пятница, 29 декабря 2017 г.

Эдуард Пекарский в жизнеописаниях. Ч. V. Вып. 2. 2002-2003. Койданава. "Кальвіна". 2017.




                                                          ЭДУАРД  ПЕКАРСКИЙ –
                                    СОЗДАТЕЛЬ  СЛОВАРЯ  ЯКУТСКОГО  ЯЗЫКА
    Вряд ли можно найти о Республике Саха (Якутия) человека, который бы не знал имени Эдуарда Пекарского. Оно и не удивительно со школьных лет известно, что Пекарский был первым, кто создал словарь якутского языка, занимался его исследованием. Э. Пекарскому регулярно посвящаются различные публикации, а к 100-летию со дня его рождения, которое широко отмечалось в 1958 году, увидела свет книга «Эдуард Карлович Пекарский», состоящая из многочисленных статей и воспоминаний А еще якуты хорошо знают, что Э. Пекарский - родом из Белоруссии, о чем, кстати, мы узнали не так давно, благодаря работам Валентина Грицкевича из Санкт-Петербурга.
    Родился Эдуард Карлович Пекарский 25 октября 1858 года в деревне Петровичи Игуменского уезда (сейчас Смолевичский район). Он был первенцем в семье Карла и Терезы Пекарских Хоть отец Эдуарда и принадлежал к шляхетскому роду, семья не жила в достатке. А тут случилась беда. Когда Эдуард стал только подрастать неожиданно умерла мать. Отцу пришлось отдать сына на воспитание в крестьянскую семью. Через некоторое время забрала Эдуарда к себе в Минск тетя. Благодаря ей, он овладел грамотой, научился писать и читать по-русски и по-польски.
    Затем отец отправил сына на учебу в Мозырскую гимназию Там Эдуард познакомился с двоюродным дедом и его сестрой, которые жили в полесском местечке Барбаров. Но у родственников он чувствовал себя не совсем уютно. Не в последнюю очередь из за их скупости. Именно поэтому Э. Пекарский стал заниматься репетиторством. В 1873 году он распрощался с Мозырем и перебрался в Минск. Дело в том. что гимназию реорганизовали в прогимназию, и в ней нельзя было получить среднее образование. Но в Минске он проучился всего полгода. Отец узнал, что директором Таганрогской гимназии стал бывший директор Мозырской и отправил туда Эдуарда. Учеба в Таганроге стала для Э. Пекарского началом революционной деятельности. Кружок, в который он входил, вскоре, однако, был разогнан властями. Стали поговаривать, что всех выдал провокатор. Подозрения пали на Пекарского. Обиженный наговорами и несправедливостью, он переводится в Черниговскую гимназию, но от революционной деятельности не отказался. Э. Пекарский устраивается в швейную мастерскую, чтобы легче было вести пропагандистскую работу среди рабочих.
    Несмотря на то что это занимало много времени в гимназии он учился хорошо, однако не найдя взаимопонимания с отдельными преподавателями, подал заявление об отчислении. Но к этому проявил небезразличие дед Эдуарда Ромуальд Пекарский. Договорились о том, что Эдуард будет продолжать учебу и в 1877 году он поступил в Харьковский ветеринарный институт.
    Тогда же, по признанию Эдуарда Карловича, он «сразу же приобщился не столько к учебе, сколько к знакомству с новыми товарищами и скоро окунулся в студенческую среду. У большинства студентов были прогрессивные и даже революционные взгляды. Деятельность студенческих кружков целиком захватывала человека, у которого были хоть какие-то общественные инстинкты».
    Особую активность Э. Пекарский проявлял в кружке, которым руководил студент медицинского факультета Дмитрий Буцинский. На формирование его взглядов большое влияние оказали политические события и в первую очередь так называемые процессы «50-ти» и «193-х», когда царизм жестоко расправился с народниками. Прошли волнения и в ветеринарном институте. Многие были арестованы. Э. Пекарский был исключен из института без права поступления в какое либо другое высшее учебное заведение. Кроме того, его заочно присудили к шести годам административной ссылки в Архангельскую губернию.
    Бунтовщик через несколько месяцев «всплыл» в качестве писаря Княже-Богородицкого волостного управления Тамбовского уезда Ивана Кирилловича Пекарского. Имя и отчество поменял, чтобы не очень отличаться от местного населения. В скором времени он сблизился с агрономом Михаилом Девелем, помещиком Михаилом Сатиным, письмоводом у которого стал работать с июня 1879 г., вошел в революционное общество «Земля и воля». Когда полиция напала на след революционеров, снова ушел в подполье, получив с помощью друзей паспорт на имя помещика Николая Полунина. Скрывался некоторое время в Смоленской губернии. Поскольку им заинтересовался становой пристав, перебрался в Москву. Но все-таки Э. Пекарского выследили и арестовали.
    Дело Э. Пекарского рассматривалось 10-11 января 1881 года в Московском военно-окружном суде. Осудили на 15 лет высылки и каторги. Правда, одновременно «суд постановил ходатайствовать перед Московским генерал-губернатором смягчить Пекарскому наказание высылкой на каторжные работы на заводы на четыре года». Губернатор, учитывая молодость Э. Пекарского и состояние здоровья, принял решение его просто выслать «в отдаленные места Сибири».
    27 сентября 1881 года в кандалах на ногах, больной воспалением легких, которое он получил в дороге, Э. Пекарский прибыл в Иркутск. Его дальнейшая судьба зависела от генерал-губернатора Восточной Сибири. Тот распорядился отправить Эдуарда Карловича в Якутскую губернию. А 2 ноября Э. Пекарского принял сам якутский губернатор и местом поселения избрал поселок Игидейский Бутурусского улуса (теперь Алексеевский район Республики Саха), а это 230 верст на северо-восток от Якутска По приезду на место поселения Эдуарда Карловича назначили так называемым начальником междворовой станции На станции он всегда находился среди людей, но в холода его часто угнетало одиночество.
    Чтобы жить (жить, а не просто существовать), необходимо было найти взаимопонимание с местным населением. Но это было проще, чем овладеть его языком. Недаром говорят: язык - душа народа. Первым учителем Э. Пекарского в изучении якутского языка стал слепой отец владельца той междворовой станции, где он работал. Старец показывал Э. Пекарскому отдельные предметы и объяснял, как они звучат по-якутски.
    Вскоре Э. Пекарский узнал, что в 1858 году вышла «Краткая грамматика якутского языка» составленная епископом Дионисием (Дмитрием Хитровым). Эта грамматика была найдена и стала учебным пособием для Эдуарда Карловича. Кроме того, в руки попали и некоторые другие издания на якутском языке, выпущенные миссионерским обществом: «Евангелие», «Деяния апостолов», «Псалтырь». С этих книг он выписывал якутские слова, чтобы потом найти им русское соответствие. Пошел навстречу Эдуарду Карловичу и известный революционер П. Алексеев, который отбывал наказание за 18 верст от Пекарского. Они подружились и на конях наведывали друг друга. Петр Алексеев подарил Э. Пекарскому рукописную книгу, в которой он делал разные записи. Познакомился Эдуард Карлович и со священником соседнего поселения Дмитрианом Поповым, который также работал над составлением словаря якутского языка. Д. Попов передал ему некоторые свои записи. В руки Э. Пекарского попал и «Якутско-немецкий словарь» петербургского ученого Отто Берлинга.
    На составление словаря Э. Пекарский в основном отводил зиму, так как в другое время нужно было работать по хозяйству. Не хватало денег, не хватало самого необходимого. Позже, возвращаясь в те годы, он признавался: «Часто не было письменных принадлежностей, приходилось пользоваться каждым кусочком бумаги, у которого одна сторона была чистая. Не было свечек и приходилось читать, а кое-когда и писать при свете камина, рискуя испортить себе глаза».
    Еще тяжелее стало, когда умер Д. Попов. На счастье, нашлись новые помощники, среди них в первую очередь ссыльные которые, оказавшись в Якутии как и Э. Пекарский, стали считать ее второй родиной. Ананий Орлов, Николай Витошевский, Марк Натансон охотно предлагали свои переводы якутских слов. А ссыльный Всеволод Ионов, еще оказалось, сам несколько лет занимался составлением русско-якутского словаря. Свои материалы он передал Эдуарду Карловичу, а работу над дальнейшим сбором материалов продолжил под его непосредственным руководством.
    Первый вариант «Словаря якутского языка» содержал 7 тысяч слов Весть об этом уникальном труде дошла даже до Парижа. Известный языковед П. Якоби прислал Э. Пекарскому письмо, в котором спрашивал, когда этот сборник увидит свет и как его приобрести. Одновременно давал Пекарскому ряд советов.
    Работая над словарем, Эдуард Карлович одновременно исследовал быт якутов, их обычаи, изучал материальную культуру. И в этом направлении находил единомышленников. Например, вместе со ссыльным Георгием Осмоловским написал статью «Якутский род до и после прихода русских», которая была опубликована в «Памятной книжке Якутской губернии».
