Васильев решал через Пекарского. Таким образом, Эдуард Карлович, несмотря на свою занятость в работе над словарем, оказывал постоянную помощь экспедиции Васильева. Вероятно, он помогал и другим товарищам, которые участвовали в работе КЯР. С 1929 г. Васильев исполнял обязанности ученого секретаря КЯР вместо освобожденного от этой должности академика П. К. Виттенбурга. Через два года он по личному заявлению (где говорит о резком ухудшении здоровья) был освобожден от этих обязанностей и перешел на работу в Арктический институт. Но и тяжело больного Васильева не покидало стремление поехать в Якутию, и в 1931 г. он решился совершить экспедиционные поездки в Нижне-Ленские районы Якутии (Булун, Казачье, Аллаиха, Мома, Абый, Верхоянск, Русское Устье, Верхне-Колымск, Средне-Колымск, Нижне-Колымск и др.) с целью изучения их в экономическом и этнографическом аспектах. Экспедиция планировалась на 3 года, т. е. с 1931 по 1933 г. Но преждевременная смерть Васильева помешала выполнению этих замыслов.
    Изучив основные стороны совместной деятельности Васильева и Пекарского, а также в целом деятельность самого Пекарского, можно прийти к следующим основным выводам:
    1. Этих двух исследователей объединяла общая цель — зафиксировать и представить в систематизированной форме основное богатство духовной и материальной культуры якутского и других народов Сибири. Для достижения этой цели они посвятили себя науке и совместной деятельностью внесли значительный вклад в развитие якутоведческой и сибироведческой науки в России.
    2. Словарь якутского языка, составленный Э. К. Пекарским, является уникальным научно-исследовательским направлением, представляющим собой надежную базу для развития различных теоретических и прикладных отраслей якутоведческой науки. И в этом плане Пекарский оставил яркий след в науке.
    3. Васильев, собрав основные этнографические коллекции по самобытным народам Сибири, Дальнего Востока, Якутии, Сахалина, Японии; Северной Монголии и северо-восточной части Средней Азии, а также написав статьи, отчеты на основе этих экспедиций, оставил богатое и надежное научное наследие. Кроме того им сделаны уникальные записи олонхо, в которых впервые в истории якутской фольклористики были запечатлены речевые, индивидуальные особенности сказителей.
                                     Из переписки Э. К. Пекарского и В. Н. Васильева
                                                         Дорогой Виктор Николаевич!
    Спешу ответить на Ваше письмо от 7 ноября, сданное Вами на почту (17) (почтовый штемпель) и полученное здесь сегодня (24). Все лица, на коих Вы справедливо негодуете за их упорное молчание, в свое время получили Ваши письма и должны сами объяснить мотивы своего поведения в отношении Вас. Что касается моего поведения, то я должен оправдаться. Не будучи в состоянии лично ходить или разъезжать для свидания с влиятельными лицами, я немедленно по получении от Вас письма передал его С. А. Золотареву с просьбой сделать соответственные шаги как в Отделе, которым заведует С. И. Руденко, так и в других местах. Самое письмо Ваше пролежало у С. И. Руденко, к которому обратился Золотарев от моего имени, около года без всякого, как оказалось, движения — за отсутствием вакансии. Так ли это — знает, конечно, сам С. И. Получив обратно Ваше письмо, я уже считал свой ответ на него запоздавшим, но в прошлом году, воспользовавшись пребыванием здесь Б. Э. Петри, просил его устроить Вас при Иркутском Университете. Для этого потребовалась моя рекомендация в виде заметки с указанием Ваших печатных работ, которая и была вручена Б. Э. После этого я получил официальное предложение от Университета, адресованное мне для передачи Вам о желательности замещения Вами кафедры якутологии в университете. Это предложение я переслал Драверту в Омск, полагая, что Вы из Омска выехали, с просьбой узнать Ваше местожительство и переслать Вам препровожденное ему предложение из Иркутска. Драверт любезно сообщил мне, что дважды наведывался к Вам, но не заставал, а потому послал бумагу Университета по почте. Из Иркутска имею сведения, что Университет находится с Вами в переписке и ведет переговоры о занятии Вами кафедры. Между тем, из Вашего письма ничего этого не видно, как если бы Вы никакого предложения не получили, и опять выражаете свое желание устроиться здесь. Таким образом, если я не отвечал, то все-таки не бездействовал и о Вашей просьбе не забывал. Может быть, моя ошибка была в том, что я думал об устройстве Вашем вообще. Вы же во что бы ни стало желаете устроиться в Ленинграде. Тут я положительно бессилен. Достаточно будет сказать, что я вот уже два года не могу добиться принятия в Музей А. И Э. такого кандидата, как И. И. Майнов. На этой почве у меня установились даже более чем холодные отношения с Л. Я. Штернбергом и В. Г. Богоразом. Чтобы не пустить Майнова в Музей, эти профессора прибегли к способам, к которым я прибегать не стану, почему и вынужден был спасовать. В то же время в Музей в самое последнее время, в отсутствие директора, приняты студенты Геогр. Института, не имеющие пока никакого научного стажа, — правда с малой нагрузкой, но это, временно, а затем они займут места полных сотрудников. Точно также и всюду трудно найти теперь какое-либо не только штатное место, но хоть какое-либо занятие. Везде нужна протекция и протекция. Я, по крайней мере, не вижу никакой возможности хлопотать даже о своем брате, который приехал в Ленинград в надежде если не славы, то добра, и который вынужден будет направить свои взоры на провинцию, хотя бы то была столь страшная когда-то Сибирь.
    Если соорганизуется Якутская экспедиция, то, конечно, Вы будете привлечены к работе, где бы Вы не находились, ибо об этом уже был разговор у меня с Майновым, который будет, вероятно, играть большую роль в одной из секций экспедиции — Человек, куда входит и этнологическая часть обследования Якутии. На эту экспедицию много рассчитывает В. В. Никифоров, находящийся теперь в Москве, но охотно бы ее покинувший в виду малого заработка и то необеспеченного. Чтобы как-нибудь не быть забытым, я бы предложил Вам написать о своем желании работать в Як. экспедиции И. И. Майнову, который, вероятно, будет со временем вербовать сотрудников. Никифоров уже это сделал. Пишите официально, чтобы Ваше предложение могло бы доложено в Совещании по организации экспедиции. Не мешало бы написать и С. Ф. Олъденбургу, как председателю Совещания. Из Ваших сказок напечатана пока только одна, которую Вы же корректировали. Если ее у Вас нет, то могу Вам выслать даже не один экземпляр в случае надобности, а относительно Словаря обратитесь с ходатайством в Издательство Российской Академии Наук, так как у меня лично первых выпусков не осталось ни одного экземпляра. Где же те, что уже были у Вас? В мин. году вышел 6-ой выпуск (буквы л, I, м, н).
    Теперь относительно Ваших знакомых. Виташевский умер в 1918 г., Ионов — в 1922 году. Майковы — в Ленинграде (Съезжинская д. 36, кв. 28), А. А. Макаренко — тоже (Инженерная 4), А. И. Иванов —в Пекине, уехал вместе с Иоффе в качестве эксперта по внутренним и внешним делам Китая, Л. Яковлев — на старом месте. Адреса остальных лиц я запросил у И. И. Майнова, к которому сегодня отправилась вдова Ионова, и завтра сообщу на сем же. А теперь пора за работу по Словарю. Заканчиваю обработку буквы У. Остается еще обработать (буквы у, х, ч, ы) четыре буквы, но они составляют почти четвертую часть всего словарного материала; (особенно велика буква х). Седьмого выпуска отпечатано 6 листов и набрано 3, всего 9. Печатание идет крайне медленно за недостатком средств.
    Ваш Э. Пекарский.
    24 ноября 1924 г.
    Адрес Федора Ефимовича Жукова: Васильевский Остров, Средний проспект, д. 17, кв. 26. Адреса остальных, в том числе В. Ф. Соловьева, мне почему-то не сообщены; ограничились тем, что я вышлю Вам собственные экземпляры, а иначе я не знаю, как удовлетворить Вашу просьбу. Что касается оттисков моих работ, то в виду ограниченности их, я просил бы указать, какие именно Вам особенно необходимы, так как полного комплекта у меня самого не найдется.
    Ваш Э. Пекарский.
    25 ноября 1924 г.
    ПФА РАН, ф. 202, оп. 2, д. 74, л. 30-32.
                                                       Дорогой, Эдуард Карлович.
    Не пишу Вам ничего об экспедиционных делах своих, о положении которых Вы узнаете из посланной мной одновременно с этим довольно пространной информации, где и обрисовывается положение дел и что сделано мной за это время. Разумеется, там я ничего не пишу о том, что работаю до ошаления. Время в пути распределяется так. Тратится от 4 до 6 час. в сутки на сон, часа 11/2 на еду, 4-7 часов на езду, а все остальное время пишешь, пишешь и пишешь, тратя немного времени из этого на расспросы; да и часть расспросов и разговоров ведешь частью дорогой, частью за едой. Материал подбирается в результате большой и разносторонний. Но, конечно, как не разрывайся, он далеко не будет полон. Более того менее полный материал можно собрать не в обстановке постоянного движения, а задерживаясь подольше на стойбищах. Надо хоть по несколько дней сидеть там и, наряду с расспросами, более внимательно и длительно присматриваться самому к окружающим обстановке и жизни. Еще лучше было бы кочевать просто вместе с каким-нибудь стойбищем, меняя время от времени тех, с кем кочуешь. Но для ведения работы таким путем надо потратить не 10 месяцев, а по меньшей мере 3-4 года. Нам, конечно, не приходится, пока что думать о такой работе, почему стараешься просто использовать возможно производительно каждую минуту, какая имеется в твоем распоряясении. Однако, при тех условиях работы, в которых приходится вести ее мне, я надеюсь, что материал у меня подберется довольно богатый, хоть и не такой толстый, как бы хотелось.
    Хотелось бы мне только знать — как относится КЯР к моим информациям, которых я послал уже не мало. Считают ли, что работа ведется мной удовлетворительно и так, как следует, или же информация не удовлетворяет, в работе видят дефекты и экспедицию мою считают неудачной. Я был бы очень благодарен. Вам, если бы Вы черкнули мне хоть несколько строк об этом. Может быть, дать кой-какие указания, если1 находите в работе моей какие-нибудь ошибки и упущения.
    Еще просьба. В своей отчетной информации я поднимаю вопрос о дополнительной поездке на Алдан, что считаю совершенно необходимым. Мотивы там указаны. Я не сомневаюсь, что Вы согласитесь со мной в этом вопросе, почему прошу всячески поддержать мое предложение в Якуткомиссию.
    Наконец, последняя просьба. Получил от жены телеграмму, что она выехала из Якутска и направляется в Питер с ребенком. Если они не застрянут у родных в Омске и приедут действительно в Ленинград, очень прошу Вас не отказать жене в своих советах и указаниях и быть ей полезным, если сможете. Может быть, она очутится без денег и тогда понадобится, чтоб выдали их за мой счет в КЯР. Я надеюсь, что до октября они перебьются, а в октябре надо будет, чтоб ей выдала комиссия руб. 150 на октябрь.
    Вот пока всё, что имел сказать Вам. Очень прошу написать мне в Якутск и, по возможности, вскоре по получении этого письма, иначе застрянет в распутице, как фотоматериал прошлой осенью. Пока же жму Вам крепко руку и желаю здоровья. Привет Елене Андреевне и всем.
    Ваш В. Васильев,
    1927., Якутск.
    ПФА РАН, ф. 202, оп. 2. д. 74, л. 27, 28.
                                                                       Примечания
   1. Пекарский Э. К. // Советская этнография. – 1934. - № 5. – С. 107.
   2. Гурвич И. С. Э. К. Пекарский как этнограф-якутовед // Э. К. Пекарский. К столетию со дня рождения. – Якутск. – 1958. – С. 19.
    3. Гурвич И. С. Указ. Соч. – С. 26.; Н. А. Алексеев. Традиционные религиозные верования якутов в 19 – начале 20 в. – Новосибирск, 1975.  С. 7.
    4. Первые шаги якутской письменности. – М., 1977. - С. 221
    5. ПФА РАН, ф. 202, оп. 2. д. 74, л. 3.
    /Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 года. Якутск. 1998. С. 43-51./

    П. А. Слепцов
    доктор филологических наук,
    ИГИ АН РС(Я)
            НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «JACUTICA» ПРОФЕССОРА СТ. КАЛУЖИНСКОГО
    Польская востоковедная школа имеет давнюю традицию, богатую трудами и именами. Среди них яркими звездами на небосклоне мирового востоковедения сияют имена «наших поляков», внесших огромный и во многом решающий вклад в якутоведение. Вацлав (Waclaw) Серошевский, Эдуард (Edward) Пекарский, Сергей (Sergiusz) Ястреммкий, Николай (Nikolaj) Виташевский... Кто ныне не знает эти славные имена?
    К сожалению, якутоведов-филологов сравнительно поздней формации наша широкая общественность знает мало. Взять, к примеру, Владислава Людвиговича Котвича, алтаиста с мировым именем, демократа и гуманиста, любимого учителя и покровителя славного сына якутского народа, создателя якутской массовой гражданской письменности и первых учебников, первого нашего талантливого лингвиста С. А. Новгородова. Наш долг, долг якутских ученых — изучить тот большой вклад, который внесли представители польского народа в якутоведение и изучение Восточной Сибири, Северо-Востока Азии в целом.
    Перед нами большой фолиант «Jаcuticа» (Рrасе jakutoznawcze) (Варшава: Изд-во Академия «Dialоg», 1995. 405 с.) — собрание трудов профессора Варшавского университета Станислава Павела Калужинского. Проф. С. Калужинский — широко известный польский алтаист, ученик выдающихся востоковедов проф. Мариана Левицкого, большого друга советских тюркологов проф. Ананиаша Зайончковского и других представителей старшего поколения польского востоковедения...
    Все лингвистические штудии проф. С. Калужинского по якутскому языкознанию дышат этимологией. И в эту область он внес наибольший вклад, выпустив серию специальных работ под общим названием «Этимологические исследования по якутскому языку», включая 13 тетрадей по многосложным основам. Кроме обширных знаний по мертвым и живым алтайским языкам этимолог должен обладать особым языковым чутьем (это было, например, у Э. К. Пекарского), даром проникновения в душу языка. Мне представляется, что у проф. С. Калужинского, что называется, с лихвой хватает и того и другого. И наши специалисты весьма высоко ценят эти работы...
    /Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 года. Якутск. 1998. С. 94./


    М. Г. Захарова
                                                 НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ О ЯКУТИИ
                                            НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ (ХVIII-ХХ ВВ.)
                                                            АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР
    В 1977 г. Институтом истории науки, просвещения и техники Польской академии наук была издана монография Витольда Армонта «Польские исследователи культуры якутов». Книга начинается с сообщений о пребывании поляков в Якутии с середины XVII в. и завершается сведениями конца XIX - начала XX в. Отдельные главы монографии посвящены наиболее известным исследователям: Адаму Шиманьскому, Вацлову Серошевскому, Эдуарду Пекарскому, Николаю Виташевскому и Сергею Ястремскому...
    /Книжная культура Якутии в ХVIII-ХХ веках. Сборник научных трудов. Новосибирск. 1998. С. 85./


    Е. Коркина.
                                                      М. Н. АНДРОСОВА-ИОНОВА
    ...Бу олоҥхону саха биллэр фольклориһа ф.н.к И. В. Пухов сүнньүнэн эмиэ итинник быһыылаахтык сыаналыыр: «Маҥнайгы сахалыы уус-уран айымньы олоҥхо матырыйаалынан уонна кини стилинэн суруллубута, хомойуох иһин, бу айымньы киэҥ ааҕааччыларга эрэ буолбакка, оннооҕор саха литературатын историктарын үлэлэригэр биирдэ да ахтылла илик. Мин биллэр олоҥхоһут Э. К. Пекарскай Саха тылын тылдьытын оҥорууга элбэх сыллааҕы көтлөһөөччүтэ М . Андросова-Ионова Күлкүл бөдө уонна Силирикээн эмээхсин диэн олоҥхотун туһунан этэбин» [* Архив ЯНЦ, ф. 5, оп. 5, ед. хр. 737.].
    Биллэн турар, хайата да буолтун иһин, Мария Никодаевна баай, айар кыахтаах буолан, маннык опыты саха тылынан уус-уран литературатыгар биир бастакынан көрдөрбүтэ.
    Аҕыйах тыл Мария Николаевна Э. К. Пекарскай Саха тылын тылдьытьш бэлэмнээһиҥҥэ кыттыытын туһунан.
    Ф.н.к Е.И.Оконешников Э. К Пекарскай Саха тылын тылдьытын туһунан анаан-минээн суруйбут диссертационнай үлэтигэр Мария Николаевна тылдьыт 211 ыстатыйатын тылбааһын уонна 285 тылга холобурдарын оҥорон биэрбитин көрдөрөр [* Е. И. Оконешников. Э. К. Пекарский как лексикограф. Новосибирск, 1982, с. 25.].
    В. М. Ионов тыыннааҕар (кини Киевкэ 1922 сыллаахха өлбүтэ) Ионовтар Э. К. Пекарскайга тылдьыт ыстатыйаларын бүтэһиктээх редакционнай уонна корректурнай көрүүлэрин, көннөрүүлэрин ыыппыттарын Э. К.Пекарскай төннөртөөбүт түгэннэрэ тахсыталыы сылдьыбыттар эбит: Всеволод Михайлович Мария Николаевнаҕа көрдөрбөккө эрэ бэйэтэ эрэ көрөн ыыппыт быһыылаах диэн уор-балааһынын түмүгэр. Ону Всеволод Михайлович Эдуард Карло-вичка биирдэ кыйахана түһэн эппиэттээбитэ көрдөрөр: Мин ыс-татыйа ойоҕоһугар Мария Николаевна эппитин, билэрин эрэ көрдөрөбүн, тугу даҕаны бэйэбитгэн эппэппин. Ону эн кытаанахтык өйдөөн кэбис. Сороҕор эн миигин бэйэтэ эрэ оҥорбут быһыылаах диэҥҥин, этиллибити ылыммаккын бы11ыылаах [* Архив РАН СПбО, ф. 202, оп.1, ед. хр. 61, л. 112.].
    В. Н. Васильев суруйбут Куруубай хааннаах Кулун Куллустуур диэн олоҥхото эмиэ Мария Николаевна уопсай редакционнай уонна корректурнай көрүүтүнэн Образцы народной литературы якутов ІІІ томугар тахсыбыта.
    /Андросова-Ионова М. Н.  Олоҥхолор, ырыалар, этнографическай бэлиэтээһиннэр, ыстатыйалар. Дьокуускай. 1998. С. 12-13./