    Несмотря на окончание срока ссылки, покидать Якутию Э. Пекарский не собирался. Про это он написал в письме отцу 2 мая 1894 года: «Раньше, чем закончится издание словаря, мне нечего и думать про возвращение на Родину. Нельзя бросать работу которой отдано тринадцать лет лучшей поры жизни». В 1894-1896 годах он принимал участие в экспедиции Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. В 1898 году словарь, составленный Эдуардом Карловичем, вышел в Якутске. В 1900 году он нашел помощников и составил «Краткий русско-якутский словарь», который издавался дважды. В 1903 году Э. Пекарский участвовал в Нелькано-Аянской экспедиции, результатом которой стали «Очерки быта аркаянских тунгусов».
    С Якутией он расстался только тогда, когда Академия наук пригласила его для завершения работы над словарем. В столицу он прибыл 14 сентября 1905 года. Пять лет работал регистратором коллекций в Этнографическом отделе Русского музея, а затем работал в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого при Академии наук.
    Первый выпуск «Словаря якутского языка» вышел в Петербурге в 1907 году. Последний, тринадцатый, увидел свет в 1930 году. Благодаря словарю открылось настоящее богатство якутского языка -60 000 слов! Но это был не только словарь языка в традиционном понимании. Э. К. Пекарский не просто приводил слова в алфавитном порядке, но и не обходил вниманием быт, обычаи, верования якутов, рассказывал про народные обряды. Справедливо говорит В. Грицкевич: «За 45 лет был совершен подвиг Пекарский создал не просто словарь якутского языка, а настоящую энциклопедию всего уклада жизни народа, его материальной культуры».
    А что означал словарь для самого Э. Пекарского, видно из статьи известного фольклориста М. Азадовского «Э К Пекарский», опубликованной в журнале «Советская этнография» сразу после смерти ученого (не стало Эдуарда Карловича 29 июня 1934 года). М. Азадовский рассказывает о том, как хотел привлечь Э. Пекарского к работе над одним коллективным исследованием, но Э. Пекарский давал только полезные советы, а от непосредственного участия в работе отказался «Знаете, - сказал он, - жить мне осталось немного и я должен во что бы то ни стало закончить «Словарь » - я не имею права отнимать свое время на что-нибудь другое».
    К сожалению, постоянная занятость Э. Пекарского после возвращения из ссылки не позволяла ему поддерживать тесные связи с Белоруссией. Побывал он в ней только в 1906 году. В Пинске встретился с мачехой, братом и сестрой. Они жили в трудных условиях, поэтому он посодействовал об устройстве брата Осипа на службу в акцизное ведомство. Поездка же, запланированная на 1924 год, не состоялась - все свободное время забирала работа над словарем: до последних дней продолжал систематизировать материалы, в результате появилась дополнительная картотека на 15 тысяч единиц.
    Куда более тесными были связи с Якутией, где его иначе, чем Адубар Хаарылыбыс (Эдуард Карлович) не называли. А один из основателей якутской литературы Алексей Елисеевич Кулаковский в 1912 г писал Э. Пекарскому «У нас не было литературы, а Ваш словарь должен послужить основанием для ее создания. Вы по-настоящему заслуживаете имя «отца якутской литературы». Без Вас не нашлось бы личности, у которой хватило бы дерзости взять на себя такую колоссальную работу, как Ваш словарь».
    «Словарь...» Э. Пекарского и по сегодняшний день не потерял своего значения. Недаром в 1959 году появилось его стереотипное издание. Заинтересовались этой работой даже в Турции, где в 1945 году в переводе вышла первая его часть, которая охватывает слова от буквы А до М.
    Михаил Янович, г. Минск
    /Медный всадник. Литературно-художественный альманах. Приложение к газете «Земля русская». Т. 1 (10). Санкт-Петербург. 2002. С. 116-117./

        Ewa Ziółkowska
                                                     POLSKI POMNIK W JAKUCKU
    Wiosną 1999 r., podczas pobytu w Warszawie, Prezes Polskiego Stowarzyszenia Społecznego „Polonia” w Republice Sacha (Jakucji) Pani Walentyna Szymańska odwiedziła Radę Ochrony Pamięci Walk i Męczeństwa. Przyszła, by przedstawić ideę pomnika poświęconego Polakom, którzy w wyniku zesłań i deportacji znaleźli się w dalekiej Jakucji. Wystosowano też w tej sprawie oficjalne wystąpienie:
    Zwracamy się do Państwa z prośbą o pomoc w budowie pomnika upamiętniającego męczeństwo tysięcy polskich zesłańców, którzy od wieków zsyłani byli do Jakucji, nad Lenę i Kołymę.
    Jesteśmy Stowarzyszeniem łączącym dzieci i wnuki polskich zesłańców, którym przyszło pozostać w Jakucji, miejscu zsyłki naszych przodków. Szczęśliwie zmieniające się okoliczności pozwoliły nam, trzy lata temu, odtworzyć nasze Stowarzyszenie „Polonia" zlikwidowane przez władze komunistyczne w latach dwudziestych. Dzięki naszej inicjatywie powstała parafia katolicka, zaprosiliśmy też księdza z Polski (ksiądz Witold Bajor z Płocka).
    W planach naszego Stowarzyszenia jest postawienie pomnika upamiętniającego męczeństwo polskich zesłańców oraz wielki ich wkład w zagospodarowanie Jakucji. Znalazjo to poparcie u władz Republiki i inteligencji jakuckiej. Takie nazwiska jak Sieroszewski (pierwszy etnograficzny opis Jakutów), Piekarski (pierwszy słownik języka jakuckiego) zjednują przychylność naszemu przedsięwzięciu. Żywa jest też pamięć zesłańców polskich z ostatniej wojny, budujących sławną drogę na Kołymę.
    Zwracamy się z uprzejmą prośbą o dofinansowanie budowy pomnika upamiętniającego męczeństwo polskich zesłańców w Jakucji. Ze swojej strony władze jakuckie dały już lokalizację dla pomnika w centrum stolicy, jak również zobowiązały się do wkładu finansowego.
    Było oczywiste - pomnik powinien powstać! Ale, jaka miałaby być koncepcja takiego pomnika? Jaka forma plastyczna? Jaka treść napisu? Gdzie miałby stanąć? Pytań i wątpliwości było bardzo wiele.
    Projekt pomnika powstały w Jakucku przewidywał postawienie wysokiej świecy z białego marmuru z wizerunkiem orła. Nasze wyobrażenia o pomniku tu, w Polsce były nieco inne. Był też inny problem, jak się wówczas wydawało, trudny do rozwiązania - monument niewątpliwie powinien powstać we współpracy ze stroną jakucką, powinno to być wspólne zamierzenie. Tylko, jak to zrobić, skoro dzieli nas tak duża odległość? Okazało się jednak, że realizacja idei tego pomnika szybko nabierała realnych kształtów, przy dużym zaangażowaniu strony jakuckiej.
    W drugiej połowie czerwca 1999 r. w Jakucku odbyła się kilkudniowa Międzynarodowa Konferencja Naukowa nt. „Rosja i Polska: stosunki historyczno-kulturalne (fenomen syberyjski)” zorganizowana przez Akademię Nauk Republiki Sacha, Instytut Badań Humanistycznych i Stowarzyszenie „Polonia”. Konferencja ta połączona była z Dniami Kultury Polskiej. W konferencji wzięła udział liczna delegacja uczonych z Polski. Szczególnego znaczenia nabrała też dyskutowana wówczas idea „pomnika polskich badaczy Jakucji”, która zaczęła jawić się jako przedsięwzięcie ważne dla obu stron, nabierających przekonania, że wielowiekowych tradycji związków polsko-jakuckich nie da się utrwalić tylko w formie mniej lub bardziej dociekliwych rozpraw historycznych i należy nadać im bardziej wymowny charakter, mający być powszechnym w odbiorze obrazem bezpowrotnej przeszłości pisanej zesłaniami. Swoista jedność tego związku była nad wyraz oczywista oraz pozwalała na zachowanie tej tradycji i poprzez formę pomnika jej upowszechnienie. Podczas wspomnianej konferencji na dziedzińcu Instytutu Badań Humanistycznych, mieszczącym się w centrum miasta, w miejscu przyszłego pomnika wmurowano kamień węgielny w postaci głazu z napisem:
                                                                Здесь будет установлен
                                              памятник польским исследователям Якутии
                                                (Tu stanie pomnik polskich badaczy Jakucji)
    Był to niewątpliwie ważny krok naprzód w dziele wzniesienia pomnika. Jednak dopiero oficjalna wizyta delegacji Jakucji w Warszawie nadała całemu przedsięwzięciu realny kształt. W ramach Dni Nauki i Kultury Republiki Sacha w Polsce, odbywających się w dniach 2-7 października 2000 r., na spotkaniu w Instytucie Historii Polskiej Akademii Nauk w Warszawie poruszono temat grobów polskich w Jakucji i jakuckich w Polsce oraz ewentualnej współpracy w tym zakresie między Radą Ochrony Pamięci Walk i Męczeństwa a Instytutem Badań Humanistycznych Akademii Nauk Sacha (Jakucji) w Jakucku. W dyskusji uczestniczyli przedstawiciele obu instytucji. W tym gronie nie mógł nie pojawić się problem planowanego pomnika. Ustalono wówczas, że strona polska przygotuje koncepcję i przekaże ją stronie jakuckiej jako podstawę do dalszych uzgodnień. Dyrektor wspomnianego już Instytutu Badań Humanistycznych prof. Wasilij N. Iwanow wyraził jak najlepszą wolę współpracy, o formie przyszłego pomnika powiedział zaś „im będzie prostsza, tym lepsza”.