                                            АД  ВОЛМЫ  I  ПРЫПЯЦІ  ДА  ЛЕНЫ
                                                            ЭДУАРД  ПЯКАРСКІ

    Атрымалася, як у прымаўцы, упершыню пачутай ім, здаецца, яшчэ ў гады юнацтва, калі ўлетку адпачываў у стрыечнага дзеда ў мястэчку Барбароў. Яна гучала прыкладна так: “Калі шанцуе, дык і Хвілімон танцуе!”.
    Кідацца ў скокі і сапраўды было ад чаго. Праўда, яшчэ колькі часу назад Эдуард Карлавіч і падумаць не мог, што ўсё павернецца да яго гэтак спрыяльна. А пачалося з весткі, якая, не сказаць, каб надта ўзрадавала, аднак тым не менш і не магла прайсьці незаўважанай Пякарскім. Нехта з дзяцей гаспадара, ускочыўшы ў юрту, што ёсьць моцы крыкнуў: “У насьлег [Насьлег — радавая, а пазьней сельская абшчына ў якутаў] сьвяшчэньнік завітаў!”
    Гэтая вестка не магла асабліва ўзрадаваць Эдуарда Карлавіча па той прычыне, што ён не належаў да тых, хто адносіў сябе да шчырых вернікаў, хоць ніколі і не выказваў адкрытага незадавальненьня служыцелямі культу. Яны ж, у чым меў магчымасьць неаднойчы пераканацца, да палітычных ссыльных ставіліся насьцярожана. Ва ўсякім разе на асаблівыя кантакты з імі не ішлі. Трымаліся на адлегласьці.
    А што вестка не прайшла незаўважанай, таксама няма чаму зьдзіўляцца. У тамашніх мясьцінах зьяўленьне прыежджага чалавека — заўсёды падзея і яно не можа быць непрыкметным. Тым больш, калі гэта сьвяшчэньнік. Людзям не стае новых кантактаў, уражаньняў, дый паспавядацца, адвесьці душу ніколі не лішне. Як-ніяк, а наўкола бясконцая тундра, і толькі мясьцінамі, быццам тыя невялікія астраўкі пасярод бязьмежнага мора, раскінуліся на вялікай адлегласьці адзін ад аднаго якуцкія паселішчы, уперамежку з якімі знаходзяцца і пасяленьні ссыльных.
    Юрты карэннага насельніцтва і будыніны прыежджых ці сасланых сюды, у край палярнага зьзяньня, доўгіх бясконцых начэй, не ставяцца побач. У лепшым выпадку за вярсту пабудова ад пабудовы, а то і болей. Такія мясцовыя звычаі, а “прыйшоўшы” ў госьці, свае парадкі ўсталёўваць не будзеш. У лепшым выпадку не зразумеюць. Таму і Пякарскі, калі будаваўся, звычай не парушыў. Упадабаў сабе мясьціну акурат за вярсту ад суседа-якута. І пачаў менавіта будавацца, а не ставіць юрту.
    Хоць і нялёгка даводзілася з матэрыяламі, не мог адмовіць сабе ў задавальненьні мець дом, няхай і не прасторны, і не дыхтоўны, але хоць вонкава падобны на тыя, што на далёкай радзіме. Сам выбіраў таўстыя дрэвы... Сам валіў іх... Сам абчэсваў... І толькі тады, калі ўзводзіў сьцены, паклікаў ужо на дапамогу якутаў. Затым з абчасаных старанна, быццам абгабляваных, плашак зрабіў падлогу. Крыху танчэйшыя выкарыстаў для нараў. Тут жа, побач з домам, праз некаторы час зьявіўся і сьвіран.
    Да суседа ж наведваўся, калі надаралася вольная хвіліна. Гэта было найчасьцей зімой, калі работы — толькі па гаспадарцы ўправіцца. Трымаў чатырох кароў, быка, некалькі цялят. Ды і каня меў. Неяк жа жыць трэба, на чужую дапамогу асабліва разьлічваць не выпадае. Як кажуць, што зробіш, тое і зьясі. Летам ва ўсю шчыраваў. Да стомы ў суставах, да поўнай зьнямогі. Не да адпачынку. Яно ж кароткае. Нейкія два з паловай месяцы. Іх і трэба выкарыстаць як мага лепей.
    Пад шчодрымі промнямі трава расьце хутка, што, здаецца, уважлівей прыгледзься, і заўважыш, як цягнуцца сьцябліны да сонца. Ды няма часу любавацца гэтым хараством. А прыгажосьць наўкола такая, што вочы не адвесьці. Быццам вялізны дыван нехта на зямлі разаслаў. Быццам не ў Якуціі знаходзісься, а дзе-небудзь у Беларусі. І не верыцца, што пройдзе крыху часу і нечакана рэзка пахаладае, неба завалакуць хмары, з дня ў дзень будуць ісьці бесьперапынныя, нудныя дажджы і ўсё неба ператворыцца ў сіта, з якога імжыць і імжыць... Не пасьпеў сена ўбраць, можаш ні з чым застацца. Памокне, згіне... Таму ў гэтыя месяцы кожная сям’я днюе і начуе на сенакосе.
    Не адставаў ад іншых і Пякарскі. Праўда, рупнасьць не заўсёды прыносіла жаданы плён. Нядаўна апынуўся ў вельмі цяжкім становішчы. Зіма толькі пачалася, а скаціну не было чым карміць. Сена назапасіў усяго нейкіх дванаццаць з паловай вазоў ды і тое згніло. Балазе, сьвет не без добрых людзей. Кіраўніцтва насьлега пайшло насустрач, аказалі дапамогу, выдзелілі для падтрымкі пяць вазоў добрага сена. Яго Пякарскі перамяшаў з гнілым і неяк пратрымаў сваю жывёлу да канца зімы.
    Дарэчы, падобная узаемадапамога ў якутаў была нормай, і сам Эдуард Карлавіч, калі наступалі лепшыя гады, ахвотна падтрымліваў іншых. А тады, навучаны горкім вопытам, усё наступнае лета правёў на сваім участку. Каб не марнаваць дарма час, зрабіў шалаш, у якім і адпачываў, і начаваў. А яшчэ адмовіўся ад касы-гарбушы, якой карысталіся якуты. Была яна прымацавана да крывой і кароткай ручкі, таму даводзілася замахвацца над галавой, нібы шабляй, а ў выніку трава не касілася, а секлася. І цяжка, і не прадукцыйна. Іншая рэч традыцыйная літоўка, якую, хоць і з цяжкасьцю, удалося прыдбаць. І працуецца ў ахвоту, і вынік адразу відаць. Хоць усё адно нямала поту пральеш, пакуль скосіш надзел. Ён жа немалы, калі абысьці ўвесь, тая ж вярста атрымаецца.
    А што вярста, не менш, упэўніўся, калі пачаў агароджу ставіць. Столькі жэрдак спатрэбілася! Як падумаеш, ажно страшна становіцца. Затое — выгода відочная. Можна быць упэўненым, што трава застанецца цэлай. А падобная перасьцярога зусім не лішняя. У якутаў жывёлу ніхто і ніколі не пасьвіў. Улетку і пад восень, пакуль зямля не пакрыецца сьнегам, а таксама раньняй вясной каровы і коні на самавыпасе, ходзяць дзе ўздумаецца... І на лузе, і ў лесе. Толькі глядзі ва ўсю, каб скаціна не пашкодзіла сенакос.
     Улетку работы хапала. А зімой... Зімой вольнага часу хапае. Адно кепска — мароз сіберны ды і палярная ноч доўгая. Але ж не першы год ён у Якуціі, да многага, калі не да ўсяго, прывык. Таму, як ні лютаваў мароз, як ні сваволіла мяцеліца, а да суседзяў рэгулярна завітваў. Асабліва да якута, які жыў за якую вярсту. Быў ён немалады ўжо, меў дружную сям’ю. Жыў, праўда, бедна. Як пераканаўся Эдуард Карлавіч, сярод якутаў часта назіраецца тое, што і ў іншых народаў. Глядзіш: бядняк-бедняком, а душа шчодрая! Многія заможныя толькі пазайздросьціць могуць і шчырасьці такой і адкрытасьці.
    Таму і цягнула Пякарскага да суседа, які даўно стаў яму блізкім. Аб чым толькі яны ні гаварылі, што ні абмяркоўвалі! Найбольш падабалася Эдуарду Карлавічу слухаць розныя мясцовыя гісторыі, а яшчэ якуцкія песьні — доўгія, працяжныя. Спачатку яны былі Пякарскаму незразумелыя, а калі асвоіўся ў якуцкай мове, пераканаўся, што ў гэтай манатоннасьці, у якой, як здаецца, на першы погляд, пераважаюць толькі самотлівыя, тужлівыя матывы, свая прывабнасьць. То сама душа якута спавядаецца, прамаўляючы пра цяжкае жыцьцё-быцьцё і знаходзячы някідкія словы, каб перадаць рэдкую радасьць, якая напаткоўвае чалавека сярод холаду, цемры, нястачы.
    Аднак гэтым разам завітаць у знаёмую юрту выпала іншая нагода. Нечакана захварэла суседава дачка. А Пякарскі пасьпеў зарэкамэндаваць сябе сярод якутаў добрым лекарам, таму да яго часта зьвярталіся за дапамогай. Іён заўсёды ахвотна ішоў насустрач, бо разумеў, як цяжка даводзіцца гэтым сумленным людзям.
    І цяпер, параіўшы, як лепей глядзець за хворай, сядзеў Эдуард Карлавіч ціха ля цяпельца, пакуль і не вывеў яго з засяроджанасьці гэты крык: “У насьлег сьвяшчэньнік завітаў!”
    ...Здрыгануўся, быццам засьпелі за нечым недазволеным, але хутка супакоіўся. Толькі падумалася: “Няхай і прыехаў, а мне якая справа да гэтага прыезду?”. Хоць, папраўдзе кажучы, сьвяшчэньніка Эдуард Карлавіч ведаў. Гэта быў Дзімітрыян Дзімітрыянавіч Папоў з суседняга пасяленьня Ытык-Кёль. Праўда, асабіста пазнаёміцца ім не выпала. Па ўжо вядомай прычыне, што служкі культу не вельмі цікавіліся ссыльнымі, а апошнія, у сваю чаргу, на “сяброўства” і не напрошваліся.
    Магчыма, і гэтая выпадковая сустрэча нічым не розьнілася з шэрагу падобных ёй, калі б праз некаторы час Пякарскі не апынуўся разам з айцом Дзімітрыянам у суседнім, як тут казалі, рускім доме. Гаспадар яго не прамінуў прывеціць у сябе саноўнага госьця, а да Пякарскага даўно меў прыязьнь. Але хоць і апынуліся Эдуард Карлавіч з Паповым амаль поруч, Пякарскі, каб не трапіць у незайздроснае становішча, калі айцец не адкажа на ўзаемнасьць узаемнасьцю, размовы не пачынаў.
    Першым крок насустрач усё ж зрабіў Папоў. Ён узяў чайнік, у якім ускіпела вада, і зьвярнуўся да Эдуарда Карлавіча, які цішком сядзеў воддаль ад стала:
    — Ці не жадаеце, шаноўны, папіць чайку са сьвяшчэньнікам?
    Пякарскі адмаўляцца не стаў. Падзякаваўшы за запрашэньне, прысеў бліжэй.
    Сама атмасфэра вымагала шчырасьці. Ініцыятыву ўзяў айцец Дзімітрыян:
    — Кажаце, Пякарскі — ваша прозьвішча? — запытаўся быццам для большай пэўнасьці, калі Эдуард Карлавіч назваў сябе.
    Адчувалася, што Папову хочацца пагаварыць.
    — З няблізкіх адсюль краёў няйначай? — ён вялікімі глыткамі адпіваў чай і нельга было не заўважыць, што пры гэтым айцец Дзімітрыян атрымлівае асалоду нават не столькі ад таго, што можа наталіць смагу, колькі ад магчымасьці пагаварыць з чалавекам, з якім пазнаёміўся і які, калі знайсьці да яго адпаведны падыход, пра многае зможа расказаць, бо ён нарэшце і сам даўно душэўна спакутаваўся ад адсутнасьці субяседніка, які б па-сапраўднаму мог зразумець яго.
    — З няблізкіх? — Эдуард Карлавіч адсунуў у бок кубак, пры гэтым на яго твары застыла дзіўная ўсьмешка. Цяжка было вызначыць, чаго больш у ёй — іроніі ці ўсё ж прыемнасьці ад таго, што ёсьць падстава хоць згадаць аб сваім перажытым, бо па непрыхаванай цікаўнасьці айца Дзімітрыяна Пякарскі зразумеў, што той — сама ўвага, гатовы слухаць, якой бы доўгай гэтая споведзь ні была. Але разумеў Пякарскі і іншае — ні ў якім разе нельга злоўжываць даверам чалавека. Таму і гаварыў толькі пра самае істотнае, што, як неўзабаве высьветлілася, мае непасрэднае дачыненьне і да Папова.
    Калі ўжо чайнік стаў пусты і налілі яго зноў, высьветлілася, што і айцец Дзімітрыян, як і Эдуард Карлавіч, працуе над складаньнем слоўніка якуцкай мовы. Больш таго, Папоў паабяцаў свае запісы перадаць яму.
    У такі нечаканы падарунак спачатку не хацелася верыць. Але Дзімітрыян Дзімітрыянавіч адразу ўнёс пэўнасьць:
    — Не аднеквайцеся, шаноўны пане Эдуард. — Ён уважліва паглядзеў на Пякарскага. — Прабачце, што вось так, ледзь не адразу, пачаў называць вас па імені. Даруйце... Але я ж стары чалавек ужо, значна старэйшы за вас, таму і дазволіў... А паколькі старэйшы, дык і мушу клапаціцца, каб пачатая мною справа была даведзена да канца. А вы акурат той, хто гэта і можа зрабіць. Так што цягнуць доўга не буду. Што сам перадам, а што праз дачку...
    Пасьля разьвітаньня з Паповым і прыгадалася Эдуарду Карлавічу прымаўка, упершыню пачутая ім, здаецца, яшчэ ў гады юнацтва, калі ўлетку адпачываў у стрыечнага дзеда ў мястэчку Барбароў. — “Калі шанцуе, дык і Хвілімон танцуе!”.
    А яму шанцавала... Яшчэ як шанцавала! Таму і хацелася кідацца ад радасьці ў скокі.
    Праўда, па вяртаньні дамоў гэтае жаданьне ўступіла месца іншаму. Штуршок жа яму таксама быў дадзены пры сустрэчы з айцом Дзімітрыянам, калі той запытаўся: “З няблізкіх адсюль краёў няйначай?”.
    За кубкамі гарачага, духмянага чаю Пякарскі толькі збольшага ўспомніў сваё колішняе жыцьцё. Толькі збольшага...
    Цяпер жа, слухаючы за вакном завываньне ветру, ён доўга варочаўся на нарах, якія чамусьці нечакана падаліся надта цьвёрдымі і мулкімі. Разумеў, што сон не прыходзіць ад таго, што столькі перажываньняў і асацыяцый выклікала гаворка з Паповым... Таму мяккія мятлікі чароту, сабраныя на возеры, якое знаходзілася не так і далёка ад пасяленьня, і пакладзеныя на нары замест матраца, не давалі ўтульнасьці, што адчувалася раней.
    Але яшчэ ён, гэты сухі чарот, нечакана пачаў пахнуць чымсьці даўно вядомым. Чым канкрэтна, зразумеў не адразу. І толькі тады, калі стаміўся, варочаючыся на нарах, урэшце рэшт зразумеў: прыкладна так пахне і аер! Аер, сабраны ў забалочаных мясьцінах Волмы, Прыпяці... Хоць пра Волму падумаў дарма, тады быў вельмі малы, каб нешта асабліва запомніць. А наконт Прыпяці — так. Сястра яго стрыечнага дзеда Рамуальда Пякарскага бабуля Валасецкая часам прыносіла сьцябліны аеру ў хату. Бабулю ён, праўда, не любіў ды і яна таксама не вельмі радавалася яго прысутнасьці ў доме.
    Ды Бог з ёй, з бабуляй Валасецкай! Столькі часу мінулася з гадоў знаходжаньня ў Барбарове! Але нішто не забываецца і нішто не праходзіць бясьсьледна. Раптоўна ўсплыве ў памяці, прытым выкліча дзіўныя асацыяцыі. Каб і сіліўся прыдумаць, наўрад ці можна паяднаць падобнае. Пах аеру з берагоў Прыпяці з пахам чароту з возера, што загубілася ў якуцкай тундры... Хоць, а што тут дзіўнага? Гэта ж усё часьцінка тваёй біяграфіі, першы адлік у якой зроблены гадоў дваццаць пяць назад. Калі ж будзе пастаўлена апошняя кропка — аднаму Богу ведама...
    ...Нарадзіўся Эдуард Пякарскі 25 кастрычніка 1858 года ў колішнім фальварку Пятровічы. Тады гэта быў Ігуменскі павет, а цяпер Смалявіцкі раён. Хлопчык стаў першынцам у сям’і Карла і Тарэзы Пякарскіх. Хоць бацька Эдуарда і належаў да старадаўняга шляхецкага роду, але не жыў у дастатку. Арандатарская праца, якой ён сябе прысьвяціў, не прыносіла ні славы, ні багацьця. Хіба што новых уражаньняў хапала з-за частага пераезду з месца на месца.
    Уражаньні ўражаньнямі, ад іх яшчэ ніхто сытым не быў. Ды і з жонкай не пашанцавала. Калі Эдуард толькі пачаў падрастаць, яна нечакана памерла. Давялося аддаць хлопчыка на выхаваньне ў сялянскую сям’ю. А праз некаторы час зжалілася родная цётка, якая жыла ў Мінску, і забрала пляменьніка да сябе. Дзякуючы ёй, Эдуард авалодаў граматай, навучыўся пісаць і па-польску, і па-руску.
    Сама час было думаць аб вучобе. Бацька накіраваў сына ў Мазырскую гімназію. Тады і пазнаёміўся Эдуард са стрыечным дзедам і яго сястрой, якія жылі ў палескім мястэчку Барбароў. Хлопца вабілі маляўнічыя мясьціны, але з-за дзедавай скупасьці (не кажучы ўжо пра скупасьць бабулі Валасецкай), з-за яго пастаяннага незадавальненьня ўсім і ўсімі, ён адчуваў сябе ў сваякоў вельмі няўтульна. Нарэшце, вырашыў праявіць прынцыповасьць. Загадзя параіўшыся з бацькам на канікулы застаўся ў Мазыры, а каб мець якую капейчыну на харчы, займаўся рэпэтытарствам з адстаючымі вучнямі. Яны паходзілі з багатых сем’яў і бацькі не шкадавалі грошай “настаўніку”, каб даць сваім недаросткам хоць якія веды.
    У 1873 годзе Пякарскі разьвітаўся з Мазыром і перабраўся ў Мінск. Рэч у тым, што гімназію рэарганізавалі ў прагімназію і ў ёй нельга было атрымаць сярэднюю адукацыю. Але і ў Мінскай гімназіі правучыўся нядоўга, усяго паўгода. Бацька даведаўся, што дырэктарам Таганроскай гімназіі стаў колішні дырэктар Мазырскай, і накіраваў туды сына. Благаславіў на вучобу ўнука і дзед.
    Вучоба ў Таганрогу стала для Пякарскага пачаткам рэвалюцыйнай дзейнасьці. Але гурток, у які ён уваходзіў, неўзабаве быў разагнаны ўладамі. Пачалі пагаворваць, што ўсіх выдаў правакатар. Падазрэньне пала на Пякарскага, таму ён, пакрыўджаны недаверам, пасьля завяршэньня навучальнага года перавёўся ў Чарнігаўскую гімназію. Ад працягу рэвалюцыйнай дзейнасьці не адмовіўся. Уладкаваўся ў шавецкую майстэрню, каб лепей было весьці прапагандысцкую работу сярод рамесьнікаў, рабочых.
    Нягледзячы на тое што гэта займала шмат часу, у гімназіі вучыўся добра, аднак, не знайшоўшы паразуменьня з асобнымі выкладчыкамі, падаў заяву аб адлічэньні. Гэтым разам занепакоенасьць праявіў Эдуардаў дзед Рамуальд Пякарскі. Як высьветлілася, яму зусім неабыякавы лёс унука. Паразумеліся на тым, што Эдуард даў слова працягваць вучобу і паступіў у Харкаўскі вэтэрынарны інстытут. Праўда, пры гэтым меў сваю мэту. Дзеду хацелася, каб унук стаў вэтэрынарным урачом. Унуку жадалася як мага хутчэй апынуцца ў самым цэнтры рэвалюцыйнага руху. А што цэнтар яго у вэтэрынарным інстытуце, катэгарычна сьцьвярджалі навучэнцы Чарнігаўскай гімназіі. І былі недалёка ад ісьціны.
    Што гэта і на самай справе так, на схіле свайго жыцьця Пякарскі прызнаваўся ў сваіх “Урыўках з успамінаў”, што ў 1924 годзе друкаваліся на старонках часопіса “Каторга и ссылка”. У іх ёсьць і такое сьведчаньне: “У 1877 годзе я паступіў на першы курс Харкаўскага вэтэрынарнага інстытута і адразу ж далучыўся не столькі да вучобы, колькі да знаёмства з маімі новымі сябрамі, і хутка акунуўся ў студэнцкае асяродзьдзе. У большасьці студэнтаў былі прагрэсіўныя і нават рэвалюцыйныя погляды. Такі быў тады агульны настрой моладзі, і мне лёгка было знайсьці таварышаў, блізкіх па духу, тэмпэрамэнту і настрою. Дзейнасьць студэнцкіх гурткоў цалкам захапляла чалавека, у якога былі хоць нейкія грамадзкія інстынкты, і я адразу ж пасьля паступленьня ў навучальную ўстанову — адну з самых свабодных, і, так сказаць, радыкальных для таго часу — аказаўся ў коле агульных студэнцкіх інтарэсаў, не пазбаўленых значнага рэвалюцыйнага адценьня”.
    Асаблівую актыўнасьць Пякарскі праявіў, уваходзячы ў гурток, які ўзначальваў студэнт мэдыцынскага факультэта Дзьмітрый Буцынскі. На фарміраваньне яго сьвядомасьці вялікі ўплыў аказалі тагачасныя палітычныя падзеі і, у першую чаргу, так званыя працэсы “50-ці” і “193-х”, калі царызм жорстка расправіўся з народнікамі. Лепшыя з іх сталі сапраўднымі народнымі героямі, у іх бок кідала позірк уся прагрэсіўная Расія. Найбольшая вядомасьць прыйшла да Пятра Аляксеева, з якім лёс і зьвёў Пякарскага ў Якуціі. А тады, у гады студэнцтва, ён, як і многія іншыя, не хаваў свайго захапленьня гэтым мужным чалавекам.
    Адбыліся хваляваньні і ў самім Харкаўскім вэтэрынарным інстытуце. Тых, каго ўлады палічылі зачыншчыкамі, арыштавалі. Да іх, безумоўна, адносіўся і Пякарскі, але яму ўдалося схавацца. Ужо знаходзячыся на нелегальным становішчы, ён даведаўся, што выключаны з інстытута без права паступленьня ў якую-небудзь іншую вышэйшую навучальную ўстанову. Акрамя таго, Э. Пякарскага завочна прысудзілі да пяці гадоў адміністрацыйнай ссылкі ў Архангельскую губэрню.
    Бунтаўшчык праз некалькі месяцаў “усплыў” у якасьці пісара Княжа-Багародзіцкага валаснога ўпраўленьня Тамбоўскага павета Івана Кірылавіча Пякарскага. Імя і імя па бацьку памяняў, каб не вельмі вылучацца сярод мясцовага насельніцтва. Эдуардаў, прытым Карлавічаў дагэтуль там ніхто не сустракаў. А ад рэвалюцыйнай дзейнасьці па-ранейшаму адмаўляцца не зьбіраўся. У хуткім часе зблізіўся з аграномам Міхаілам Дзевелем, памешчыкам Міхаілам (Гаціным, пісьмаводам, у якога пачаў працаваць з чэрвеня 1879 года, увайшоў у рэвалюцыйнае таварыства “ямля і воля”.
    Калі ж паліцыя выйшла на сьлед рэвалюцыянэраў, Пякарскі зноў пайшоў у падпольле, атрымаўшы з дапамогай сяброў пашпарт на імя мешчаніна Мікалая Палуніна. Хаваўся некаторы час у Смаленскай губэрні, але, паколькі ім зацікавіўся станавы прыстаў, перабраўся ў Маскву. На той час гэта былі так званыя Пятроўскія Выселкі, якія знаходзіліся даволі далёка ад цэнтра горада. Але Эдуарда Карлавіча і тут высачылі. І арыштавалі...