    Asumpt do wspólnych działań dało przekazanie Radzie Ochrony Pamięci Walk i Męczeństwa przez wspomniany Instytut Badań Humanistycznych trzytomowej księgi „Pamięć” zawierającej nazwiska Jakutów poległych i zmarłych w latach Wielkiej Wojny Ojczyźnianej oraz spisu 185 żołnierzy jakuckich poległych na terytorium Polski w latach 1944-45.
    Tymczasem w Radzie Ochrony Pamięci Walk i Męczeństwa trwały prace nad koncepcją pomnika. Przyjęto założenie, że będzie on poświęcony nie tylko wybitnym badaczom ziemi jakuckiej, ale i polskim zesłańcom. Zasięgnięto też opinii Antoniego Kuczyńskiego z Katedry Etnologii i Ośrodka Badań Wschodnich Uniwersytetu Wrocławskiego. Jego sugestie były bardzo pomocne, zarówno w przyjęciu ostatecznej koncepcji pomnika, jak i skonkretyzowania idei tzw. czterech imiennych głazów, które ostatecznie poświęcone są Aleksandrowi Czekanowskiemu (1833-1876), Janowi Czerskiemu (1845-1892), Edwardowi Piekarskiemu (1858-1934) i Wacławowi Sieroszewskiemu (1858-1945).

    W efekcie tych przemyśleń i konsultacji powstał projekt autorstwa arch. Jarosława Skrzypczyka. Monument w formie zespołu pięciu głazów ułożonych w kręgu stanąć miał na niewysokim, wybrukowanym wzniesieniu. Na wprost wejścia zaplanowano ustawienie największego głazu z tablicą oraz wizerunkiem orła i napisem w trzech językach - polskim, jakuckim i rosyjskim o treści:

    1 czerwca 2001 r. podczas posiedzenia władz administracyjnych m. Jakucka rozpatrywano sprawę wzniesienia pomnika ku czci Polaków. Władze Jakucji zaakceptowały przedstawiony przez Radę projekt i zobowiązały się do pokrycia połowy kosztów budowy. Miały też zająć się wykonawstwem i urządzeniem otoczenia pomnika. Umowa na wykonanie robót budowlanych i kamieniarskich z firmą „Jakutstrojmateriały” została podpisana 20 lipca 2001 r.
    Mimo trudnej sytuacji związanej z wiosenną klęską powodzi, prace ruszyły niemal natychmiast. Na początku września 2001 r. Rada Ochrony Pamięci Walk i Męczeństwa została powiadomiona o zakończeniu budowy. Na imiennych głazach mają się jeszcze znaleźć wizerunki czterech badaczy. Zostaną wykonane w Polsce i przekazane do Jakucka.
    Odsłonięcie pomnika planowane jest w trakcie mających się odbyć w czerwcu 2002 r. kolejnych Dni Kultury Polskiej w Jakucku.
    Dobrze się stało, że ideę uczczenia naszych Rodaków w Jakucji udało się zrealizować. Było to możliwe dzięki życzliwości i zrozumieniu jakuckich władz. Ich wkład finansowy tym bardziej wart jest odnotowania, że - jak dotychczas - jedynymi postso-wieckimi krajami, które dołożyły się do polskich upamiętnień są Łotwa i Uzbekistan.
    Należy mieć nadzieję, że wzniesiony wspólnymi siłami pomnik będzie wymownym symbolem historycznych związków polsko-jakuckich, ale również współpracy obecnej i przyszłej, a jego odsłonięcie stanie się prawdziwym wspólnym świętem.
    /Ewa Ziółkowska.  Polski pomnik w Jakucku. // Zesłaniec. Nr. 7. Warszawa. 2002. S. 69./

                                                            REGAŁ Z KSIĄŻKAMI
    W. P. Grickiewicz, Ot Niemama k bieregam Tichogo Okieana, Mińsk 1986, s. 303; Bielorusy w Sibiri, Nowosybirsk 2000, s. 160.
    W 1986r. w Białoruskiej SSR ukazała się wydana w Mińsku (w języku rosyjskim) praca białoruskiego historyka Walentyna P. Grickiewicza (Hryckiewicza) o interesującym tytule Ot Niemana k bieriegam Tichogo Okieana [* W. P. Grickiewicz Ot Niemana kbiriegam Tichogo Okieana, Mińsk 1986. Pracę „rekomendowało Biuro Komisji Historii badań Towarzystwa Geograficznego ZSSR” a recenzowali: „W. I. Mielieszko, dr hab. nauk historycznych, M. O. Bicz, dr nauk historycznych, A. I. Maldis, dr nauk filologicznych, D. J. Rezun, dr nauk historycznych”. Wymienieni Bicz i Rezun są współcześnie autorami (współautorami) nieradzieckich podręczników dla szkół średnich a A. I. Maldis (Maldzis) lidrem Stowarzyszenia Języka Białoruskiego im. Fr. Skoryny. Jest specjalistą mickiewoczologiem, szanowanym w Polsce działaczem białoruskiego odrodzenia narodowego.] („Znad Niemna ku brzegom Oceanu Spokojnego”).
    Gdy z pracą tą zapoznali się czytelnicy i badacze polscy, zwłaszcza zajmujący się problematyką syberyjskich poloniców stwierdzili z niejakim zdumieniem, że znaczna część pracy traktuje wprawdzie o tym samym co ich ustalenia badawcze lecz wnioski jakie między innymi wypływają z tez historyka białoruskiego są zgoła nowatorskie. Nowatorskie, gdyż znani z dotychczasowych polskich a także niektórych rosyjskich opracowań badacze Syberii - polscy zesłańcy i podróżnicy tacy jak np. J. Czerski, B. Dybowski, A. Birula-Białynicki, E. Piekarski, J. Goszkiewicz, E. Felińska, A. Januszkiewicz, J. Kowalewski, T. Zan, F. Ciecierski a nawet generał J. Kopeć (którego opublikowaną po polsku stronę tytułową Dziennika...) zamieściło przywoływane opracowanie - to „wychodźcy z Białorusi” - Białorusini! Rosyjskojęzyczna książka, metodycznie opracowana jako niemal dokładna kopia (także edytorsko) podobnych rosyjskich prac o podróżnikach, odkrywcach, badaczach i zdobywcach „nowych krain”, ukazuje w podobnym duchu, „podobnych” bohaterów „białoruskich” podkreślając ich współpracę z uczonymi i ludem rosyjskim niemal całkowicie abstrahując od ich związków z Polską i polskością [* O Powstaniu Styczniowym 1863-64 r. autor pisze m.in. „Powstanie 1863 r. na Białorusi [sic!] i Litwie rozwijało się w ścisłym kontakcie z polskim ruchem wyzwoleńczym noszącym wówczas charakter szlachecki [...] w myśl programu i odpowiednio do sił [czynników] stojących na jego czele była to rewolucja burżuazyjno-demokratyczna, w trakcie której umacniały się więzi rewolucyjne narodów białoruskiego, polskiego, litewskiego i rosyjskiego...” - por. W. P. Grickiewicz, Ot Niemana... op. cit., s. 223.].
    Praca Hryckiewicza wydana w 20 tysiącach egzemplarzy miała charakter popularny i była przeznaczona dla najszerszych białoruskich oraz rosyjskich kręgów czytelniczych w tym, jak można sądzić z formuły wydawniczej młodzieży, z natury interesującej się podróżami, badaniami i odkrywaniem nieznanych krajów i ludów. Czytelnicy i badacze polscy po dzień dzisiejszy nie odnieśli się do narodowościowego „odkrycia” W. Hryckiewicza uznając jego opracowanie za szczególny wykwit „nauki” radzieckiej. Niektórzy, znający autora osobiście ze spotkań na wspólnych polsko-radzieckich konferencjach uważali wręcz, że nie bardzo wypada wytykać tak dziwną (ale radziecką więc nie koniecznie samodzielną) w ich mniemaniu projekcję. Tymczasem jak wynika z przeglądu współczesnego (naukowego i popularnego oraz politycznego a także publicystyki) piśmiennictwa białoruskiego - nie była/jest to żadna naukowa „rewelacja” lecz raczej w białoruskim rozumieniu, odważny pogląd o charakterze pionierskim, z rzadka wówczas tak jasno ujawniany...
    Zdzisław Julian Winnicki
    /Zesłaniec. Pismo Rady Naukowej Zarządu Główniego Związku Sybiraków. Nr. 8. Wrocław. 2002. S. 123-124./

                                                 БАЦЬКА ЯКУЦКАЙ ЛІТАРАТУРЫ

    Беларускія энцыкляпэдыі пра яго пішуць вельмі сьціпла. Нарадзіўся ў 1858 годзе ў фальварку Пятровічы Ігуменскага павета, які цяпер стаў Смалявіцкім раёнам. Вучыўся ў Мазырскай, Мінскай і Чарнігаўскай гімназіях, у Харкаўскім вэтэрынарным інстытуце. За ўдзел у народніцкім руху сасланы ў Якуцію.
    А сёньня ў Якуціі, у Рэспубліцы Саха, бадай, не знойдзеш ніводнага чалавека, хто б не ведаў гэтае імя — Эдуард Карлавіч Пякарскі. Толькі называюць якуты яго па-свойму: Адубар Хаарылабыс. Што і значыць: Эдуард Карлавіч.
    Са школьных гадоў дзеці чуюць гэтае пашаноўнае для якутаў імя, а выйшаўшы ў вялікае жыцьцё, з павагаю і пашанаю ставяцца да чалавека з далёкай Беларусі, які ў кайданах прыйшоў да іх, каб зьдзейсьніць найвялікі цуд — стварыць першы поўны слоўнік якуцкай мовы. А па сутнасьці — стварыць якуцкую мову: вусную мову якутаў зрабіць пісьмоваю.
    Ён не па сваёй волі прыйшоў сюды, аднак стаў жаданым, сваім усяму невядомаму яму раней народу.
    Тое, што было няшчасьцем для самога нявольніка, зрабілася шчасьцем для ўсей краіны, для ўсіх якутаў.
    Сваё новае месца жыхарства ў незнаёмым краі Пякарскі ўбачыў упершыню ў кайданах, хворы на запаленьне лёгкіх, якое зваліла яго яшчэ ў дарозе.
    Ігідзейскі насьлег (сяло). Бутурускі ўлус (воласьць). 230 вёрст на паўночны ўсход ад Якуцка... “Аддаленыя мясьціны Сыбіры...” “На вечнае пасяленьне...”
    І гэта яшчэ добра! Бо спачатку Маскоўскі ваенна-акруговы суд асудзіў яго да пазбаўленьня ўсіх маёмасных правоў і высылкі на катаргу на 15 гадоў. Потым ужо катаргу замянілі на Ігідзейскі насьлег.
    І ўсё гэта цяпер станавілася надоўга другою радзімаю. Трэба да ўсяго прывыкаць і зрабіць гэты край сваім.
    Якуты дапамаглі ссыльнаму распрацаваць невялікую лапіну зямлі. “Дзяржаўны злачынца” пасеяў збожжа, пасадзіў бульбу, зрабіў агарод. Завёў жывёлу, лавіў рыбу, займаўся паляваньнем. Высланы жыў!
    Тым болей, што ён з дзяцінства ведаў сялянскую працу. Маці памерла рана, і яго, яшчэ дзіцем, аддалі на выхаваньне ў сям’ю селяніна, дзе яму даводзілася разам з усімі рабіць розную працу. Потым ён жыў у маёнтку свайго стрыечнага дзеда з вёскі Барбароў, што на Палесьсі, дзе яму таксама была не ў навіну сялянская праца.
    Наш зямляк знаходзіў добрае паразуменьне з мясцовымі жыхарамі, аднак разумеў: для таго, каб стасункі з імі былі яшчэ лепшымі, трэба авалодаць іхняй моваю.
    Якуцкая мова адносіцца да цюрскіх моў, і яна не вельмі давалася эўрапейцу Пякарскаму. Аднак выгнаньнік быў настойлівы: выпісваў словы з рэдкіх крыніц на якуцкай мове і шукаў ім заменьнікі, паказваў розныя рэчы знаёмаму якуту і пытаўся, як яны называюцца...
    Недзе ў газэце ён прачытаў, што ў якуцкай мове маецца ўсяго толькі тры тысячы слоў. Гэта Пякарскага абурыла, і ён яшчэ болей настойліва пачаў працаваць над слоўнікам.
    Да 1887 года Эдуард Карлавіч ужо сабраў і вытлумачыў сем тысяч якуцкіх слоў, а праз адзінаццаць гадоў у яго слоўніку было ўжо дваццаць тысяч адзінак.
    Над слоўнікам працаваў толькі ўзімку, бо летам не было часу — трэба было займацца гаспадаркаю.
    Умоў для філялягічнай працы не было ніякіх, грошай таксама.
    Пазней сам Пякарскі расказваў пра тыя гады:
    “Часта не было пісьмовых прылад, даводзілася карыстацца кожнай васьмушкай паперы, у якой адзін бок чысты. Не было сьвечак і даводзілася чытаць. а калі-нікалі і пісаць, пры сьвятле камінка, рызыкуючы сапсаваць сабе вочы”.
    І ўсё ж “Слоўнік якуцкай мовы” нарэшце быў гатовы. Эдуард Карлавіч з радасьцю паведамляў сябрам:
    “29 кастрычніка 1926 года закончыў “бясконцы слоўнік” і падпісаў: “канец”.
    Аднак да канца яшчэ было далёка. У 1930 годзе слоўнік налічваў ужо дваццаць пяць тысяч слоў. А ўсяго ў ім вытлумачаны 60 тысяч слоў якуцкай мовы. Якое багацьце адкрыў Пякарскі ў мове, якую шмат хто ўжо лічыў мёртвай!
    І як захоплена і самааддана працаваў над галоўнаю сваёй працаю Эдуард Карлавіч!
    Калі заканчваўся тэрмін ссылкі, ён пісаў бацьку, які клікаў дадому:
    “Раней заканчэньня друкаваньня слоўніка мне няма чаго і думаць пра вяртаньне на радзіму, калі нават і будзе атрыманы на тое дазвол, бо нельга кідаць працу, на якую патрачана трынаццаць гадоў лепшай пары жыцьця”.
    І нават заканчваючы жыцьцёвы шлях, будучы ў далечыні ад Якуціі, Пякарскі думаў пра слоўнік. Калі яму рабілі нейкія прапановы, ён ад усіх іх адмаўляўся:
    “Ведаеце, жыць мне засталося няшмат, і я павінен, у што б там ні было, закончыць “Слоўнік”, — і я не маю права браць свой час на што-небудзь іншае”.
    Вядомы беларускі гісторык Валянцін Грыцкевіч, які жыве ў Санкт-Пецярбургу, адзін з першых дасьледаваў спадчыну Пякарскага. Ён піша:
    “За 45 гадоў зьдзейсьнены подзьвіг. Пякарскі стварыў не проста слоўнік якуцкай мовы, а сапраўдную энцыкляпэдыю ўсяго ўкладу жыцьця народа, яго матэрыяльнай культуры”.
    Ён дасьледаваў побыт якутаў, іх матэрыяльную культуру, вераваньні, сьвяты. Спрыяў разьвіцьцю якуцкай культуры. Папулярызаваў алонха — якуцкі гераічны эпас. Запісаў і выдаў тры тамы “Узораў народнай літаратуры якутаў”. Абараняў якуцкую мову.
    Губэрнатар і інспэктар вучылішчаў Якуцкай вобласьці, карыстаючыся наступленьнем рэакцыі, супраціўляліся адкрыцьцю школ з навучаньнем на якуцкай мове. Пякарскі піша гнеўны артыкул “Значэньне якуцкай мовы ў школе” і друкуе яго ў газэце “Сибирские вести”, дзе рэзка крытыкуе гэтых высокіх чыноўнікаў:
    “Хіба можа чалавек, які назірае вакол сябе жыцьцё, які жыве сярод такога жывога і здольнага народа, як якуты, сказаць, што “якуцкая мова мёртвая, за ёй няма мінулага і будучага”? Ці разумее пан інспэктар, што ён дазваляе сабе сьцьвярджаць у афіцыйнай паперы? Называць мёртваю мову, на якой гаворыць пагалоўна ўсё звыш двухсоттысячнае насельніцтва Якуцкай вобласьці, якая распаўсюджана і за межы апошняй...”
    Ён палюбіў Якуцію, і яна стала для яго сваёю.
    З ёю ён разьвітаўся толькі тады, калі Акадэмія навук запрасіла яго ў Пецярбург для завяршэньня працы над слоўнікам.
    У сталіцу Пякарскі прыехаў 14 верасьня 1905 года. Працаваў рэгістратарам калекцый у Этнаграфічным аддзеле Рускага музэя, у Музэі антрапалёгіі і этнаграфіі імя Пятра Вялікага пры Акадэміі навук.
    Першае выданьне “Слоўніка якуцкай мовы” пабачыла сьвет у 1907 годзе ў Пецярбургу. Гэта стала зьяваю ва ўсім навуковым сьвеце.
    Асабліва радавалася гэтаму Якуція. Адтуль на імя вучонага бясконцым патокам ішлі і ішлі віншавальныя тэлеграмы, пісьмы, поўныя ўдзячнасьці і захапленьня.
    А рада якуцкага зямляцтва паднесла нашаму земляку віншавальны адрас, у якім расчулена гаварылася:
    “Адубар Хаарылабыс (Эдуард Карлавіч)!.. Вы прыбылі, лічачыся злачынцам, у нашу далёкую і няшчасную краіну, што было няшчасьцем для Вас і шчасьцем для нас... Магчыма, што Ваша слаўнае імя ў тыя далёкія часіны будучыні ператворыцца ў родны для “сахалараў” (якутаў) сьветлы міт, як міт пра абаронцу сахаларскай мовы, і будзе ўпамінацца юнакамі ў мове ўлюбёнага алонха і ўслаўляцца ў песьнях дзяўчат”.
    Адрас гэты быў напісаны на якуцкай мове!