    Справа Пякарскага разглядалася 10-11 студзеня 1881 года ў Маскоўскім ваенна-акруговым судзе. Яго прызналі вінаватым у тым, што “належаў да тайнага таварыства, якое ставіла мэтай зьвергнуць шляхам насільля існуючы дзяржаўны лад”, а таксама, што “жыў пад чужым пашпартам”, а ў выніку “асудзілі да пазбаўленьня ўсіх маёмасных правоў і высылкі на катаржныя работы на пятнаццаць гадоў”. Праўда, адначасова “суд пастанавіў хадайнічаць перад Маскоўскім генэрал-губэрнатарам зьмякчыць Пякарскаму пакараньне на высылку на катаржныя работы на заводах на чатыры гады. П. (Пан.— А. М.). Маскоўскі губэрнатар, прыняўшы пад увагу маладосьць, легкадумства, хваравіты стан” падсуднага, прыняў канчатковае рашэньне — “выслаць Пякарскага замест катаржных работ на пасяленьне ў аддаленыя мясьціны Сыбіры”.
    Наперадзе была доўгая і цяжкая дарога... Наперадзе чакала невядомасьць, і ад гэтага на сэрцы станавілася самотліва. Ды наўрад ці выпадала ў гэтым вініць некага. На шлях рэвалюцыйнай барацьбы станавіўся сьвядома і ведаў, да чаго гэта можа прывесьці.
    У лютым 1881 года Пякарскага перавялі ў Вышневалоцкі палітычны астрог Цьвярской губэрні. Па вясьне ў арыштанцкім вагоне павезьлі ў Ніжні Ноўгарад. А пасьля давялося і на баржах плыць, і пехам ісьці, і на фурманках ехаць. А ў выніку апынуўся ў Краснаярску, а адтуль ужо дарога ляжала ў Іркуцк, у які трапіў 27 верасьня 1881 года з кайданамі на нагах і з запаленьнем лёгкіх, бо па дарозе захварэў.
    Далейшы лёс залежаў ад генэрал-губэрнатара Усходняй Сыбіры. Ён распарадзіўся адправіць Пякарскага 8 кастрычніка ў тагачасную Якуцкую губэрню. У Якуцк разам з канваірамі дабраўся толькі 2 лістапада. Яно і ведама, якая дарога! І берагам Лены ехалі, і па лёдзе... Прыняў Эдуарда Карлавіча сам якуцкі губэрнатар. Месцам пасяленьня для яго выбраў Першы Ігідзейскі насьлег Бутурускага ўлуса (па цяперашняму адміністрацыйнаму падзелу Аляксееўскі раён Рэспублікі Саха), а гэта нейкіх 230 вёрстаў на паўночны ўсход ад самога Якуцка.
    Па прыезьдзе ў Ігідзейцы Эдуарда Карлавіча прызначылі так званым гаспадаром міжводнай станцыі. Як быццам і добра. На станцыі праводзіліся розныя сходкі і можна было заўсёды знаходзіцца сярод людзей. А калі сходак не было, то заставаўся адзін. Падобная адзінота Пякарскага спачатку не гняла, наадварот, радавала, бо дазваляла мець шмат вольнага часу. Але праходзілі дні, тыдні і Эдуард Карлавіч пераканаўся, што тое, чаму ён так радаваўся, не задавальняе. Хацелася, каб поруч знаходзіўся нехта, з кім можна знайсьці агульную мову. А такі чалавек, на яго думку, жыў у суседнім Другім Балугурскім насьлезе. Гэта быў адміністрацыйны ссыльны Мікалай Кузьняцоў, з якім Пякарскі пасьпеў пазнаёміцца.
    З просьбай аб магчымым пераезьдзе зьвярнуўся да якуцкага акружнога спраўніка. Праўда, пакуль улады вырашалі, даваць згоду ці адмовіць у просьбе, даведаўся, што Кузьняцова там ўжо няма, яго перавялі на радзіму ў Томск. Але ад свайго першапачатковага рашэньня Эдуард Карлавіч не зьбіраўся адступаць. Ён чарговы раз настойвае аб пераезьдзе. Матывуе гэта тым, што ў Другім Балугурскім насьлезе жывуць рускія перасяленцы, якія пасьпяхова займаюцца земляробствам, а яму і самому хацелася б заняцца гэтым. На жаль, пераезд не дазволілі, таму і давялося Пякарскаму разьлічваць толькі на свае сілы.
    Спакваля справы пайшлі на лад. Але Эдуард Карлавіч рыхтаваўся не толькі выжыць у гэтых суровых і ў многім непрымальных для эўрапейскага чалавека ўмовах, а і жыць... А каб жыць (жыць, а не проста існаваць!), трэба было абавязкова знайсьці паразуменьне з мясцовым насельніцтвам. Дасягнуць жа гэтага куды прасьцей, калі авалодаць мясцовай гаворкай.
    Нездарма ж кажуць: мова — душа народа. А яму хацелася зазірнуць у гэту душу, адчуць усю яе глыбіню багацьце. А яшчэ вывучыць і палюбіць мясцовыя звычаі і традыцыі. А калі якуты, у сваю чаргу, адчуюць і зразумеюць, што ён зусім не чужы ім і не проста звычайны “прышлы”, можна будзе і прымаць захады, каб абудзіць гэты народ ад векавога сну, паступова далучаць яго да цывілізацыі.
    Значна пазьней Пякарскі прызнаецца: “Я думаў, што ўвесь якуцкі народ — гэта ёсьць частка расійскага народа, і я буду працягваць рабіць тое, што я рабіў у Расіі, гэта значыць весьці прапаганду”.
    Захопленасьць справай, якую хацелася працягваць, апантанасьць хутка прынесьлі першыя жаданыя посьпехі. Праз якія паўгода Эдуард Карлавіч не толькі мог размаўляць па-якуцку з карэнным насельніцтвам, а пры неабходнасьці прыходзіў на дапамогу насьлежнаму начальству, калі яму трэба было павесьці якія-небудзь перамовы з рускімі пасяленцамі.
    Першым настаўнікам Пякарскага ў авалодваньні якуцкай мовай (яна адносіцца да цюрскай групы і вельмі цяжкая для ўспрыманьня эўрапейскага чалавека, паколькі ёсьць гукі, якія можна правільна ўзнаўляць толькі пасьля доўгай трэніроўкі) стаў сьляпы бацька ўтрымальніка той міждваровай станцыі, дзе Эдуард Карлавіч працаваў некалькі месяцаў па прыезьдзе ў Ігідзейцы. Стары Ачокун (дарэчы, так яго называе сам Пякарскі, хоць у асобных публікацыях сустракаецца і імя Пачэкун) паказваў яму асобныя прадметы і тлумачыў, як іх назва гучыць па-якуцку. Падобным чынам ён знаёміў Эдуарда Карлавіча з гаспадарчымі прыладамі, часткамі цела. Як відаць, авалодваньне мовай адбывалася праз яе ўжытковае значэньне. Аднак не толькі...
    Пякарскі даведаўся, што ў 1858 годзе выйшла “Кароткая граматыка якуцкай мовы”, складзеная эпіскапам Дзіянісіем (Дзімітрыем Хітровым). Словы ў ёй былі пісаны лацінкай. Гэтая “Граматыка” стала для яго таксама свайго роду дапаможнікам. Акрамя таго, у рукі Пякарскага трапілі і некаторыя іншыя выданьні, выпушчаныя на якуцкай мове місіянэрскім таварыствам, — “Эвангельле”, “Дзеяньні апосталаў”, “Псалтыр”... З гэтых кніг ён выпісваў пэўныя якуцкія словы, каб затым знайсьці ім рускія адпаведнікі.
    Прыйшоў насустрач Эдуарду Карлавічу і П. Аляксееў, з якім яны пасябравалі і неаднаразова сустракаліся. А зрабіць гэта было не так і цяжка. Аляксееў таксама быў высланы ў Бутурускі улус і жыў за 18 вёрст ад Пякарскага. А паколькі абодва мелі коней, то, па неабходнасьці, лёгка дабіраліся адзін да аднаго. Аляксееў падарыў сябру рукапісную кнігу, прывезеную з Карыйскай крэпасьці, дзе ён перад гэтым адбываў пакараньне на залатых прыісках. Яе Аляксееву, у сваю чаргу, перадаў князь Тыцыянаў, што праходзіў па працэсу «50-ці» і знаходзіўся з Аляксеевым у таварыскіх адносінах.
    Падораную кнігу Пякарскі таксама выкарыстоўваў для запісаў. Ды і свой сшытак завёў. Так паступова праца рухалася. У кнізе занатоўваліся рускія словы з перакладам на якуцкую мову, у сшытку — якуцкія, пераўвасобленыя па-руску.
    Цяпер гэтая сустрэча з айцом Дзімітрыянам. І абяцаньне падтрымкі.
    “Шанцуе ўсё ж табе, Пякарскі! — падумалася, калі, нарэшце, прыйшоў сон. — Шанцуе».
    А Папоў стрымаў слова. Як і дамовіліся, пачаў перадаваць свае запісы. Часам іх прывозіла яго дачка. Пакрысе колькасьць сабраных якуцкіх слоў склала больш за тры тысячы. Эдуард Карлавіч не хаваў задавальненьня, што справа пасьпяхова зрушылася з месца і вынікі яе відавочныя. Але для гэтага была і іншая і, бадай, больш важная падстава.
    Як даведаўся Пякарскі з публікацыі ў газэце “Неделя” за 1885 год, у час аднаго з пасяджэньняў Маскоўскага таварыства аматараў прыродазнаўства, антрапалёгіі і этнаграфіі знайшоўся выступоўца, які катэгарычна сьцьвярджаў, што якуцкая мова вельмі бедная і налічвае ўсяго тры тысячы слоў. Тады Эдуард Карлавіч, які ўжо змог пераканацца ў слоўным багацьці мясцовай гаворкі, не мог унутрана з гэтым пагадзіцца. Ды зьявілася і яшчэ адно пацьвярджэньне, што ён мае рацыю. Пякарскі змог пазнаёміцца з “Якуцка-нямецкім слоўнікам», складзеным пецярбургскім вучоным Ота Бёрлінгам. Два экзэмпляры яго аказаліся ў ссыльнага тэрарыста Мікалая Цютача. Адзін з іх ён падарыў Эдуарду Карлавічу. Хоць слоўнік О. Бёрлінга і быў і быў далёкі ад дасканаласьці, ён уключаў у сабе больш чатырох з паловай тысяч слоў.
    Значыць, Пякарскі не памыліўся. Багатая якуцкая мова! Таму трэба і надалей працаваць. І ён працаваў, хоць і даводзілася ўсё рабіць у вельмі цяжкіх умовах. На складаньне слоўніка ў асноўным ахвяраваў зіму. Не ставала грошай, не хапала самага неабходнага. Пазьней прызнаваўся, вяртаючыся ў гэтыя гады: «Часта не было пісьмовых прылад, даводзілася карыстацца кожнай васьмушкай паперы, у якой адзін бок чысты. Не было сьвечак і даводзілася чытаць, а калі-нікалі і пісаць, пры сьвятле камінка, рызыкуючы сапсаваць сабе вочы».
    Яшчэ цяжэй стала, калі ў 1896 годзе памёр айцец Дзімітрыян. На шчасьце, былі ўжо і новыя памочнікі, а сярод іх найперш ссыльныя, якія, апынуўшыся ў Якуціі, лічылі яе, як і Пякарскі, сваёй другой радзімай. Ананій Арлоў, Мікалай Віташэўскі, Марк Натансон ахвотна прапаноўвалі Эдуарду Карлавічу Пякарскаму свае пераклады якуцкіх слоў на рускую мову. А ссыльны Усевалад Іёнаў, як высьветлілася, некалькі гадоў займаўся складаньнем руска-якуцкага слоўніка. Свае матэрыялы ён перадаў Эдуарду Карлавічу, а работу па далейшаму збору ўжо працягваў пад яго непасрэдным кіраўніцтвам.
    Нарэшце, першы варыянт «Слоўніка якуцкай мовы» быў завершаны. Ён зьмяшчаў сем тысяч слоў. Вестка пра гэтую унікальную працу дайшла ажно ў Парыж. Вядомы мовазнаўца П. Якабі прыслаў Пякарскаму ліст, у якім пытаўся, калі гэты слоўнік убачыць сьвет і як набыць яго. Адначасова Якабі даваў шэраг парад. Эдуард Карлавіч мусіў прымаць захады па выданьню слоўніка. Як высьветлілася, зрабіць гэта было не так і проста. Паспрабаваў зьвязацца з М. Цютчавым, калі даведаўся, што таго зьбіраюцца адправіць на радзіму. Меркаваў, у Казані Цютчаў пра ўсё дамовіцца з вядомым усходазнаўцам Мікалаем Ільмінскім. Аднак, як стала неўзабаве вядома, Цютчава з Сыбіры выпускаць не зьбіраліся. Яго накіравалі на пасяленьне ў Краснаярск.
    І ўсё ж Цютчаў ад пісьмовай просьбы Пякарскага не адмовіўся. Ведаючы, што наглядчыкам Іркуцкага астрога зьяўляецца адзін з членаў Усходне-Сыбірскага аддзела Рускага геаграфічнага таварыства і пад яго непасрэдным кіраўніцтвам ажыцьцяўляецца ўся навуковая работа ў гэтым рэгіёне Расіі, ён перадаў яму ліст Эдуарда Карлавіча. Ды наглядчык аказаўся звычайным бюракратам і пісьмо-просьба аказалася на стале Іркуцкага генэрал-губэрнатара А. Ігнацьева. Апошні, каб ва ўсім разабрацца, зрабіў запыт якуцкаму губэрнатару Сьвятліцкаму. А вось ён з разуменьнем паставіўся да справы і загадаў падначаленым зьвязацца з Пякарскім, каб той перадаў рукапіс ва Усходне-Сыбірскі аддзел геаграфічнага таварыства. Праўда, з-за далейшай валакіты гэтыя матэрыялы трапілі туды ў пачатку 1890 года.
    Працуючы над слоўнікам, Эдуард Карлавіч адначасова дасьледаваў побыт якутаў, іх звычаі, матэрыяльную культуру. І ў гэтым кірунку знаходзіў аднадумцаў, з якімі працавалася лягчэй і спарней. Напрыклад, разам ссыльным рэвалюцыянэрам Георгіем Асмалоўскім напісаў артыкул “Якуцкі род да і пасьля прыходу рускіх», што быў зьмешчаны ў “Памятной книжке Якутской губернии” ў 1896 годзе, а напісаны ён трыма гадамі раней. У згаданым штогодніку былі і іншыя публікацыі Пякарскага.
    І ўвогуле, нягледзячы на заканчэньне тэрміну ссылкі, ён пакідаць Якуцію пакуль не зьбіраўся. Пра гэта напісаў і ў лісьце бацьку 2 мая 1894 года: «Раней, чым закончыцца друкаваньне слоўніка, мне няма чаго і думаць пра вяртаньне на радзіму, хоць нават і будзе атрыманы на тое дазвол, бо нельга кідаць работу, якой аддадзена трынаццаць гадоў лепшай пары жыцьця». (Цытуецца па кніце В. Грыцкевіча «Эдуард Пякарскі», выпушчанай выдавецтвам «Полымя» ў 1989 годзе.)
    У 1894-1896 гадах Пякарскі ўдзельнічаў у экспэдыцыі Усходне-Сыбірскага аддзела Рускага геаграфічнага таварыства, якую праводзіў кіраўнік спраў аддзела ссыльны народнік Дзьмітрый Клеменц. Ён не мог не разумець, што значыць для разьвіцьця навукі дзейнасьць Пякарскага. Вось што ўспамінаў наконт гэтага сам Эдуррд Карлавіч: “Мой слоўнік якуцкай мовы Клеменц назваў тым канём, на якім можна будзе выехаць у тым выпадку, калі экспэдыцыя не дасьць чаканых вынікаў. Адзін толькі слоўнік можа пакрыць выдаткі на экспэдыцыю. У гэтым сэнсе Клеменц, відаць, вёў перагаворы з Сыбіраковым. Таму Сыбіракоў асыгнаваў на экспэдыцыю 10 000 рублёў і на выданьне слоўніка 2000 рублёў”.
    Дзякуючы матэрыяльнай падтрымцы Сыбіракова слоўнік выйшаў у Якуцку ў 1898 годзе. Усяго ж Пякарскім на той час было запісана каля 20 тысяч слоў, а яго картатэка налічвала 15 тысяч картак. Эдуардам Карлавічам зацікавілася Расійская Акадэмія навук і па яе хадайніцтву Пякарскі змог у канцы 1899 года пасяліцца ў Якуцку. Акадэміяй яму была назначана дапамога памерам 400 рублёў у год. Але гэтага не ставала, каб неяк пратрымацца, таму ўладкаваўся на працу ў канцылярыю акруговага суда, а таксама шукаў пабочныя заробкі. І, вядома ж, даводзіў да ладу матэрыялы слоўніка. Акрамя таго, у 1900 годзе знайшоў памочнікаў, склаў “Кароткі руска-якуцкі слоўнік», які выходзіў двойчы.
    На 1903 год прыпадае ўдзел Пякарскага ў рабоце Нелькана-Аянскай экспэдыцыі. Яго задачай было дасьледаваньне побыту эвенкаў, а ў выніку зьявілася дасьледаваньне “Нарысы быту прыаянскіх тунгусаў”, якое для свайго часу стала сапраўдным навуковым адкрыцьцём, ды і па сёньняшні дзень не страціла свайго значэньня.
    Нарэшце настаў дзень разьвітаньня з якуцкай зямлёй. Эдуард Карлавіч не хаваў радасьці, што зможа цалкам прысьвяціць сябе навуцы — яго запрасіла Акадэмія навук у Пецярбург, каб завяршыў працу над слоўнікам. Разам з тым і сумна было — столькі гадоў аддадзена гэтаму суроваму краю, так шмат сяброў і знаёмых пакідае тут.
    У сталіцу Пякарскі прыбыў 14 верасьня 1905 года. На працягу пяці гадоў быў рэгістратарам калекцый у Этнаграфічным аддзеле Рускага музэя, а пасьля працаваў у Музэі антрапалёгіі і этнаграфіі імя Пятра Вялікага пры Акадэміі навук.
    Першы выпуск “Слоўніка якуцкай мовы” выйшаў у Пецярбургу ў 1907 годзе. А ўсяго іх было 13. Апошні пабачыў сьвет ужо ў 1930-ым. 1907 годам пазначаны першы том запісаных ім “Узораў народнай літаратуры якутаў” (заключны, трэці том выдадзены ў 1918 годзе). За першы выпуск слоўніка Пякарскі быў удастоены залатога мэдаля Акадэміі навук. А яшчэ за гэты выпуск і першы том “Узораў народнай літаратуры якутаў” атрымаў залаты мэдаль Рускага геаграфічнага таварыства.
    Працам была дадзена высокая ацэнка і выдатнейшымі вучонымі свайго часу. Вядомы цюрколяг В. Радлоў выказаўся наступным чынам: “Якуцкі слоўнік Эдуарда Карлавіча Пякарскага не толькі зьяўляецца цудоўным дапаможнікам для вывучэньня якуцкай мовы і для разуменьня якуцкіх тэкстаў, але дае нам цэласную карціну разумовага жыцьця народа, закінутага лёсам на далёкую поўнач Азіі, настолькі яна адлюстроўваецца ў багацейшай яго мове. Я не ведаю... ніводнай мовы, у якой не было пісьменнасьці, якая мова магла параўняцца па паўнаце сваёй і дэталёвасьці апрацоўкі з гэтай...”
    І сапраўды — якое багацьце адкрылася, дзякуючы слоўніку! 60 000 слоў! Але гэта не толькі слоўнік пэўнай мовы ў яго традыцыйным разуменьні. Э. Пякарскі не проста прыводзіў пэўныя словы ў алфавітным парадку, а і не абыходзіў увагай побыт, звычаі, вераваньні якутаў, расказваў пра народныя абрады... Як тут не пагадзіцца з той высокай ацэнкай, якую дае зробленаму нашым земляком В. Грыцкевіч: “За 45 гадоў быў зьдзейсьнены подзьвіг. Пякарскі стварыў не проста слоўнік якуцкай мовы, а сапраўдную энцыкляпэдыю ўсяго ўкладу жыцьця народа, яго матэрыяльнай і духоўнай культуры”.
    А што значыў слоўнік для самога Пякарскага, добра відаць з артыкула вядомага фальклярыста М. Азадоўскага “Э. К. Пякарскі”, што зьявіўся ў часопісе “Советская этнография” (1934, № 5) адразу пасьля сьмерці вучонага (не стала Эдуарда Карлавіча 29 чэрвеня 1934 года). М. Азадоўскі прыгадвае, як хацеў прыцягнуць Пякарскага да працы над адным калектыўным навуковым дасьледаваньнем, дзе б яго веды асабліва спатрэбіліся. Але Пякарскі толькі даваў каштоўныя парады, а ад непасрэднага ўдзелу ў рабоце адмаўляўся: «Ведаеце, жыць мне засталося няшмат, і я павінен у што б там ні стала закончыць “Слоўнік”,— я не маю права браць свой час на што-небудзь іншае”.
    Той жа М. Азадоўскі ўспамінае і аб рабоце Пякарскага сакратаром часопіса “Живая старина”: “Часопіс працаваў на зусім іншых асновах, чым любы навуковы орган цяпер. Ні рэдактар, ні сакратар, ні рэцэнзэнты, ні члены рэдакцыйнай калегіі, ні самі супрацоўнікі не атрымлівалі ні капейкі ганарару — усё было выключна грамадзкай справай, і ў той жа час і рэдкалегія, і часопіс працавалі абсалютна бесьперапынна, строга захоўваючы ўсе тэрміны і падтрымліваючы акуратна сувязь са шматлікімі супрацоўнікамі, якія былі раскіданы па ўсёй краіне”.
    А кожны, хто больш-менш вядомы з газэтнай, журналісцкай дзейнасьцю, ведае, што штаб любой рэдакцыі — сакратарыят, а сакратар — свайго роду начальнік гэтага штаба. Калі ж сакратарыят прадстаўлены ў адной асобе, тым больш вельмі шмат у рэдакцыі залежыць ад канкрэтнага чалавека.
    На жаль, пастаянная занятасьць Пякарскага пасьля вяртаньня з ссылкі не дазваляла яму падтрымліваць цесныя сувязі з Бацькаўшчынай. На любай яго сэрцы Беларусі, як сьведчыць В. Грыцкевіч, Эдуард Карлавіч пабываў толькі ў маі ў 1906 года. Тады ў Пінску ён пабачыўся з мачахай, братам і сястрой. Яны жылі ў нястачы, таму праз хадайніцтва В. Радлова давялося ўладкаваць брата Восіпа на службу ў акцызнае ведамства. Паездка ж, заплянаваная ў 1924 годзе, не адбылася — увесь час забірала праца над слоўнікам: да апошніх дзён жыцьця ён працягваў сыстэматызаваць матэрыялы, і ў выніку зьявілася дадатковая картатэка з 15 тысяч адзінак.
    Куды цясьнейшымі былі сувязі Пякарскага з Якуціяй, у якой яго добра ведалі і памяталі, адкуль ён пастаянна атрымліваў жаданыя весткі і дзе яго інакш. як Адубар Хаарылабыс (Эдуард Карлавіч), не называлі... А адзін з пачынальнікаў якуцкай літаратуры Аляксей Елісеевіч Кулакоўскі яшчэ ў 1912 годзе пісаў Пякарскаму: “У нас не было літаратуры, а ваш слоўнік павінен паслужыць падмуркам для яе стварэньня... Вы сапраўды заслугоўваеце імя “бацька якуцкай літаратуры”. Без вас не знайшлося б асобы, у якой хапіла б дзёрзкасьці ўзяць на сябе такую каласальную працу, як ваш слоўнік”.
    “Слоўнік якуцкай мовы” Пякарскага і па сёньняшні дзень служыць высакароднай справе збліжэньня літаратур, збліжэньня народаў. Нездарма ў 1959 годзе зьявілася яго стэрэатыпнае выданьне. Зацікавіліся гэтай працай і ў Турцыі, дзе ў 1945 годзе ў перакладзе выйшла яго першая частка, што ахоплівае слоўны матэрыял у межах літар А—М.
    У Рэспубліцы Саха нашаму выдатнаму земляку прысьвечаны дзесяткі публікацый, а да 100-годдзя з дня яго нараджэньня ў 1958 годзе ў Якуцку пабачыла сьвет кніга “Эдуард Карлавіч Пякарскі”, у якой сабраны ўспаміны і артыкулы пра навуковую дзейнасьць. Мы ж упершыню па-сапраўднаму ўспомнілі пра свайго слаўнага сына дзякуючы В. Грыцкевічу. Дык, як кажуць, лепш позна, чым ніколі.
    /Алесь Марціновіч. Хто мы, адкуль мы... Гістарычныя эсэ, нарысы ў 2 кнігах. Кн. 2. Мінск. 1998. С. 109-128./