    А адзін з пачынальнікаў якуцкай літаратуры Аляксей Елісеевіч Кулакоўскі пісаў Эдуарду Карлавічу:
    “У нас не было літаратуры, а ваш слоўнік павінен паслужыць падмуркам для яе стварэньня... Вы сапраўды заслугоўваеце імя “бацька якуцкай літаратуры”. Без вас не знайшлося б асобы, у якой хапіла б дзёрзкасьці ўзяць на сябе такую каласальную працу, як ваш слоўнік”.
    “Слоўнік якуцкай мовы” быў хораша сустрэты і ў краіне, і за мяжою. Добра пра яго загаварыў навуковы сьвет. Дасьледчык цюрскіх моў акадэмік В. В. Радлоў пісаў:
    “Я не ведаю ніводнай мовы, што не мае пісьменнасьці, якая можа зраўняцца па сваёй паўнаце і руплівасьці апрацоўкі з гэтым сапраўдным скарбам якуцкага слоўніка, ды і для многіх літаратурных моў падобны слоўнік, на жаль, застаецца яшчэ надоўга жаданай недасягальнасьцю”.
    У роднай Беларусі Эдуард Карлавіч пабываў пасьля ссылкі толькі адзін раз — у 1906 годзе. Быў у Пінску, сустрэўся з братам і сястрой, з мачахаю. Дапамог брату ўладкавацца на службу.
    Зьбіраўся зноў наведаць Беларусь ў 1924 годзе. Ды не пусьціў слоўнік: сыстэматызаваў матэрыялы, у выніку чаго зьявілася дадатковая картатэка аж на 15 тысяч адзінак.
    Ён ужо жыў Якуціяй, якуцкай моваю, якуцкім народам. А Беларусь заўсёды, мусіць, была яго мараю, якая так і засталася наперадзе.
    Глеб Цішук.
    /Беларусь. № 9. Мінск. 2002. С. 43./




                                                     ПЕКАРСКИЙ Эдуард Карлович
                                                            (25. 10. 1858 - 29. 06. 1934)
    Э. К. Пекарский родился 25 октября 1858 г. в семье обедневших польских дворян в Игуменском уезде Минской губернии. Отец - Карл Пекарский - рано овдовел и отдал ребенка на воспитание деду Ромуальду Пекарскому, бывшему управляющему одного из имений местного помещика. Дед был человеком своенравным, скупым и с тяжелым характером.
    Э. Пекарский учился сначала в Мозырской, Минской и Таганрогской гимназиях, затем в Черниговской. Во время учебы ему приходилось зарабатывать на жизнь репетиторством.
    Первый толчок к революционному настроению дали ему товарищи по Таганрогской гимназии, где учащиеся увлекались чтением произведений В. Белинского, А. Герцена, Д. Писарева и другой нелегальной литературы. В Чернигове Пекарский состоял в тайном кружке учащихся, принимал участие в революционном движении.
    В феврале 1877 г. Эдуард Карлович со своими близкими друзьями покинул гимназию, чтобы «идти в народ».
    Осенью того же года он поступает в Харьковский ветеринарный институт, где Пекарский принимает самое активное участие в работе студенческого кружка, который занимался пропагандой народнических идей среди студенческой молодежи. Но вскоре, 18 декабря 1878 г., он был исключен из института без права поступления в высшие учебные заведения и осужден к пяти годам ссылки в Архангельскую губернию. Ему удалось скрыться в Тамбовском уезде, в Княж-Богородском волостном управлении, где он устроился на работу писарем, назвавшись Иваном Кирилловичем Пекарским, чтобы не выделяться своим именем среди русских крестьян.
    С конца 1878 г. Э. К. Пекарский состоял членом революционного общества «Земля и Воля» и примыкал к группе так называемых «деревенщиков». Полиция выследила волостного писаря, и он вынужден был скрываться, однако его нашли в Москве. Военно-окружной суд приговорил «государственного преступника» к 15 годам каторжных работ на рудниках и одновременно обратился с ходатайством к московскому генерал-губернатору о смягчении приговора. Генерал-губернатор, принимая во внимание «молодость, легкомыслие, болезненное состояние» подсудимого, заменил приговор ссылкой «на поселение в отдаленные места Сибири с лишением всех прав и состояния».
    Декабрьским морозным днем 1881 г. в глухой наслег Ботурусского улуса, находящийся в 240 верстах от Якутска, в сопровождении конвоя казаков был привезен «государственный преступник» и помещен для «вящего наблюдения» за ним в юрту наслежного схода. Это и был двадцатитрехлетний Э. К. Пекарский. Ссылка Э. К. Пекарского в Якутию вызвала бурную реакцию недовольства на его родине — в Барбарове. Все близкие и знакомые, в том числе и дед, отреклись от него, чувствуя себя обманутыми в своих ожиданиях будущей блестящей карьеры способного юноши, и сочли его потерянным для жизни.
    Неожиданные перемены в жизни молодого Пекарского не сломили его волю. Двадцать с лишним лет он жил в захолустном тогда Игидейском наслеге Ботурусского улуса Якутской области.
    Из архивных материалов известно, что Э. Пекарский, П. Алексеев, В. Серошевский и другие ссыльные испытывали огромные трудности. Они нуждались в хлебе, в семенах для посева, не было необходимой литературы, бумаги для занятий, свечей и т.д. «Средств к жизни нет, — писал он отцу 22 февраля 1883 г. - И если бы не якуты, я должен бы был пропасть с голоду». Пришлось учиться сеять хлеб, разводить скот, строить юрту, запасать на зиму топливо и лед для получения воды.
    Чтобы объясняться с сельчанами, Пекарский начал изучать якутский язык. Якутско-русский словарь, который он составлял сначала с чисто практической целью, заполнялся им до конца жизни.
    Постепенно Эдуард Карлович стал большим авторитетом среди местных жителей. Он помогал составлять прошения, заступался за бедняков перед начальством. Со временем его стали считать полноправным гражданином наслега. Так, Пекарский пользовался наделом земли, был обложен податями по первому классу, наравне с другими местными отбывал гоньбу, кормил русских поселенцев и якутских кумаланов. Женился он на якутке из бедной семьи, имел детей. В 1899 г. он выступил инициатором передела земли в наслеге, в результате чего бедняки получили земельные участки. Пекарский разработал инструкцию по уравнительному перераспределению земель. Эта инструкция после революции 1905 г., по его словам, «мало-помалу все же проникла в жизнь».
    Он часто выступал в периодической печати со статьями, в которых говорил о трудностях якутского народа, о необходимости реорганизации судопроизводства. «Я думал, — писал Пекарский, — что, ведь, якутский народ — это есть часть российского народа, и я буду продолжать делать то, что я делал в России, т.е. вести пропаганду». Он и в самом деле продолжал борьбу против угнетения и бесправия, и униженные и оскорбленные шли к нему, как к своему защитнику. Как свидетельствуют архивные данные, об Э. К. Пекарском из уст в уста шла молва как о «баай дьон симиэрдэ, кыра дьон таҥарата» («он для богачей как смерть, а для бедняков как бог»). Бедняки любовно и уважительно звали его «Хаарылабыс» («Карлович»). Сохранились документы, свидетельствующие о личной помощи Пекарского беднякам наслега.
    Позже, живя в Ленинграде, Э. К. Пекарский постоянно находился в курсе событий, происходящих в Игидейском наслеге. В 1924 году жители наслега писали ему: «Мы часто вспоминаем о Вас и о Ионове и думаем, что многих инородцев Вы обучили грамоте. От этого и началась грамота. Теперь в Таттинском улусе 361 грамотный. Когда Вы приехали к нам, у нас не было почти ни одного грамотного якута».
    В красноярской газете «Сибирские вести» была опубликована статья «Значение якутского языка в школах», в которой Пекарский критиковал губернатора и инспектора училищ Якутской области за то, что они противились обучению детей в школах на якутском языке.
    Много труда вложил Э. К. Пекарский в исследование этнографии, фольклора и языка якутского народа. Его перу принадлежит ряд интересных этнографических работ. Первой из них была статья «Якутский род до и после прихода русских», написанная совместно с политссыльным Г. Осмоловским. В статье впервые показана возможность использования умело подобранных фольклорных, этнографических и языковых материалов в качестве первоисточников для описания общественной жизни якутов бесписьменного периода.
    Работами Пекарского заинтересовались в Восточно-Сибирском отделении Русского географического общества. Как знатока материальной и духовной культуры якутов, его пригласили участвовать в Сибиряковской экспедиции 1894-1896 гг. В соавторстве с И. И. Майновым он разработал «Программу для исследования домашнего и семейного быта якутов», состоящую из десяти разделов. Программа была широко использована участниками экспедиции и опубликована в 1897 г.
    В 1903 г., будучи членом Нелькано-Аянской экспедиции, Пекарский изучал жизнь и быт приаянских тунгусов (эвенков) и собрал этнографические коллекции для Русского музея (около 400 экспонатов). Результаты исследований были изданы сначала в 1904 г. как отчет, а затем отдельной книгой в дополненном виде.
    Широк круг вопросов, интересовавших Э. К. Пекарского. Так, совместно с В. Н. Васильевым он писал работу «Плащ и бубен якутского шамана», где дается подробное описание назначений отдельных частей и деталей шаманского костюма, бубна и колотушки. В соавторстве с Н. П. Поповым он выпустил две статьи –«Средняя якутская свадьба» и «Среди якутов». Несколько статей Пекарский посвятил правовому положению якутов, подвергнув в них резкой критике состояние судопроизводства и земельного права в Якутии.
    Велики заслуги Пекарского в деле сбора и издания произведений якутского устного народного творчества. Для «Словаря» им были использованы полные, фрагментарные и сокращенные записи 31 олонхо. Еще в 1894 г. он писал: «Я и Ионов придерживаемся того мнения, что, прежде всего, нужно позаботиться о собирании и издании возможно большего количества якутских текстов».
    Э. К. Пекарский сделал многое и как составитель, и как редактор академического издания серии «Образцы народной литературы якутов» в 3 томах, 8 выпусках. Благодаря выработанной на протяжении многих лет соответствующей методике текстологической работы ему удалось добиться точности и научной достоверности в передаче оригинала текстов. Всецело поглощенный прежде всего работой над «Словарем» Пекарский не смог завершить задуманное им издание. Он с нескрываемой грустью писал: «Жаль только, что век мой уже короток, и мне не удастся завершить начатую в широких размерах работу по изданию «Образцов якутской народной словесности».
    Пекарский оставил несколько работ, где поднимает жанровые и другие проблемные вопросы якутского фольклора. Ему же принадлежит заслуга составления первой библиографии по устному народному творчеству якутов.
    Но самым главным трудом всей его жизни был «Словарь якутского языка». Пекарский вошел в историю отечественной и мировой тюркологии прежде всего как создатель этого фундаментального издания. Уже к 1887 году он собрал 7 тысяч якутских слов, через 11 лет — 20 тысяч, а к 1930 году — 25 тысяч слов. В течение тринадцати лет, по словам самого Э. К. Пекарского, «совершенно бескорыстную помощь» в работе над «Словарем» оказывал известный знаток якутского языка протоиерей Д. Д. Попов. Другим ближайшим помощником Пекарского был революционер-народник 1870-х годов, общепризнанный ученый-этнограф В. М. Ионов. Активное участие в создании «Словаря» принимали крупный знаток родного языка и талантливая сказительница-олонхосут М. Н. Андросова-Ионова и первый якутский лингвист С. А. Новгородов.
    Научное достоинство «Словаря» Пекарского во многом предопределилось участием в нем всемирно известных ученых академиков В. В. Радлова, К. Г. Залемана, В. В. Бартольда.
    В предисловии к первому изданию «Словаря» Пекарский писал: «Язык племени — это выражение всей его жизни, это музей, в котором собраны все сокровища его культурной и высшей умственной жизни».
    Издание «Словаря» было начато в 1899 г. в Якутске на средства известного золотопромышленника И. М. Сибирякова. Но денег оказалось недостаточно, выпуск пришлось прекратить.
    По настоянию Академии наук в 1905 г. Пекарскому был разрешен переезд в Петербург для продолжения работы над «Словарем». С 1905 по 1910-й год он работал в этнографическом отделе Русского музея, потом был секретарем отделения этнографии Русского географического общества, состоял членом комиссии по изучению Якутии.
    До Октябрьской революции было издано пять выпусков «Словаря».
    В 1912 году за труды «Словарь якутского языка» и «Образцы народной литературы якутов» ученый был награжден Большой золотой медалью Отделения этнографии — одной из самых почетных наград Императорского Русского географического общества.
    В 1930-м году вышел последний, 13-й выпуск «Словаря». А к 100-летию со дня рождения Э. К. Пекарского в 1958-м году главный труд его жизни был переиздан фотомеханическим способом с предисловием Е. И. Убрятовой.
    Когда в 1926 г. была закончена работа над составлением основной части «Словаря якутского языка», в адрес Пекарского приходило множество поздравительных телеграмм и писем. Но самым интересным поздравлением был поэтический адрес на якутском языке, составленный якутским землячеством в Ленинграде. Там были такие слова: «Ваше славное имя в отдаленные будущие времена превратится в родной для сахаларов светлый миф о покровителе «сахаларского языка» и будет упоминаться юношами и воспеваться в песнях девушек». В 1927 г. Пекарский был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР, а в 1931-м за заслуги в области тюркологии — почетным членом Академии наук СССР.
    В последние годы своей жизни он работал в Институте востоковедения АН СССР. Умер Пекарский в 1934 г. Крупнейший отечественный литературовед и фольклорист М. К. Азадовский, написавший некролог об Э. К. Пекарском, назвал его «Словарь» «подлинно грандиозным сооружением, величественным памятником, своеобразной энциклопедией быта и культуры якутского народа».
    Решением Якутского горисполкома от 18 июня 1962 г. улица Мира переименована в улицу Пекарского.
                                               Литература о жизни и деятельности
    Оконешников Е. Үйэлэр тухары — норуот сурэҕэр: [Э. К. Пекарскай туһунан] // Саха сирэ, сахалар таабырыннара уонна кэрэхсэбиллээх былыргылара / Ф. П. Ефимов хомуйан оҥордо уонна тылбаастаата. — Якутск, 1994. — С. 224-227.
    Оглезнева Т. Н. Русское географическое общество: изучение народов северо-востока Азии, 1845-1917 гг. — Новосибирск: Наука. Сиб. изд. фирма, 1994. — 174 с.
    Оконешников Е. И. Э. Пекарский как лексикограф. — Новосибирск: Наука, 1982. - 140 с.
                                                                             ***
    Армон В. Эдуард Пекарский // Армон В. Польские исследователи культуры якутов. — М., 2001. — С. 99-112.
    Ефремов Н. Н. Э. К. Пекарский и этнограф В.Н.Васильев // Поляки в Якутии: Материалы науч.-практ. конф. — Якутск, 1998. — С. 43-51.
    Оконешников Е. И. Новое прочтение «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского // Ссыльные поляки в Якутии: итоги, задачи, исследования пребывания. — Якутск, 1999. — С. 140-147.
    Оконешников Е. И. Письма и телеграммы М. К. Аммосова к академику Э. К. Пекарскому // М. К. Аммосов — гражданин и патриот. — Якутск, 1998. — С. 111-122.
    Оконешников Е. И. Почетный член польского востоковедческого общества академик Э. К. Пекарский (1858-1934) // Поляки в Якутии: Материалы науч.-практ. конф. - Якутск, 1998. — С. 40-42.
    Охлопков В. Якутский период ссылки Э. Пекарского // Поляр, звезда. — 1973. — №1. — С. 124-126.
    /Имена на улицах Якутска. (Биобиблиографический справочник). Выпуск 1. Якутск. 2002. С. 115-121./



    Баишев Гавриил Васильевич - Алтан Сарын, родился 1898 г. в Жабыльском наслеге Мегинского улуса Якутской области в семье бедного крестьянина. Окончил сельское двухклассное училище, в 1917 г. уехал в г. Якутск, где поступил учеником в почтово-телеграфную контору. В 1918 г. работал в Нижне-Амгинском почтово-телеграфном отделении в качестве надсмотрщика. В 1921 г. его захватил отряд повстанцев и спустя некоторое время примкнул к ним. Принял участие в Кильдемском и Никольском боях на стороне повстанцев в качестве взводного командира. Это он объяснял не согласием с политикой военного коммунизма. После разгрома повстанчества временно скрывался до объявления амнистии Правительством Якутии. В 1922 г. приехал в г. Якутск, стал учиться в педтехникуме, вскоре стал техсекретарем общества «Саха Омук», в 1923 г. — секретарем Наркомзема Якутской АССР. Был включен в состав Комиссии литературного перевода, которая занималась подготовкой и выпуском первых букварей, книг чтения и художественной литературы. В 1924 г. выехал в Москву, некоторое время работал в Якутской секции Центрального издательства народов СССР. В 1925 г. поступил в Ленинградский институт живых восточных языков. В эти годы Г. В. Баишев сотрудничал с Э. К. Пекарским, участвовал в подготовке словарного материала по обработке. В 1928 г. окончил институт и возвращается в г. Якутск. Постановлением Президиума ЯЦИК назначается ученым секретарем Комитета Якутской письменности и начал активную творческую работу вместе с П. А. Ойунским, С. Н. Донским 1, К. О. Гавриловым и Кюндэ. В 1928-1929 гг. пишет поэму «Кыһыл өрт» (“Красный пожар”), рассказы, выступал с докладами по вопросам терминологии и орфографии. 6 ноября 1929 г. Г. В. Баишев был арестован органами ГПУ. 2 декабря этого года в связи с обострением туберкулеза был выпущен под подписку до суда. 22 апреля 1930 г. постановлением Тройки при ЯОООГПУ Баишев Г. В. - Алтай Сарын осужден и приговорен в концлагерь сроком на 3 года с последующей «высылкой в одну из самых отдаленных местностей». Место отбывания наказания и высылки не установлено. 20 июня 1991 г. Президиум Верховного суда Якутской-Саха ССР рассмотрев дело по протесту прокурора Якутской-Саха ССР постановил: «Постановление Тройки при ЯОООГПУ от 22 апреля 1930 г. по обвинению Баишева Гавриила Васильевича по ст.ст. 17, 58-2 УК РСФСР отменить, а дело производством прекратить за отсутствием в его действиях события преступления». Дело № 4204-р.