                              ЫТЫК ТААТТАБЫТ УРУККУ ОЛОҔУТТАН САНААЛАР

    ...Маны таһынан ситэрэн соҕус сэһэргээтэххэ, аан дойду тюркологтара остуолга уура сылдьан арахпакка туттар 13 туомнаах улууканнаах “Саха тылдьытын” Э. К.Пекарскай протоиерей Дм. Дм. Попов аҕабыттан саҕалаан, Таатта элбэх боростуой бөлоһүөк уонна үөрэхтээх дьоннорун үгүс сыллаах көмөлөрүнэн талаһаланан суруйбута да элбэҕи этэр...
    Е. Андросов,
    кыраайы үөрэтээччы
    /Таатта. Бэс ыйын 24 к. 1999. С. 4./




                                                ПЕКАРСКАЙ ТУҺУНАН ИККИ АХТЫЫ
    Э. Пекарскай аатынан Игидэй орто оскуолатын учуутала, төреөбүт кыраайын үөрэтээччи Николай Ильич Лопатин 1978 с. Э. К. Пекарскай туһунан ахтыылары хомуйбута, суруйбута.
    Олортон үөрэҕирии ветерана С.Е. Егоров Миинэ уола Дьөгуөссэ ахтыытын хайдах баарынан Е.Д. Андросов улуус хаһыатыгар таһааттаран турар.
    Бүгүн биһиги икки ахтыыны кылгатан биэрэбит.
                                                                  Биэрэпиһи ыытыспыта
    Оҕо сылдьан “соҕуруу дойдуттан ыраахтааҕы буруйдааһынынан бөрөстүүпүнньук кэлбит уһү” диэн истибитим. Оччолорго кыра буоламмын, улахан дьон кэпсээниттэн истэр-билэр этим.
    Мин тоҕус сааспын туолуубар, ыраахтааҕы ыйааҕа кэлбит. Онно этиллэринэн Саха сиригэр төһө киһи баарын, олорорун билэр наадаттан биэрэпис ыытыллар үһү. Ол биэрэпис буоларынан мунньах буолар. Аҕа үүһүттан биирдии киһи ол мунньахха баран кыттыахтаах. Биһиги аҕа ууһуттан Иван Иванович Захаров диэн киһи сылдьыбыта.
    Күнүстэри-түүннэри утүйбакка эрэ, нэһилиэктэринэн биирдии ыалынан кэрийэ сылдьан суруйбуттара. Биһиги нэһилиэккэ Дарыбыан Оруоһун диэн кулуба Пекарскайдыын сылдьан биэрэпис ыыппыттара. Нэһилиэги арҕаа өпүттэн саҕалаан, биһиги ыал диэки кэлбитигэр, аҕам тымтык бөҕөнү тыыран бэлэмнээтэ.
    Киэһэ аттар чуорааннара тыаһаата, онуоха аҕам дьорбөлүү тыырбыт тымтыгын уматан, дьиэ таһыгар таһааран, уҥа диэки аста. Дьиэ таһыгар түөртат кэлэн тохтоото уонна кулубаны кытта Э. К. Пекарскай сирдьит киһилэринээн киирэн кэллилэр. Онно көрдөхпүнэ. Э. К. Пекарскай намыһах соҕус уҥуохтаах, хара баттахтаах, кылгас сирэйдээх нуучча этэ. Оччотооҕу оҕолор нууччаттан куттанар этибит, онон хаҥас диэки бардыбыт.
    Аҕам суруйалларыгар тымтыгынан уот тутан, сырдатан биэрдэ. Биирдии-биирдии ыҥыран, ааппытын, сааспытын ыйыттылар. Миигин ыҥырбттарыгар куттанан барымаары гыммыппар, ийэм кэннибиттэн утүрүйдэ. “Сааһыҥ хаһый?” диэбиттэригэр, “тоҕуһум” диэтим. Онуоха Пекарскай “Маладьыас” диэбитин наһаа үорэ иһиттим. Биһиги нэһилиэккэ биэрэпис Пекарскай көмөтүнэн ыытыллан бүппүтэ.
    Э. К. Пекарскайы кытта Я. Иванов, Григорьев, Н. Оросин ыкса доҕордоспүттара.
    Я. Н. Горбунов (96 саастаах, Игидэй олохтооҕо) ахтыытыттан.
                                                                   Дьонум ыала
    Э.К. Пекарскайы Дьиэраҥнээххэ олорор сылыттан билэбин. Кини Дьиэрэҥнээххэ Васильевтар үөһээ өттүлэригэр олорбута.
    Мин кинини биһиги дьиэбит таһынан соҕуруу диэки Хачайга оттуу ааһарын көрөрүм. Бастаан Чараҥҥа олорбута. Онно Биэрэ Манда илин өттүгэр арыыга өтөх онно баар, сэргэ баара үһү. Ол сэргэҕэ Пекарскай кэлбит сылын суруйбут. Сэргэ билигин суох.
    Мин эһэм оҕонньор Чараҥ арҕаа өттүгэр арыыга олорбута. Онтон Дьиэрэҥнээххэ көспуппут. Ол кэмҥэ Пекарскай эмиэ Дьиэрэҥнээххэ кэлбитэ. Биһиги эһэбитин кытта бииргэ олорбуппут.
    Пекарскай бастаан кэлбит сылыгар икки ынаҕы уонна Сындый (сорох сурукка Суддуй дэнэр. Дьиҥинэн саха тылыгар икки “д” сэргэстэһэ суруллубат, онон Сундуй дуу, Сугдуй дуу буолуо. П. А. быһаарыыта) Мирон балта Аанысканы Пекарскайга дьиэ сууйааччынан, ас астааччынан, таҥас сууйааччынан биэрбиттэрэ.
    Пекарскай сүүрбэччэ сүөһүлэммит, биир аттаммыт. Сүөһүлэрин Сиидэр Тимирдээһэп диэн киһи корөрө, аһатара уонна мастарын мастыыра. Ол оҕонньор Игидэйгэ Тимир Баппыт диэн алааска олороро.
    Пекарскай уоллаах кыыс оҕолооҕо. Мин кинилэри кытары тахсан оонньуур этим.
    Арай биир күн көрдөхпүнэ, дьиэлэрин таһыгар маҥан таҥастаах нууччалар бөҕө мустубуттар. Кинилэртэн куттанан дьиэбэр киирэн саһан хаалбытым. Ол иһин ол дьон тугу гыммыттарын, хаһан барбыттарын билбэппин.
    Эдуард Карлович бултуура. Кини Биэрэ Мандаҕа Иосиф Бысыинныын андылыыра. Наастаар Баһылай уолун кус ылааччы оҥосторо. Биирдэ Улахан Муонай диэн сиргэ бултуу сылдьан, уол ууга түспүт. Пекарскай сүрдээхтик аймаммыт. Ону Кыра Муонайга олорор Литвинцевтэр кийииттэрэ Өлөончүк корбүт. Дьиэҕэ атын киһи суох буолан, ыэлга баран тыллаабыт. Дьон кэлэн, уолу көрдөөн булбуттар.
    Пекарскай Ньыкыр уолун Киргиэлэйи ыҥырэн, киһини өлөрбутүн кэпсиир. Киргиэлэй Эдуард Карловиһы уоскутар. Кэлин бу дьыала манан хаалан хаалар. Дьиэрэҥнээх хоту өттүгэр Ньуоллаайы диэн кыра тиэрбэс курдук сиргэ Пекарскай бурдук ыһар быһыылааҕа.
    Пекарскай дьыалатын куоракка Көтүппэт уола Айанньыт (Егоров) таһара. Айанньыт сүрдээх сытыы, сырыылаах. тыллаах-өстөөх, өйдөөх киһи.
    Дьиэрэҥнээххэ Пекарскайы кытта биһиги эрэ ыал олорбуппут. Кылгас кэмҥэ биир кыһын Сиидэр Тимирдээйэп (үөһэ Тимирдээһэп диэн, хайдах суруллубутүнан бэрилиннэ. П. А.) олоро сылдьыбыта.
    Э. К. Пекарскай кэлин Ааныскатын кытта арахсан Христина диэн дьахтары аҕалбыта.
    Э. К. Пекарскай соҕуруу барбытын кэннэ, кини дьиэтин Архип Тимофеевтаах сайылык гыммыттара.
    Игидэйгэ өр олорбут, колхоһунай тутуу ветерана, 88 саастаах Винокуров Г. Г, кэпсээбит. Ахтыылары Н. И. Лопатин архыыбыттан бэлэмнээтэ П. Х. Андросов.
    /Таатта. Атырдьах ыйын 31 к. 1999. С. 3./

                                ЯК БЕЛАРУС ЯКУТАМ РОДНУЮ МОВУ ВЯРТАЎ
    Унікальным, багатым на падарожжы і вандроўкі бсларусаў па сьвецс было дзевятнаццатае стагодзьдзе. Праўда, найчасьцей здаралася, што вандроўкі гэтыя ладзіліся пад прымусам. Калі хто нават і сам уцякаў за мяжу, прычына на тое была гвалтоўная - урад царскай Расіі вёў нясьцерпную барацьбу з беларускімі патрыётамі, з тымі, хто змагаўся за волю свайго народа.
    Таму і ў Сыбір - да славутых катаржных мясьцін - не перасыхаў ручаёк з Беларусі. Так, за рэвалюцыйную дзейнасьць патрапіў у Якуцію і наш зямляк Эдуард Пякарскі (нарадзіўся ён у фальварку Пятровічы Ігуменскага павета - цяпер Смалявіцкі раён Мінскай вобласьці). А арыштавалі рэвалюцыянэра ў Маскве. Да гэтага наш зямляк вёў падпольную работу ў самых розных рэгіёнах Расійскай імпэрыі. Суд прызнаў, што Пякарскі «вінаваты ў прыналежнасьці да тайнага таварыства, якое мела на мэце зьвергнуць пры дапамозе сілы дзяржаўны і грамадзкі парадак». Прысуд быў наступны: «Пазбавіць яго маёмасных правоў і выслаць на катаржныя работы ў руднікі тэрмінам на 15 гадоў». Праўда, усьлед судзьдзі ўсё ж зьміласьцівіліся - Пякарскага адправілі ў ссылку ў Якуцію.
    2 лістапада 1881 года Э. Пякарскі разам з канвоем трапіў у Якуцк. Ссыльнага адправілі ў Першы Ігідзейскі насьлег Батурскага улуса (насьлег - адпаведнік воласьці, улус - павета). За 230 вёрст ад Якуцка.
    Пазнаёміўшыся з навакольнымі мясьцінамі, Эдуард Пякарскі пачаў вывучаць культуру, побыт якуцкага народа. Паступова ўпэўніўся, што якуцкая мова надзвычай нераспрацаваная. Прыметнікі не дапасоўваюцца да назоўнікаў. Няма дакладнага ўжываньня склонаў. (Уявіце сабе, як нязручна было б размаўляць па-беларуску, калі б прыметнікі, назоўнікі, дзеясловы мелі не строгія, а «прыблізныя» формы). Прыблізнымі, невыразнымі былі і канчаткі. Усё гэта і занепакоіла Эдуарда Пякарскага. Паціху ён авалодаў вуснай мовай, выступаў у ролі перакладчыка. Але ж гэта быў усяго толькі пачатак працы. Сьледам за гутарковай мовай якутаў наш зямляк пачаў асвойваць і песенны, былінны фальклёр багатага на культуру старажытнага народа. Знаёмства з якуцкім песенным мастацтвам, з гераічным эпасам аланхо пераканалі Пякарскага, што мова фальклёру больш чыстая, вытанчаная. Праўда, калі ў эпасе аланхо адчуваўся арнамэнталізм (імкненьне да яскравасьці, прыгажосьці), зьмест народных песень вызначаўся прастатой: якуты сьпявалі пра тое, што бачылі, - пра дарогу, пра лес, пра коней, пра ежу...
    Для работы Пякарскі завёў два сшыткі. У адзін з іх занатоўваў якуцкія словы з перакладам на рускую мову, у другі - рускія словы з перакладам на якуцкую.
    Праца над слоўнікам складвалася не зусім проста. Каб неяк пражыць, ссыльнаму даводзілася займацца гаспадаркай. А як толькі надаралася вольная часіна, Пякарскі апантана ўваходзіў у сьвет якуцкіх слоў і гаворкі, шукаў мясцовыя адпаведнікі розным рускім словам.
    Былі ў стваральніка якуцкага слоўніка і добраахвотныя памочнікі. Сярод іх і айцец Дзьмітрый (сьвецкае прозьвішча Папоў). На той час у царкве была рэлігійная літаратура на якуцкай мове. Праўда, там было надзвычай шмат памылак, недакладнасьцей. На гэта зьвяртаў увагу і Пякарскі.
    На пачатку 1890 года наш зямляк завяршыў працу над слоўнікам і выслаў яго ва Ўсходне-Сыбірскі аддзел Геаграфічнага таварыства.
    ...Прайшло яшчэ некалькі гадоў. Працу Пякарскага, самаахвярнасьць у справе служэньня не толькі якуцкаму народу, а і Расіі ўвогуле заўважылі і дзяржаўныя чыноўнікі. У 1907 годзе Акадэмія навук Расіі выдала першы выпуск «Слоўніка якуцкай мовы». Пякарскага ўзнагародзілі залатым мэдалём Акадэміі навук. А з 1907 па 1918 год пад рэдакцыяй Пякарскага пабачыла сьвет восем выпускаў трохтомнага выданьня «Узораў народнай творчасьці». Вучоны надрукаваў і нямала артыкулаў, у якіх расказаў рускаму чытачу пра гісторыю, побыт, этнаграфію якуцкага народа. Сваёй працай Пякарскі прыцягнуў увагу дасьледчыкаў да Якуціі, яе матэрыяльнай і духоўнай культуры. Неўзабаве пачала разьвівацца літаратура на якуцкай мове. А адзін з яе пачынальнікаў - А. Е. Кулакоўскі - напісаў у лісьце да Пякарскага: «У нас не было літаратуры, а ваш слоўнік павінен служыць падмуркам для яе стварэньня... Вы сапраўды заслугоўваеце імя «бацькі якуцкай літаратуры». Без вас не знайшлося б асобы, у якой хапіла б дзёрзкасьці прыняць на сябе такую каласальную працу, як ваш слоўнік».
    Памёр Эдуард Пякарскі 29 чэрвеня 1934 года. Нэкралёг зьмясьцілі многія газэты, а таксама навуковыя часопісы. Урад Якуцкай АССР ушанаваў памяць вучонага ўстанаўленьнем дзьвюх стыпэндый яго імя. А лепшы помнік Пякарскаму - яго слоўнік. I тое, што якуцкі народ мае сваю літаратурную мову.
    1993 г.
    /Алесь Карлюкевіч.  Далёкія і блізкія суродзічы. Мінск. 1999. С. 20-23./