    /Книга Памяти. Книга – мемориал о реабилитированных жертвах политических репрессий 1920 - 1950-х годов. Т. 1. Якутск. 2002. С. 22-23./

    Игорь Захаренко,
    канд. геогр. наук.
                                                              ДОРОГА  ВРЕМЕН
                                                             Там, где встает солнце
    Изучением Сибири занимался уроженец Беларуси Эдуард Карлович Пекарский (1858-1934). Он родился в фольварке Петровичи Минской губернии, в 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт. Накануне нового, 1880 г. его арестовали в Москве за политическую деятельность и приговорили к ссылке в Сибирь.
    Чтобы объясняться с якутами, Э. К. Пекарский изучил их язык, но на этом не остановился. В Якутске вышел первый выпуск его «Словаря якутского языка», а в 1909 г. в Санкт-Петербурге он издается вторым выпуском значительно переработанный и дополненный. Научный мир высоко отозвался о словаре. Академик В. В. Радлов в своей рецензии писал: «Я не знаю ни одного языка, не имеющего письменности, который может сравниться но полноте своей и тщательности обработки с ним истинным сокровищем якутскою словаря, да и для многих литературных языков подобный словарь, к сожалению, остается еще надолго желаемой недоступностью».
    /Беларуская думка. № 1. Минск. 2003. С. 182./


    Е. И. Оконешников
                            ПИСЬМО Э. К. ПЕКАРСКОГО Н. А. ВИТАШЕВСКОМУ
                                                           (Публикация документа)
    В Центральном Государственном архиве литературы и искусств России (ЦГАЛИ, Москва) хранится личный фонд почетного академика АН СССР Эдуарда Карловича Пекарского (Фонд 1209 г., оп. 1), содержащий 171 дело. Среди них переписка с другими лицами, отбывавшими ссылку в Якутской области.
    Ниже приводим текст письма Э.К.Пекарского своему товарищу по якутской ссылке революционеру-народнику Николаю Алексеевичу Виташевскому. Содержание письма представляет интерес, так как показывает, с каким обостренным чувством ответственности и глубоким пониманием дела относился Э. К. Пекарский к идее создания «Словаря якутского языка». Полагая, что научный подвиг Э. К. Пекарского послужит примером для настоящих и будущих исследователей языка и культуры саха, считаем необходимым письмо с примечаниями опубликовать.
    Егор Иннокентьевич Оконешников,
    канд. филол. наук, с.н.с. ИГИ АН РС(Я)

                                                                   Николай Алексеевич!
    31 марта 1896 г.
    Да и, действительно, якутский язык — бездонное море, исчерпать которое я, конечно, не в силах. Но и помимо того, приступив к обработке, я испытываю такие тягостные муки головного напряжения, что готов придти в отчаяние. С одной стороны, кроме меня, вряд ли кто в состоянии был бы в такой же степени, как я, разобраться в собранном мною материале, а, с другой стороны, обширность материала подавляет меня до того, что я серьезно боюсь, как бы не оскандалиться прежде приведения этого материала в более или менее систематизированный порядок, что ли (1). Эта боязнь заставляет меня работать свыше сил и не щадя здоровья даже (2). И глупо это, сознаю, и все-таки ничего с собой делать не могу — все в жертву этому богу. Посудите сами, что за каторжная работа: слово абааһы потребовало от меня целый день, аɉыы — ровно два дня, айыыһыт — день самого усидчивого, какой Вы только можете себе представить, труда и головного (я не решаюсь сказать умственного) напряжения (3). И таких слов немало. Объясняю себе это тем, что материал при всей его подавляющей обширности все-таки еще не полон в смысле полноты фразеологии, которая только одна и может служить верным источником для определения истинных и точных значений слова. И вот я стараюсь исполнять словарь по имеющемуся у меня еще вовсе не тронутому обширному фольклорному материалу (главным образом Ионова и Ястремского) (4). Спасибо еще Ионову, что он дал мне благой совет: сравнения с разными тюркскими наречиями, маньчжурскими и монголо-бурятскими языками до окончания словаря якутского выделить особо в виде приложения к словарю. Иначе бы до сих пор я еще не приступил бы к обработке. К обработке! (5). Мне даже совестно пока употреблять это слово, ибо г. г. редакторы, которым я послал уже 18 листов (in folie), мне не возвратили ни одного, чтобы я мог видеть, чего собственно стоит мне, с позволения сказать, обработка. Жду обратно листов с понятным нетерпением (6). В конце концов, придется, пожалуй, выпустить в свет не “Словарь якутского языка», а всего лишь «Материалы для якутского словаря». За то, что материалы будут многоценными, могу поручиться чем угодно — чувствую всем своим существом, что ценны.
    Һ я употребляю (да и Ястремский) только тогда, когда стоящее в начале слова с слышится нам как һ, а в середине слова между двумя гласными мы всегда пишем с, которое произносится двояко: и как с, и как һ.
                                                                ПРИМЕЧАНИЯ
    1. Первичную обработку всего наличного материала Э. К. Пекарский закончил в виде словаря еще к концу 1889 г. Однако благодаря участию в якутской Сибиряковской экспедиции 1894-1896 гг. ему удалось собрать богатый материал устного народного творчества. Этот фольклорный материал, пока лежащий как мертвый капитал, не мог не давить на составителя своей обширностью. И он решил приступить к составлению «Словаря» заново, уже в алфавитном порядке.
    2. О трудностях работы над «Словарем» Э. К. Пекарский писал следующее: «Часто не хватало письменных принадлежностей, приходилось пользоваться каждой осьмушкой бумаги, у которой одна сторона была чистая. Не было свеч, и приходилось читать, а иногда и писать при свете якутского камина с риском испортить себе глаза. Денег в нашем распоряжении было очень мало, так как приходилось ограничиваться при отсутствии заработка скудным казенным пособием в 6 рублей в месяц, а потом — 12 рублей» (ПФА РАН. Ф. 202. Оп. 1 Д. 57. Л. 184).
    3. Это был только вздох автора, вырвавшийся в минуты усталости в начальный период работы над «Словарем». Словарная работа сама по себе исключительно трудна. В этой связи академик Л. В. Щерба приводил в свое время следующее стихотворение, сочиненное еще в XVIII веке:
            «Если в мучительские осужден кто руки,
            Ждет бедная голова печали и муки,
            Не вели томить его делом кузниц трудных,
            Не посылать в тяжкие работы мест рудных:
            Пусть лексикон делает — то одно довлеет
            Всех мук роды сей един труд в себе имеет».
    4. Э. К. Пекарский приступил по совету В. М. Ионова к изучению языка устного народного творчества. «Признаюсь, — писал он впоследствии, — что ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я штудировал св. книг, переводчики которых старались передавать церковно-славянский текст слишком буквально, насилуя якутский язык невозможным образом». [«Предисловие» к «Словарю якутского языка». — С. IV].
    5. Э. К. Пекарский «обработкой» называет составление словарной статьи, состоящей из заголовочного слова, толкования его значений и иллюстративного материала.
    6. Первоначально на редактирование «Словаря якутского языка» дали согласие В. М. Ионов (этнограф, фольклорист), С. В. Ястремский (тюрколог, фольклорист) и Дм. Дм. Попов (этнограф, знаток языка саха). Однако С. В. Ястремский в 1896 г. уехал в Иркутск, а Дм. Дм. Попов в том же году умер.
    7. По этому поводу профессор Е. И. Убрятова писала: «Единственный упрек, который можно предъявить к фонетической записи Э. К. Пекарского — это отсутствие знака для интервокального с... Но во всем остальном запись Э. К. безупречна» (Убрятова Е.И. Очерк истории изучения якутского языка. — Якутск, 1945. — С. 24).
     /Якутский архив. № 2. Якутск. 2003. С. 95-97./


    Е. П. Гуляева
                   КНИЖНАЯ ПРОДУКЦИЯ ЯКУТСКОЙ ОБЛАСТНОЙ ТИПОГРАФИИ
    Возникновение и развитие Якутской областной типографии тесно связано с издательской деятельностью ведомств, учреждений, организаций, обществ. В типографии они печатали в основном документы, отражающие и регламентирующие их деятельность: уставы, программы, инструкции, отчеты и другие материалы.
    Постоянными заказчиками типографии стали местное духовенство и Якутский областной статистический комитет.
                                 Издания Якутского областного статистического комитета
    Якутский областной статистический комитет, организованный 20 августа 1853 г., явился мощным толчком к научному изучению края и тем самым способствовал культурному развитию области. Якутия также обязана комитету музеем с богатой историей, библиотекой, часть фонда которой является сокровищницей Национальной библиотеки РС(Я), а уникальные издания стали раритетами.
    Центральным статистическим комитетом при Министерстве внутренних дел Российской империи циркуляром за № 146 от 9 ноября 1860 г. было предложено начальникам губерний ежегодно издавать “Памятные книжки губерний”, по крайней мере, через каждые два или три года с целью распространения точных статистических, административных, хозяйственных и других сведений о губерниях1. Одновременно был решен вопрос и о цензуре. До этого момента “Памятные книжки” губерний и областей посылались на рассмотрение в Центральный цензурный комитет, что препятствовало их своевременному выпуску...