                                                             ПЯКАРСКІ  ЭДУАРД
                                                                        (1858-1934)

    Вядомы падарожнік і прыродазнаўца, географ, лінгвіст і этнограф. Нарадзіўся 25 кастрычніка 1858 г. на хутары Пятровічы Ігуменскага павета Мінскай губэрні. Вучыўся ў Мінскай і Мазырскай гімназіях, у Харкаўскім інстытуце. У 1881 годзе за удзел у рэвалюцыйным руху сасланы ў Якуцкі край. Удзельнічаў у саставе Нэлькана-Аянскай экспэдыцыі. Склаў першы поўны “Слоўнік якуцкай мовы” (1899). Аўтар навуковых прац па геаграфіі, этнаграфіі, лінгвістыцы і фальклярыстыцы. Член-карэспандэнт Акадэміі навук СССР (1927) і ганаровы акадэмік (1931). Памёр 29 чэрвеня 1934 г., пахаваны ў Пецярбургу.
    /Географы і падарожнікі Беларусі. Альбом – атлас пад рэдакцыяй доктара геаграфічных навук В. А. Ярмоленкі. Мінск. 1999. С. 29/


    Л. Л. Габышева,
    ЯГУ
                                     «СЛОВАРЬ ЯКУТСКОГО ЯЗЫКА» Э. К. ПЕКАРСКОГО
                                                   И СОВРЕМЕННОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
    1. «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского, созданный в конце XIX - начале XX веков, отвечает актуальнейшим запросам и проблемам современного языкознания и, в первую очередь, этнолингвистики. Этнолингвистическая направленность «Словаря» проявляется не только в том, что в нем получили отражение экзотизмы, этнографизмы и другая безэквивалентная лексика. Перефразируя известное высказывание В. Г. Белинского, можно сказать, что народный национальный характер «Словаря» Пекарского заключается не в описании якутской шубы тангалай или каши саламаат, а в точной передаче образа мышления и чувств, в целом, народного менталитета якутов. Идею «Словаря» хорошо передает его эпиграф, в котором соединены три ключевых понятия - язык, культура и мировоззрение народа.
    2. На фоне контрастного сопоставления с лексикой русского языка автор «Словаря» бережно и скрупулезно выявляет несовпадение смыслового объема и семантических связей слов русского и якутского языков, становится прозрачной внутренняя форма якутского слова, все своеобразие комбинаторики его смысловых компонентов. Полисемия и синонимия, богато представленные в «Словаре» Пекарского, позволяют современному исследователю выделить «совокупности регулярно связанных представлений» (выражение М. М. Покровского), осмыслить правила внутренних сцеплений и объединений значений слов в тесной связи с мировоззрением народа, выявить то своеобразие языкового раскроя концептуального материала, изучение которого стало неотъемлемой частью современной лексикографической практики.
    3. Значительное количество статей в «Словаре» Пекарского включают культурно-этнографические сведения о вещи, мифологические и ритуальные мотивы, в которых участвуют денотаты данных слов; наряду с лексической системой представлены паремиологическая система якутского языка, а также словарь эвфемизмов и фразеология, все, что отражает ходячие представления и стандартные жизненные ситуации, касающиеся обозначаемого предмета. В качестве основного источника иллюстративного материала используются фольклорные тексты, типичные отстоявшиеся (системные) контекстные употребления слова, приведены постоянные эпитеты, устойчивые сравнения, эпические формулы и другие клише, характерные для языка фольклора. Другими словами, толкование лексического значения слова сопровождается культурным фоном, так называемой фоновой информацией. К лексическому значению слова оказываются присоединенными различного рода коннотации: культурно-исторические, эмоционально-оценочные; у лексемы активизирован ассоциативный потенциал. В результате слово предстает, с одной стороны, как единица лексической системы, с другой - намечается тенденция подхода к слову как к определенному культурному знаку. Сквозь призму языка в «Словаре», по существу, представлена культура.
    4. Замысел параллельного издания «Словаря» и «Образцов народной литературы якутов» был вызван практической необходимостью успешного продолжения работы над словарем бесписьменного языка, с речевой стихией которого были органично слиты элементы устной народной культуры. С другой стороны, этот замысел преломляет сложнейшую теоретическую проблему взаимодействия языка н устного народного творчества, тенденцию сближения фольклора как коллективного бессознательного творчества с языком, тенденцию, возникшую в отечественной фольклористике со времен А. А. Потебни и А. Н. Веселовского. В «Словаре» Пекарского язык, миф, фольклор, обрядовая система, материальная культура якутов предстают в органичном сплаве, взаимно дополняя и более тонко дифференцируя смысловое содержание своих единиц.
    «Стыковой» характер труда Пекарского близок современным исследованиям, которые стремятся соединить собственно лингвистическую методику с приемами и результатами смежных дисциплин, выводя, таким образом, анализ объекта на стык наук.
    5. Естественно, в «Словаре» нашли отражение состояние и уровень лексикографической традиции рубежа ХIХ-ХХ веков, в рамках которой лексика изучалась, главным образом, в связи с экстралингвистическими факторами без учета внутренних принципов своей организации, системных и структурных свойств слова, особое внимание уделялось проблеме отношения между словом и вещью. Однако понять специфику лексического значения позволяет не взаимоисключающее Противопоставление «структурного» и «референциального» значений, а их синтез, учет всех факторов, формирующих языковое значение. В центре внимания гуманитарных наук всегда остается уникальное свойство слова называть и отражать окружающий мир, служить источником сведений о духовной и материальной жизни носителей языка
    6. Заглавные лексические единицы даны в «Словаре» в алфавитном порядке. Избранный способ словорасположения, согласно мысли В. И. Даля, должен способствовать постижению духа языка и раскрывать законы его словообразования Надо отметить, что расположение лексических единиц якутского языка в алфавитном порядке близко основному принципу тюркского народного стиха, построенного на аллитерации, ассонансах и анафоре, якутские фольклорные тексты нередко содержат анаграммы и другие фонетико-семантические фигуры, что способствует порождению таких явлений, как народная этимология, контаминация слов и их значений.
    7. По своей концепции «Словарь» Пекарского сопоставим с такими великими своими предшественниками в лексикографии, как словарь Махмуда Кашгарского «Дивану лугат ангурк» («Словарь тюркских языков») и «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля. Отметим, что словарь Махмуда Кашгарского был также двуязычным, ученые называют его энциклопедией этнографических, исторических, географических, фольклорных данных по тюркским народам, он содержит сравнительно-исторический материал. По необыкновенной полноте, с которой отражено в словаре народное речевое творчество, лексикографический труд Пекарского близок «Толковому словарю» В. Даля. Последний выходит далеко за пределы, ограничивающие обычно филологические словари, и дает также множество этнографических сведений.
    /Россия и Польша. Историко-культурные контакты (сибирский феномен). Тезисы докладов международной научной конференции 24-25 июня 1999 г. Якутск. 1999. С. 43-45./

    П. П. Петров,
     ИГИ АН РС(Я)
                  УВЕКОВЕЧЕНИЕ ПАМЯТИ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ПОЛЬСКОГО НАРОДА
                                                               В ТОПОНИМИИ ЯКУТИИ
    В реестре географических названий Якутии мы находим десятки имен выдающихся деятелей польского народа и русских людей, имевших древние польские корни...
    В номинациях улиц и переулков Якутска также отражены имена поляков Э. Пекарского, Ф. Кона, С. Мицкевича, В. Курнатовского, Ф. Дзержинского, А. Рыдзинского, С. Леваневского. В начале одноименной улицы установлен памятник большевику, основателю ЧК Ф. Дзержинскому. На стене фасада одного из домов, расположенного по проспекту Ленина, установлена мемориальная доска в честь памяти первого наркома связи, почт и телеграфа в правительстве Ленина, уроженца города Якутска В. П. Подбельского, отец которого политссыльный Палий Подбельский погиб в Якутске [7].
    Улица имени Э. Пекарского имеется в селе Ытык-Кель - центре Таттинского улуса, где он отбывал ссылку. Вблизи села Черкех того же улуса находится и содержится в надлежащем порядке могила политссыльного В. Ф. Трощанского, умершего в 1898 г. В ограде кладбища Никольской церкви в Якутске был похоронен политссыльный, активный член партии «Пролетариат» Людвиг Янович. Его могила так же, как и тысячи могил горожан, похороненных на этом кладбище, была снесена в 30-40-е гг. текущего столетия...
    Интерес якутян привлекают номинации, связанные с историей Якутии, в самой Польше. Но достаточных сведений у нас не имеется. Известно лишь, что в городе Львове, входившем до второй мировой войны в состав Польши, есть улица Якутская. Тысячи якутян принимали участие в освобождении Польши от немецко-фашистских захватчиков. В братских могилах, находящихся на территории Польши, покоится священный прах сотен, а может быть, и тысяч представителей якутского народа. Надо сказать, что некоторые граждане нашей республики имеют звания почетных граждан Польской Народной республики.
                                                                           Литература
    7. Петров П. Улицы и площади Якутска. // Полярная звезда, - 1997. - № 4. - С. 10-27.
    /Россия и Польша. Историко-культурные контакты (сибирский феномен). Тезисы докладов международной научной конференции 24-25 июня 1999 г. Якутск. 1999. С. 51./

    С. Н. Горохов,
    ЯГУ
                             НАРОДЫ СЕВЕРА ГЛАЗАМИ ПОЛЬСКИХ ССЫЛЬНЫХ
    1. Польские политические ссыльные, попав в далекую Якутию, фазу же заметили ужасающую нищету, горе и страдание основной массы якутского общества в целом, так называемых «бродячих» инородцев, т.е. эвенков (тунгусов), эввенов (ламутов), юкагиров (одулов) и др. Люди, испытавшие на себе угнетение, произвол и жесткий национальный гнет, с глубоким пониманием и состраданием наблюдали беспокойную жизнь бедняцкой части населения области. Единственным способом как-то повлиять на судьбу коренных народов далекого Севера было освещение их жизни и быта на страницах периодической печати, в научных исследованиях, мемуарах.
    2. Основная масса польских ссыльных оседала в Центральной Якутии, и только единицы оказывались невольными обитателями отдаленных северных улусов, где проживали тунгусы, ламуты, юкагиры и чукчи. Среди попавших в северные округа в разное время были: А. А. Бовбельский, Э. И. Студзинский, А. И. Шиманский, В. Л. Серошевский, В. И. Зак, Ф. И. Цобель и др. Э. К. Пекарский в 1904 г. в Казани издал книгу «Поездка к приаянским тунгусам», в которой довольно широко осветил жизнь и быт эвенков Южной Якутии.
    /Россия и Польша. Историко-культурные контакты (сибирский феномен). Тезисы докладов международной научной конференции. 24-25 июня 1999 г. Якутск. 1999. С. 57./


    Слепцов П. А.
                                           О ВКЛАДЕ ПОЛЬСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ
                                                       В ЯКУТСКУЮ ФИЛОЛОГИЮ
                                           (к аспектам изучения традиционного наследия).
    Польские исследователи внесли выдающийся вклад в развитие якутской филологии, в частности, якутского языкознания и фольклористики...
    В конце XIX в. С. В. Ясремский подготовил обширные переводы образцов якутского народного творчества, которые были изданы в советское время в виде 7-го тома Трудов Комиссии АН СССР по изучению Якутской АССР [* Ястремский С. В. Образцы народной литературы якутов. - Л., 1929. - 226 с.]...
    Работа С. В. Ястремского вышла под редакцией Э. К. Пекарского, как и «Образцы» последнего, сплошным прозаическим текстом, хотя в авторской рукописи С. В. Ястремского текст оригинала и переводов разбит на стихотворные строки [* Эргис Г. У. Очерки по якутскому фольклору. - М.: Наука, 1974. - с. 39.]. Это - деталь существенная. Она говорит о том, что С. В. Ястремский воспринимал якутский героический эпос как сугубо поэтическое творение народа. И в своей статье он неоднократно подчеркивает именно поэтический характер олонхо; пишет, что это «очаровательный мир, полный поэзии, полный могучих красок» (с. 3), где народ «громко и поэтически страстно поет на родном языке» (с. 8) и др. Поэтому не случайно, что именно С. В. Ястремский, насколько известно, делал первую попытку представить олонхо, как поэзию, стихотворными строками, что блестяще и осуществлено в наше время Г. У. Эргисом и его последователями.
    Среди политических ссыльных поляков, в разное время занимавшихся изучением якутского языка и фольклора, совершенно особое место принадлежит деятельности Эдуарда Карловича Пекарского, о чем достаточно много написано. «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского - уникальное явление в мировой тюркологии и до сих пор не имеет себе равных как по полноте и разнообразию языкового материала, так и по высочайшему уровню его лексикографической обработки, точности и полноте раскрытия значения слов, всей лексико-семантической, морфологической системы языка, по широте сравнительного материала, этнографических, фольклорных данных. Этот фундаментальный труд пользуется непререкаемым мировым авторитетом и по справедливости считается подлинной энциклопедией жизни якутского народа XIX - начала XX в. Его значение как абсолютно надежного источника для якутоведов самых различных направлений, тюркологов и алтаистов со временем будет возрастать (о «Словаре» см.: [* Оконешников Е.И. Э.К. Пекарский как лексикограф. -Новосибирск: Наука, 1982. - 146 с.]).
    «Образцы народной литературы якутов» под редакцией Э. К. Пекарского, включающие записи его и других под его руководством, относятся к самым значительным явлениям якутской дореволюционной письменной культуры. Три их тома в восьми выпусках, включая записи В. Н. Васильева и И. А. Худякова, содержат 929 страниц якутского текста и до сих пор остаются крупнейшим фольклорным изданием, заложившим прочный фундамент якутской фольклористики. Это, безусловно, самое богатое по содержанию и образцовое по исполнению дореволюционное издание на якутском языке. В «Образцах» Э. К. Пекарского представлены почти все жанры якутского фольклора, среди которых, естественно, основное место заняли олонхо. Имеются олонхо, записанные со слов выдающихся исполнителей-олонхосутов, составлявших гордость народа Т. В. Захарова-Чээбия, И. Г. Теплоухова-Тимофеева, М. Н. Андросовой-Ионовой, Н. Абрамова-Кынат и др. Недаром такие знаменитые олонхо, как «Нюргун Боотур», «Кулун Куллустуур» в наше время переизданы (второе -два раза) и переведены на русский и другие языки. Уникальными по богатству, разнообразию содержания и языковым особенностям являются выпуски (их два) 2-го тома «Образцов» с текстами, собранными И. А. Худяковым. Э. К. Пекарский сверил их с оригиналами и провел тщательное редактирование.
    Э. К. Пекарский со свойственной ему скрупулезной тщательностью выполнял огромную и кропотливую текстологическую редакторскую работу при подготовке фольклорных текстов к печати: исправлял бессчетное количество фактических ошибок тогдашних полуграмотных собирателей, уточнял, скрупулезно выискивал подлинные формы и смысл многочисленных, как он писал, «неизвестных и сомнительных слов, необычных оборотов и своеобразных форм» [* Образцы народной литературы якутов. - Ч. 3, вып. 1. -Пг., 1918. - с. 4]. Великолепно зная язык фольклора, Э. К. Пекарский иногда вторгался даже в текст подлинника, предлагая свои варианты, как правило, в смысловом отношении более точные, в стилистическом - более уместные. Подобная текстологическая работа имела целью восстановить, показать как можно выпуклее, полнее «канонический» язык и стиль олонхо с приданием им свойственной традиционности, формульности. Именно благодаря подобной самоотверженной работе Э. К. Пекарского тексты «Образцов», как это показывает предварительное изучение, воплощают все основные черты и типические свойства языка и стиля якутского фольклора, присущие им во второй половине XIX - начале XX в...
    В заключение следует подчеркнуть также большое культурное значение научных занятий польских ученых, их благотворное влияние на местное население. Это выражалось, во-первых, в том, что исследователи довольно широко привлекали местное население к своим занятиям, сбору материалов, тем самым приобщая их к высокой культуре и способствуя утверждению сознания о большой ценности народного устного творчества, что стимулировало его дальнейшее развитие. С другой стороны, местное население оказывало существенную помощь в работе политссыльных. С. В. Ястремский, например, прямо писал, что его «Грамматика» «без тех постоянных объяснений всех грамматических форм и синтаксического строения, которые так охотно и толково давал мне господин А. П. Афанасьев, никогда не могла бы претендовать на титул самостоятельного исследования». С такой же благодарностью вспоминал С. В. Ястремский о помощниках по переводу «Образцов». В «Образцах народной литературы якутов» под редакцией Э. К. Пекарского названы 16 человек (и это далеко не полные данные, так как некоторые выпуски не вышли в свет), участвовавших в создании серии. А в создании «Словаря», как известно, участвовали многие представители якутского населения.
    Культурное значение занятий польских ученых, с другой стороны, выражалось в практическом выходе работ в качестве учебных пособий, из которых выросли последующие грамматики, словари...
    Об огромном культурном значении «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского говорить не приходится - оно очевидно. Пекарский составил также весьма полезный «Краткий русско-якутский словарь», вышедший вторым дополненным изданием в 1916 г. и получивший одобрение С. А. Новгородова [* Новгородов С. А. Первые шаги якутской письменности. – М.: Наука, 1977, - с. 23-28; Пекарский Э. К. Краткий русско-якутский словарь / Предисловие А. Н. Самойловича. – Якутск, 1906, - 147 с.; Он же. – 2-еизд., доп. – Пг., 1916. – 258 с.].
    Таким образом, задача состоит в том, чтобы взглянуть на труды, материалы польских исследователей как бы изнутри и извлечь из этого наследия максимум полезного для дальнейшего развития науки и культуры.
    /Ссыльные поляки в Якутии: Итоги, задачи, исследование пребывания. Сборник научных трудов. Якутск. 1999. С. 109-111,116-119./

    Оконешников Е. И.
                                                           НОВОЕ ПРОЧТЕНИЕ
                               «СЛОВАРЯ ЯКУТСКОГО ЯЗЫКА» Э. К. ПЕКАРСКОГО
    Э. К. Пекарский вошел в историю отечественной и мировой тюркологии как создатель фундаментального «Словаря якутского языка» (в дальнейшем – «Словарь»).
    Он содержит в себе около 38 тысяч заглавных слов с толкованием и снабжен богатым иллюстративным материалом (1).
    Э. К. Пекарский, по нашим незаконченным данным. использовал для «Словаря» полные, отрывочные и сокращенные записи 31 олонхо (2).
    В «Словаре» насчитывается 5632 ссылки на «Образцы народной литературы якутов». В их число нами не включены слова, зафиксированные автором с пометами ск. (сказки), пес. (народные песни), заг. (загадки), пог. (поговорки), посл. (пословицы), а также многочисленные ссылки автора на знатоков и исследователей якутского языка и фольклора, разнесенные по всем 13 выпускам «Словаря». Кстати заметим, что Э. К. Пекарский ссылки на источники делал тогда, когда сам по какой-либо причине (скорее всего, из-за чрезмерной загруженности) «не имел возможности проверить произношение и значение того или иного слова».
    Иллюстративная часть «Словаря» также обильно снабжена примерами из всех жанров устного народного творчества, в частности, из героического эпоса – олонхо. Об этом красноречиво свидетельствует 17349 ссылок из 176 фольклорных источников.
   Обширные энциклопедические сведения, приведенные как в толковании значений слов, так и в иллюстративной части «Словаря» охватывают различны стороны хозяйственной, экономической, духовной и культурной жизни якутов конца XIX и начала XX столетия. Другую отличительную черту представляет его фразеологическая насыщенность, передающая колорит, сочность, выразительность и образность якутского языка. Также весьма широко отражена народная терминология и профессиональная лексика.
    Вся вышеприведенная лексика, связанная с бытом, жизнью и реалиями дореволюционного якутского народа, признавалась в недавном прошлом архаизированной. К ней относились: а) историзмы, связанные с социально-политическими, экономическими, религиозными и другими реалиями; б) так называемые «бытовые слова», традиционная народная терминология и профессиональная лексика; в) диалектные слова; г) изобразительная лексика (3). В связи с этим из уст представителей интеллигенции, в том числе некоторых известных писателей и ученых, иногда раздавались голоса о том, что «Словарь» Э. К. Пекарского устарел. Представляется, что подобное утверждение основывается на явном недоразумении.
    В условиях демократизации и гуманизации «Словарь» Э. К. Пекарского начинает по-новому раскрывать свои потенциальные возможности. Когда ветер перемен принес с собой свободу беспрепятственного обращения к истокам материальной и духовной культуры народа саха, многие «устаревшие» слова вдруг «ожили» и приобрели былое общераспространенное употребление. Чтобы не быть голословным, приведем наиболее типичные примеры по некоторым важным лексико-семантическим пластам лексики языка саха.
    1) Термины религии и верования: арчы 'отделение от какого-либо предмета тлетворных действий'; бохсуруй 'выгонять (из больного) злого духа (абааһы) особым криком'; ичээн 'прозревающий будущее'; 'знахарь'; көрбүөччү 'способность провидеть будущее'; сүр 'олицетворение энергии и силы воли', вообще психики в человеке; '... душа у человека и у животных'.
    2) Названия орудий труда, предметов кузнечного ремесла: аҕаан 'точильный камень'; иэт 'ножичек из мягкого железа ... для выдалбливания деревянной посуды'; күөрт 'раздувальный кузнечный мех, состоящий из двух мехов'; кырыаччы 'чесалка лошадиная, скребница'; кэлии 'деревянная ступа... из цельного бревна'; талкы 'мялка, ... орудие, которым мнут кожи'; хатат 'огниво'; этирик 'дугообразный железный скобель, которым смягчают кожу'.
    3) Терминология, связанная со скотоводством и коневодством: дьирим 'ремень у подпруги, ... подпруга'; күкүр 'ясли вокруг хлева, ... сусека для дачи сена скоту'; кэс о корове: 'стельная'; отор 'временное летовье'; 'кратковременное жилье'; кычым 'савры', 'тебеньки седельные', 'кожаные лопасти по бокам седла'; томторук 'берестяной намордник у телят'; үтүрүм 'дойная кобыла или корова, притом обегавшаяся'; ходуу 'озерная трава, которую косят по льду'.
    4) Термины, обозначающие посуду, утварь: айах 'самый большой кубок для питья кумыса ...', далбар 'большой берестяной сосуд...'; 'кожаный кумысный сосуд'; кытыйа 'большая деревянная чашка'; 'деревянная чаша средней величины'; матаарчах 'сосуд для хранения молочных остатков; деревянный кубок средних размеров ... для питья кумыса'; хаппар 'женская сумочка из ровдуги или красного сукна, вышитая шелком ...'; ымыйа 'большой деревянный сосуд; ... кубок для кумыса'.
    5) Термины, относящиеся к пищевым продуктам и напиткам: аҕараан 'лучший сорт сыма, забеленного таром или суоратом'; анаҕаһын 'мелкоистолченный порошок высушенных корней сусака, идущий в пищу ...'; барча 'резаная мелкая рыба, сперва сваренная, а потом прокопченая...'; көгөлөҥ 'бульон из небольшого количества молока с водою'; сыма 'вареная мундушка, перемешанная с сорой ...; мелкая рыба, разложившаяся от квашенья в ямах'; сыһык 'вообще запас'; суорат 'заквашенное вареное молоко ..., сора, простокваша'; тар 'суорат, который в перебродившем за лето виде запасается на зиму'; ымдаан 'кислое питье, приготовляемое через сучение мутовкой'.
    6) Термины семейно-бытовых отношений и родства: бадьа 'жена младшего деверя; жена мужнина племянника'; бэргэн 'жена старшего деверя'; жена 'младшего деверя'; ини 'младший родственник по отцу, если говорящий — мужчина'; сулуу 'калым, цена за невесту'; суорумньу 'посланец', посланный для высватывания'; сурус 'младший родственник по отношению к старшей родственнице'; төркүт 'приезд новобрачной к родственникам и друзьям, бывшим у нее на свадьбе и получившим подарки, за отдарками'; ходоҕой сродство двух матерей..., сватья'.
    7) Термины, обозначающие одежду, предметы туалета и украшения: арбаҕас 'ветхая (с поношенным, полинявшим мехом) доха'; бастьҥа 'головной убор замужней женщины'; бэгэлчи 'накладка на внешнюю часть кисти руки без пальцев'; олооччу 'меховые сапоги шерстью наружу'; торбаса 'из коровьей кожи или оленьих лап'; саары 'сары'; 'непромокаемая черневая обувь из кожи'; сутуруо 'исподнее платье вроде отдельных рукавов, покрывающих ноги до ступни...';  хадьааһын 'меховая обшивка спальной подстилки'; 'задняя нижняя обшивка зимней шапки'.
    8) Термины, относящиеся к явлениям природы и растительному миру: долохоно 'боярышник'; кучу 'узколистый кипрей', 'Иван-чай'; кыа 'трут, трутная трава'; кытыан 'можжевельник, хвойный кустарник'; сиһик 'ольха'; 'вид ивы ...'; тыҥ 'денница, утренняя заря'; үксүөн 'слякоть, дождь, смешанный со снегом'; үөк 'первый выпавший снег для санного пути'; үргэл 'плеяды, созвездие'; хочуон 'род щавеля, конский щавель'; ымыйах 'черноголовник, кровохлебка лекарственная'.
    9) Термины охоты и рыболовства типа: атара 'снаряд ... для ловли карасей на мелких местах во время метания икры'; куойа 'овальный топкий деревянный обруч, к которому прикрепляется волосяной котел (сетка) рыболовного сака'; кирис 'тетива лука'; 'крученая веревка из воловьей кожи'; түөрэй 'деревянная палка (кружало) с проделанным посередине отверстием, в которое вставляют рукоять сачка (куйуур) во время ловли рыбы'; тайыы 'пика'; 'копье'; ырба 'железное вилообразное острие на переднем конце стрелы'; 'вилообразный наконечник стрелы'.
    10) Слова, относящиеся к медицине и различным заболеваниям: ана 'болезненный припадок с потерею сознания; апоплексия'; мүһэлгэ 'период окончания времени чадорождения'; одуруун 'трахома'; отоһут 'якутский лекарь'; 'знахарь'; 'костоправ'; соҕуо 'зоб (у человека)'; 'болезненный желвак у скота'; сотуун 'сибирская язва'; толугур 'парши, желуди на теле животного'; хаанньыт 'кровопускатель; цирюльник'.
    11) Термины, относящиеся к дому и домашним вещам: кэтэҕириин 'передняя сторона или часть юрты против камина'; 'сторона, противоположная входу'; сандалы 'древний стол... из досок или бересты'; сэбэргэнэ 'балка юрты'; хоро 'выступающая наружу часть дымовой трубы'; холлорук 'полка'; 'образница'; 'узкая полка'.
    12) Термины игр и развлечений типа: кулун куллуруһуу 'игра, состоящая в том, что все берутся за руки, причем двое крайних (самые большие), подымая руки, изображают ворота; на крик их: "куө-куө-куө" все, начиная с малых, проходят в ворота'; мохсуо 'городки'; хабылык 'игра на лучинках, которые подбрасываются вверх и подхватываются на лицевую сторону руки'; чохчоохой 'танец девочек, изображает движения доильщицы кобылы, переходящей от одной кобылицы к другой, и состоит из прыжка в полу сидячем положении, в бесконечном описывании круга навстречу солнцу'.
    13) Общественно-политическая и социальная терминология типа: кумалаан 'бедняк, состоящий на прокормлении родового общества; человек, содержимый на счет родовой благотворительности'; кулуба 'голова, выборный начальник улуса; улусный голова'; сугулаан 'дом родового управления, мирская изба'; тойон 'господин, владыка'; 'лицо, облаченное властью'; улуус 'улус, волость'; умнаһыт 'нищий, просящий милостыню'; хамначчыт 'работник, батрак, слуга, прислужник, прислуга, раб'.
    14) Слова, обозначающие отвлеченные понятия типа: аман аман өс 'заветные, задушевные, приятные слова (речи)'; далан 'большой, громадный, огромный, длинный'; өһук 'старина, древность'; дархан 'важный, почтенный, горделивый, церемонный'; сэт 'неблагополучие, невзгода, худое последствие'; томоон 'порядок, аккуратность, благообразие, приличие'; уххан 'свежесть, недавность, близость прошлого (по времени)'.
    Приведенные слова, как наглядно иллюстрирует их семантическая характеристика, относятся, безусловно, к наиболее употребительной исконной лексике.
    Как показывает материал «Словаря» Э. К. Пекарского, процесс архаизации коренных слов происходил и по другим лексико-семантическим разделам языка саха. Среди них слова, относящиеся к народным обычаям, традициям и нравам, собственным именам и географическим названиям, административному делению, военному делу и т.д.
    Кроме вышеприведенного, встречается в «Словаре» довольно значительное количество образных и диалектных слов, функционирующих в данное время в составе активной лексики языка.
    Выдающиеся ученые прошлого и настоящего в оценке «Словаря» Э. К. Пекарского на редкость были единодушны в том, что это - словарь-копилка, словарь-сокровищница языка. Только такой тип словаря мог достаточно полно и точно отразить в синхронном разрезе то состояние живого народного языка, в каком он бытовал в устах его носителей. «Исходя из того простого положения, - объяснял автор основное назначение «Словаря», - что «в языке народа всего полнее отражается его душа», я думал, что чем больше будет собрано мною якутских слов, чем точнее будет объяснено каждое из них, тем более ценный материал я буду в состоянии дать другим исследователям для понимания «души» якутского народа» (4).
    К великому сожалению, самые ценные и исконные лексико-семантические пласты, отражающие «душу» народа, объявлялись «устаревшими» или утратившими свою функциональную активность. Подобное утверждение в то время было вполне закономерным и имело безапелляционное теоретическое обоснование. Оно заключалось в том, что указанные лексико-семантические группы слов относились к той области лексики, которая отражала отжившие понятия и реалии дореволюционной патриархально-феодальной жизни якутов. Между тем, народная терминология, профессиональные, и образные слова как раз были органически связаны с нестандартными эстетическими, выразительными ресурсами языка и особым складом творческого мышления дореволюционных якутов.
    В новых исторических условиях возрождения и развития общенационального языка («ийэ тыл») саха «Словарь» Э. К. Пекарского приобретает былую необычайную актуальность. Только надо уметь им пользоваться. Научное и практическое значение «Словаря» с течением времени будет, несомненно, возрастать.
                                                            Литература и источники
    1. О Словаре подробно см.: Оконешников Е. И. Э. К. Пекарский как лексикограф. - Новосибирск, 1982.
    2. Об этом см.: ПФАН, ф. 202, оп. 1; оп. 2.
    3. Об этом см.: Слепцов П. А. Якутский литературный язык. Формирование и развитие общенациональных норм. - Новосибирск, 1990. - С. 127-147.
    4. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. - Вып. 1 / Предисловие. - СПб., 1907. - С. III.
    /Ссыльные поляки в Якутии: Итоги, задачи, исследование пребывания. Сборник научных трудов. Якутск. 1999. С. 140-147./

    С. Д. Мухоплева
                     ЯКУТСКОЕ НАРОДНОЕ ПЕСЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО ГЛАЗАМИ
                   ПОЛЬСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ – ПОЛИТИЧЕСКИХ ССЫЛЬНЫХ
    Поляки, сосланные в Якутию и жившие в ней в конце 70-х - начале 90-х годов XIX в., активно включились в планомерное стационарное исследование народов Якутии, участвуя в деятельности РГО. Для них объектом изучения стали общественное устройство, быт, экономика, материальная и духовная культура аборигенов, в том числе и народная песня якутов.
    Якутская песня [* В статье слово «песня» употребляется в широком смысле, как рабочий термин, обозначающий любой вокализ, начиная с раннепесенных образований до поющихся частей олонхо и шаманских камланий. Это вызвано сложностью жанрового деления песенного творчества народа и разным употреблением термина исследователями.] своей необычностью, как и вся якутская действительность того времени, конечно, вызывала шок [* Суть культурного шока, как пишет Л. Г. Ионин, - конфликт старых и новых культурных норм и ориентации, старых - присущих индивиду как представителю того общества, которое он покинул, и новых, то есть представляющих то общество, в которое он прибыл. Собственно говоря, культурный шок - это конфликт двух культур на уровне индивидуального сознания (Ионин Л. Г. Социология культуры. - М.: Логос, 1996. - с. 17.).] у представителей европейской культуры. Не были исключением и польские политические ссыльные. Пионерами в изучении и публикации образцов песенного творчества стали такие известные поляки-якутоведы, как Э. К. Пекарский, С. В. Ястремский, В. Л. Серошевский и Н. А. Виташевский.
    Каждый польский исследователь открывал мир народной песни якутов не только для себя, но и для всей образованной Европы определенным образом. Так, Э. К. Пекарский издавал якутские тексты песен и эпоса-олонхо, собранные им самим и другими в «Образцах народной литературы якутов» [* Образцы народной литературы якутов: В 3 т. - СПб., 1907- 1918.]. Кроме того, он в своем «Словаре якутского языка» народным песенным терминам посвятил специальные статьи [* Пекарский Э. К. Словарь якутского языка: В 3 т. - 2-е изд. - Якутск, 1958-1959.]. С. В. Ястремский, влюбленный в очаровательный мир олонхо, занялся переводами олонхо, песен и других жанров и издал их на русском языке в «Образцах ...» [* Ястремский С. В. Образцы народной литературы якутов. - Л., 1929.]. Эдиционно-издательская деятельность вышеуказанных авторов, принципы перевода С. В. Ястремского, словарные статьи Э. К. Пекарского по песням ждут своих исследователей...
    /Ссыльные поляки в Якутии: Итоги, задачи, исследование пребывания. Сборник научных трудов. Якутск. 1999. С. 148-149,157./






    ПЕКАРСКИЙ ЭДУАРД КАРЛОВИЧ родился 25 октября 1958 года в Игуменском уезде Минской губернии в семье дворянина-поляка. В 1877 году поступил в Харьковский ветеринарный институт, но вскоре, 18 октября 1878 года был уволен за участие в народническом движении (студенческих волнениях) и осужден к 5 годам ссылки в Архангельскую губернию. С апреля по 24 декабря 1879 года скрывался под чужим именем и был арестован в Москве, в Петровских выселках, за принадлежность к партии социалистов-революционеров и хранение нелегальной литературы. Суд приговорил его к 15 годам каторжных работ, но, принимая во внимание молодость и плохое здоровье подсудимого, каторжные работы заменили ссылкой с лишением всех прав и состояния.
    В Якутск Э. К. Пекарский прибыл 2 ноября 1881 года и был определен на поселение в 1-м Игидейском наслеге Ботурусского улуса. По приезде в наслег жил в маленькой юрте бедняка Григория Васильева в местности «Чараҥ», приютившейся в таёжной глуши. На просьбу ссыльного поселить его самостоятельно и в более людном месте, наслежный староста Григорий Оросин дал согласие, и Пекарский был переселен в «сибирку», к которой была пристроена юрта наслежного схода, т. е. родового управления. Общество помогало ему обзавестись коровой, конём, доставляло ему дрова и лёд, обеспечило наделом пахотной и покосной земли. Якут Мирон Шестаков свою 16-летнюю сестру Аннушку, которая батрачила у богача Егора Оросина, насильно отвез в юрту Пекарского, чтобы она помогала ему по хозяйству. Впоследствии Пекарский имел от неё сына Николая и дочь Сусанну.
    Пекарский быстро познакомился с местным населением и с первого же года начал сеять хлеб, косить сено впрок, охотиться, рыбачить, что заметно улучшило его материальное положение, которое у ссыльных было всегда очень тяжелым. Количество скота он постепенно довел до 30-40 голов, и в 1896 году, желая чем-нибудь отблагодарить наслежное общество, подарил обществу 400 копен сена «для увеличения состоящего в запасе сена, которое должно быть раздаваемо в годы бессенницы общественникам по преимуществу беднейшим, взаимообразно на тех же условиях, как и наслежное сено».
    Э. К. Пекарский прожил в Якутской области 25 лет, т. е. до выезда в Петербург в 1905 году. Он всю свою жизнь до самой кончины (29 июня 1934 г.) всецело отдал научному изучению языка, фольклора, материальной и духовной культуры якутов. Самым фундаментальным его трудом является знаменитый «Словарь якутского языка» (25 тыс. слов в 13 выпусках), которому он посвятил 45 лет своей жизни. Его деятельность была обширна. Он общепризнанный русский ученый-якутовед, лингвист, этнограф. За свои труды по составлению якутского словаря был удостоен двух золотых медалей: в 1907 году от Академии наук и в 1911 г — от Русского географического общества. В 1927 году Э. К. Пекарский был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР, а в 1931 году — почётным академиком.
    Память о Э. К Пекарском якутский народ чтит высоко. Его юрта в местности «Дьиэрэннээх» в которой он жил и трудился 18 лет (с 1881 по 1899 год) перевезена в 1978 году на территорию нашего Черкёхского комплекса
    Жизнь и деятельность политического ссыльного, почетного академика Э. К. Пекарского, освещается нашим музеем, как в экспозиционном здании, так и в его мемориальной юрте, функционирующей как самостоятельный Дом-музей.
    Э. К. Пекарский опубликовал свыше 100 робот на якутском, русском и польском языках. Интересующиеся могут ознакомиться в экспозициях и фондах Черкёхского музея с подлинниками его трудов, также с библиографическими данными о нём, главное же воочию увидеть «кабинет-сибирку» и понять в каких условиях приходилось совершать политическим ссыльным настоящие научные подвиги. Это было возможным, благодаря тому, что он умел располагать к себе многих передовых людей своего времени, в том числе талантливых сказителей-олонхосутов, народных певцов, знатоков языка и культуры из числа самих якутов. Но особую помощь ему оказали его ближайшие друзья-сотрудники — протоиерей Дмитриан Попов и политический ссыльный В. М. Ионов, о котором речь пойдет ниже.
                          МЕМОРИАЛЬНЫЕ ДОМА ССЫЛЬНЫХ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ
                                            Дом-музей Эдуарда Карловича Пекарского
    С общими данными о жизни и деятельности политических ссыльных мы познакомили вас в главном экспозиционном помещении. В дальнейшем мы постараемся показать их быт на месте ссылки т. е. «посетить их дома и юрты, в которых им пришлось жить на поселении.
    Эдуард Карлович Пекарский, студент Харьковского ветеринарного института, будущий почетный академик СССР, за революционную деятельность был сослан в 1881 году в Якутскую область на поселение в 1-й Игидейский наслег Ботурусского улуса в местность «Джеряннях». Эта местность была наслежным центром, где находилось родовое управление и часовня. Тут была «сибирка», но более «культурная», и более «просторная» — 4х4 метра площадью, разделенная на две камеры (мужскую и женскую) и с камельком-чувалом. Вот здесь-то суждено было молодому Пекарскому прожить 18 лет без выезда. В своем письме к отцу от 6 декабря 1883 года он писал: «Помещаюсь в карцере, который отведен для меня наслегом, от наслега же получаю дрова круглый год и лёд зимою. Дров тут истребляется неимоверное количество, потому что русских печей нет, а только камины, в которых огонь горит день и ночь».
    Местное население к политическим ссыльным, «сударским», как они их называли, всегда относились хорошо, с искренним уважением. Помимо всего прочего Пекарского местное общество наделило землёй, обеспечило конём, коровой и даже ввело в его «дом» девушку-якутку 16-лет, для подмоги по хозяйству. Девушка понравилась ссыльному, и он от неё имел сына и дочку. По поводу своего сына Пекарский в своем письме отцу от 30 апреля 1887 года писал: «- мне хотелось бы знать... с каким чувством Вы отнеслись к моему сообщению о рождении у меня сына. Вы ни в одном письме не сочли нужным хоть худым словом помянуть его. Или он чем-нибудь уже успел провиниться перед Вами? Разве от того, что он родился от якутки, он для меня меньше дорог? Я люблю его, может баять, ничуть не меньше, чем и все другие отцы своих законнейших и благороднейших детей...»
    Не без помощи Аннушки Пекарский, живя здесь, обзавелся хозяйством. «Много помогает хозяйство, т. е. скотоводство. Теперь у меня 2 коня, 3 стельных коровы, 1 стародойная, 1 бык, 3 телушки по третьему году, две тёлки по второму году и 1 бычок по второму же году — вот всё моё богатство», — писал в эти годы отцу.
    К сибирке, в которой жил Пекарский, спустя некоторое время, была пристроена юрта под помещение под родовое управление. Здесь происходили наслежные сходы и помещалась междудворная станция. Как пишет Пекарский в своём воспоминании, его первым учителем якутского языка был слепой старик по прозвищу «Очокун», отец содержателя междудворной станции. Но вскоре под родовое управление было построено новое помещение типа русской срубной избы. Тогда Пекарский занял и юрту, в которой сложил для выпечки хлеба русскую печь.
    Как сказано выше Черкёхский музей — это историко-этнографический комплекс. Поэтому дома-юрты, в которых проживали ссыльные революционеры, являются не только памятниками истории, но и памятниками архитектуры — деревянного народного зодчества.
    Долгая холодная зима, низкий уровень экономического развития диктовали жителям Якутии свои условия в выборе рационального типа жилища. Самым распространенным и традиционным типом жилищ в прошлом у якутов была юрта, по-якутски балаган, суурт.
    Размер жилой площади юрты колебался в зависимости от достатка хозяина от 5х5 до 8х8 кв метра.
    Юрта имеет форму усеченной пирамиды и высота её в пределах (до гребня верхнего покрытия) от 2,5 до 3,5 метра. Строится юрта из лиственничных кругляков, а столбы и балки — из бревен. Несущие стойки представляют собой столбы или у богатого хозяина — рубленые в «лапу» углы, обращенные внутрь юрты. На них укладываются бати, на которые настилается потолок из круглого или тёсаного леса. Потолок сверху покрывается корой лиственницы, которая засыпается землёй толщиной в полметра. Вот и готовы потолок и крыша одновременно. Стены из тех же брусков-кругляков. Они ставятся обязательно наклонно, примерно под углом 15°, и служат как бы продолжением крыши, придавая всему жилищу обтекаемую форму. Стены снаружи обмазывают толстым слоем глины, иногда смешивая с коровьим навозом. Наклонное положение стен увеличивает площадь юрты в нижнем её сечении на 80-90 см вокруг. В этом свободном промежутке вдоль всех стен устраиваются лежанки-ороны, которые намного увеличивают общую площадь помещения. Брёвна стен и потолков обрабатываются гладко и чисто, подгоняются друг к другу плотно.
    Неотъемлемой частью юрты является чувал-камелёк, обмазанный глиной поверх деревянного каркаса или глинобитный (позднее кирпичный). Камелёк хорошо вытягивал и прочищал воздух. Он служил единственным источником тепла и света и поэтому вся семья постоянно обитала вокруг него. Маленькие оконные отверстия, прорубленные на оконных стенах, дают мало света, особенно в зимнее время. Свет в юрту проникал летом через слюдяные окна или через рамы, обтянутые бычьим пузырем. Позднее более обеспеченные хозяева стали применять привозные стекла, которые вставляли в раму или кусочками вшивались в берестяные рамки. А зимой в окна вставлялись  толстые льдины.
    Пол юрты обычно бывает земляным, но у политических ссыльных или у зажиточных семей его застилали выстроганными деревянными плахами.
    Наш современный взгляд на этот тип постройки, конечно, отмечает её несовершенств как жилища. Но нельзя ей отказать в простоте...
    Всем русским ссыльным, прибывшим из теплых южных областей, большею частью родившихся в богатых дворянских хоромах, приходилось жить и трудиться в таких якутских юртах Удивительно то что за редким исключением, никто на них плохо не отзывался об этой юрте.
    Э. К. Пекарский в этом доме, названным им «Карцером» жил 18 лег. Здесь он плодотворно работал и, как признано ученым миром, совершил научный подвиг, создав фундаментальный «Словарь якутского языка», ставший известным всему миру.
    В этой юрте гостили у Пекарского и бедняки и богачи, содействовавшие ему в изучении языка и устного народного творчества якутов. Приезжал сюда и настоятель Ытык Кёльской Преображенской церкви, протоиерей Дмитриан Дмитриевич Попов, ставший ближайшим сотрудником Пекарского в составлении вышеназванного «Словаря якутского языка». Дмитриан Попов безвозмездно сотрудничал с ним в течении с 13 лет (до самой смерти) и ответил в письменной форме на тысячу с лишним лингвистических вопросив ученого. Здесь бывали друзья его по ссылке — рабочий революционер Петр Алексеев, народники В. М. Ионов, Н. А. Виташевский, Н. С. Тютчев, В. Ф. Трощанский и другие.
    После выезда Э. К. Пекарского в г. Якутск (это было в 1899 году) в юрте временно жили разные люди. Таким образом, юрта фактически оставалась в течении десяти лет без постоянных жильцов во власти стихий и постепенно приходила а ветхость. Тогда в 1944 году, т. е. в годы Великой Отечественной войны, первый ремонт юрты произвел коллектив школы им Э. К. Пекарского 1 Игидейского наслега под руководством директора школы, заслуженного учителя школ Якутское АССР Н. Е. Нестерова. Во дворе юрты был сооружен обелиск из оцинкованного железа с надписью «Э. К. Пекарский 1858-1934». У входа в юрту была установлена мемориальная доска с соответствующей надписью.



    Юрту на территорию Черкёхского музея перевезла в 1978 году и отреставрировала бригада отделения «Дэбдиргэ» совхоза «Таттинский» под руководством мастера С. Иевлева. Здесь нашли свое место хозяйственный амбар, сарай и коновязи, находившиеся на усадьбе политссыльного. В сарае выставлены легковая тележка «долгуша», нарта «турку» и другие хозяйственные вещи.
    Дом-музей Э. К. Пекарского разделен на два самостоятельных тематических музея. В юрте воссоздано «Родовое управление» с интерьером, соответствующим его тематической особенности. Сибирка» оборудована как мемориальный «Кабинет» Пекарского. В воссоздании «Кабинета» помогла чудом сохранившаяся фотография того времени, где Э. К. Пекарский сидит за работой над «Словарем якутского языка». Как «Родовое управление», так и «Кабинет-сибирка» Э. К. Пекарского обставлены предметами быта и хозяйства, точными для того времени и места. Они подарены музею жителями 1-го Игидейского наслега, т. е. потомками друзей и «земляков» (по ссылке) Э. К. Пекарского, которые из поколения в поколение передают благодарную память о ссыльном революционере.
    Следуя по маршруту, зрителя здесь впервые знакомятся с бытовой обстановкой ссыльных революционеров, проживавших в неволе в суровом, далеком якутском крае.
    Тип жилища, бытовые условия, в каких пришлось жить молодому ссыльному Пекарскому, почти идентичны с условиями быта и других узников царизма, очутившихся здесь. Поэтому в дальнейшим, чтоб не утомлять читателей, мы не будем делать подробные описания их «домов».


                                                                     «СИБИРКА»
    «Сибирка» — строе слово присущее для  дореволюционной России Название это как и видно сразу, происходит от слова «Сибирь». А Сибирь во все времена царского правления служила местом каторги и ссылки, иначе говоря, «тюрьмой без решеток». Но в Сибири были и настоящие тюрьмы с самыми страшными решетками, как, например, Александровская централь и др. Их было сетни и сотни куда замуровывались осужденные революционеры. А это «Сибирка», нашедшая место на территории музея «Якутская политическая ссылка», — тоже тюрьма, но маленькая, одиночная, местного назначения, подведомственная наслежной власти — родовому управлению Жулейского наслега Ботурусского улуса.
    «Сибирка» эта типична и представляет собой темный, тесный сруб, вмонтированный между хотоном (хлевом) и юртой-балаганом родового управления. Высота «сибирки» 150 см, длинна — 170, а ширина — 95. Есть крохотное окошко 20х20, узенькая лежанка — орон шириной 40 см. Входная дверь вырублена со стороны юрты и закрывается на деревянный засов. Сюда заключали по распоряжению наслежного старосты (князца) провинившихся или умалишенных, которых содержали до отправки в г. Якутск или до выпуска на свободу...
    /Сивцев Д. К. - Суорун Омоллон. Черкёхский мемориальный музей «Якутская политическая ссылка ХІХ - начало ХХ вв.» (Историко-этнографический комплекс). Путеводитель. Якутск (Люберцы). 1999. С. 14, 17, 43, 48-49, 85-88, 114-115./




                                                        ЧЛЕНЫ-КОРРЕСПОНДЕНТЫ
                                                                               1927 г.
                                                  ПЕКАРСКИЙ ЭДУАРД КАРЛОВИЧ
    Родился 13 (25) октября 1858 г., мыза Петровичи Игуменского у. Минской губ. Умер 29 июня 1934 г. Ленинград. Языковед, этнограф, фольклорист-якутовед. Член-корреспондент по разряду восточной словесности (тюркология) Отделения исторических наук и филологии с 15 января 1927 г., почетный член с 1 февраля 1931.
                                                            ПОЧЕТНЫЕ ЧЛЕНЫ
                                                                         1931 г.
    Пекарский Эдуард Карлович (см. с. 156).
    /Российская академия наук. Персональный состав. Действительные члены. Члены-корреспонденты. Почетные члены. Иностранные члены. В 3 книгах. Кн. 2. 1918-1973. Москва. 1999. С. 156, 331./