    Памятная книжка на 1896 г., I выпуск. После выхода в свет «Памятной книжки Якутской области на 1891 г.» с 1892 г. начинается активная подготовка к очередному выпуску.
    По инициативе члена-секретаря А. И. Попова были приглашены к участию в составлении статей для очередной «Книжки» члены комитета и другие лица. Но приглашение не имело успеха, никто не изъявил желания и готовности сотрудничать, тогда Попов обратился за помощью к политическим ссыльным. Были привлечены для написания монографий: В. М. Ионов, Л. Г. Левенталь, Э. К. Пекарский, Г. Ф. Осмоловский, Стеблин-Каменский, В. Иохельсон.
    В конце 1892 г. политические ссыльные Пекарский, Майнов, Левенталь, Иохельсон, Стеблин-Каменский, Ионов обращаются с просьбой к председателю Якутского областного статистического комитета о выдаче им разрешения на доступ к архивам и библиотекам для работы над «Памятной книжной Якутской области». В заявлении каждый указывает тему и план статьи: Э. К. Пекарский «О якутском самоуправлении в связи с ролью сельской администрации» и просит разрешить доступ в библиотеку Якутского музея и архив Батурусской инородной управы; Л. Г. Левенталь предложил тему «Экономические отношения якутов под влиянием денежного хозяйства»; В. Ионов — «Скотоводство Якутской области» (26). Просьба политических ссыльных была удовлетворена. Губернатор Скрыпицын (1892-1903) писал секретарю комитета: «Я разрешаю это с тем, однако, чтобы пользование архивным материалом было введено в строго определенных пределах, не распространялось на дела секретного характера и сами дела, давались государственным преступникам под ближайшим наблюдением земских заседателей, в их помещениях». Прошения были закреплены подробным планом разработки тем. На всех заявлениях указано «для составления “Памятной книжки на 1893 г.”». Политические ссыльные, работавшие над монографиями, за получение каждого дела в архивах и библиотеках оформляли расписки (27).
    Получив возможность реализовать свои интеллектуальные силы, политические ссыльные незамедлительно приступили к работе. «Памятную книжку» предполагалось издать в 1893 г., но печатание задержалось. Обилие собранного материала позволило распределить его по трем выпускам, но второй выпуск не был издан.
    Таким образом, с участием политссыльных I выпуск «Памятной книжки Якутской области на 1896 г.» вышел из печати в Якутской областной типографии в 1895 г. По неизвестным нам причинам Якутский статистический комитет обратился с просьбой напечатать 3 статьи в типографии К. И. Витковской в г. Иркутске. Статьи были отправлены с указанием номеров шрифтов для текста и примечаний, размеров полосы и достоинства бумаги. Корректура также была выполнена в Иркутске за определенный гонорар неким Каменским (28).
    Общий объем «Книжки» составил 611 страниц. Структура ее отличается от предыдущих «Книжек» — нет разделения на отделы. После традиционного «Адрес-календаря» на 46 страницах, вторая часть состоит из раздела «Очерки и монографии по историческим, экономическим, социальным проблемам». Каждая проблемная тематика имеет раздельную пагинацию.
    В этом выпуске, пожалуй, впервые подробно представлено научное исследование о скотоводстве у якутов; о роли скотоводства в хозяйстве населения, количестве скота, о продуктивности. Областной ветеринар Г. Дмитриев в «Заметках по якутскому скотоведению», вводит в научный оборот термин «скотоведение», рассматривает экстерьерные данные якутского скота, приводит рекомендации о необходимых мероприятиях для улучшения якутского скотоводства. В приложении даны таблицы промеров лошадей по всем параметрам, численность рогатого скота, вес удоев и т.д.
    Труд «Якутский род до и после прихода русских» исследует семейный и общественный строй якутов до прихода русских, развитие якутского общественного управления под влиянием российской власти, о влиянии уголовных ссыльных на якутское население.
    «Книжка» заканчивается списком населенных пунктов Якутской области с разделением на округа, улусы, наслеги, с количеством дворов, жителей, церквей, школ и пр.
    Кроме вышеприведенного труда областного ветеринара Г. Дмитриева, все помещенные в «Книжке» статьи не имеют авторства. Из архивных документов стало известно, что Э. К. Пекарский и Г. Ф. Осмоловский являются авторами статьи «Якутский род до и после прихода русских», так же документы показывают причастность В. Ионова к исследованию по скотоводству у якутов» (29).
    Памятная книжка на 1896 г., III выпуск. Второй выпуск “Памятной книжки Якутской области на 1896 год” не вышел в свет. Это произошло в связи с запретом на публикацию труда Л. Г. Левенталя «Земля, подати и повинности у якутов» (30). Так, сразу в 1896 г. в местной типографии был издан третий выпуск «Памятной книжки Якутской области на 1896 г.»...
    Памятная книжка Якутской области на 1902 г. В 1902 г. (спустя 6 лет) был издан следующий выпуск «Памятной книжки Якутской области на 1902 год» (Якутск, 1902. — 187 с.).
    Подробное знакомство с сохранившимся экземпляром “Книжки” показывает, что она состоит из двух частей, каждая из которых имеет свое название:
    1. Адрес-календарь Якутской области на 1902 год
    2. Общее обозрение Якутской области 1892-1902 гг. под ред. Э. К. Пекарского.
    Каждая из частей снабжена собственным титульным листом с выходными данными, с оглавлением и самостоятельной пагинацией. В таком виде «Книжка на 1902 г.» под общим переплетом имеет три титульных листа.
    На первом титульном листе значится, что данное издание «Книжки на 1902 г.» является 2-м выпуском. Но в документальных источниках 1-й выпуск не обнаружен.
    Адрес-календарь отличается от предыдущих тем, что снабжен справочным отделом с указаниями телеграфных станций, обывательских трактов, о бюджете городов области, продовольственных магазинах, даны финансовые сведения, исчисление расстояний от Якутска до столичных губернских и областных городов империи.
    Приведенные в оглавлении «Общего обозрения» заглавия 24 тематических разделов в тексте отсутствуют. Содержание представляет собой сплошной текст, даже без графического обозначения подрубрик.
    Здесь обзорно освещены все разделы предыдущих выпусков, начинания с истории, этнографии, географии области, кончая политическими, хозяйственными, культурными, общественными проблемами. Каждая рубрика занимает от 2 до 4 страниц. В «Книжке» впервые публикуются работы: «Значение скопцов в деле развития земледельческой промышленности» — 26-32 с.; «Классная система» распределения земель у якутов” — 33-36 с.; «Эксплуатация населения северных округов местными торговцами» — 54-52 с.; «Проект нового положения об инородцах» — 90-93 с. и др.
    Вышеупомянутые две части «Книжки» («Адрес-календарь» и «Общее обозрение») до ныне фигурируют как самостоятельные издания Якутского областного статистического комитета и также отдельно учтены в фондах и в каталогах Национальной библиотеки Республики Саха (Якутия). Разбираемая «Памятная книжка на 1902 г.» скорее является конволютом, так как адрес-календари до 1902 г. печатались в структуре «Памятных книжек» и «Справочника Якутской области». Впервые самостоятельным изданием был напечатан «Адрес-календарь Якутской области на 1902 г.». Его составление и издание предопределены очередным заседанием комитета от 12 января 1900 г., где исполняющий обязанности губернатора статский советник А. К. Миллер поручил секретарю комитета «выработать подробную программу издания» (31). Внешний вид “Книжки” также изменен, формат увеличен — 19 х 25 см.
    До нашего времени сохранились семь изданий «Памятных книжек Якутской области» на 1863, 1867, 1871, 1891, 1896 - Вып. I и Вып. III, 1902 годы. Они хранятся в фондах Национальной библиотеки Республики Саха (Якутия)...
    В фондах Национального архива Республики Саха (Якутия) найдены документы, повествующие о существовании еще одной «Книжки» на 1879 год — четвертой по счету...
    Труды Э.К. Пекарского. Из научных изданий, напечатанных усилиями областного статистического комитета в Якутской областной типографии, безусловно, нужно отметить
два словаря Эдуарда Карловича Пекарского.
    Как известно, Э. К. Пекарский 22 лет от роду 28 июля 1881 г. был сослан в распоряжение иркутского губернатора как политический преступник за принадлежность к тайному обществу, целью которого было ниспровержение существующего государственного и общественного строя. 3 ноября 1881 г. местом жительства ему был определен Батурусский улус Якутского округа (38).
    Параллельно с занятием по хозяйству любознательный Э. К. Пекарский, как известно, занялся составлением словаря. В переписке графа А. П. Игнатьева (генерал-лейтенант, губернатор Восточной Сибири) с якутским губернатором труд ссыльного Пекарского оценивается не как простой словарь, а как «труд по этнографии якутского языка» (39).
    С 1887 г предпринимаются попытки по его изданию. Переговоры с ВСОИРГО были поручены административно-ссыльному Николаю Тютчеву, который находился в Иркутском тюремном замке. Н. Тютчев просит ВСОИРГО найти возможность напечатать этот словарь на собственные средства. В одном из писем он приводит оценку, данную словарю протоиереем Димитрианом Поповым и главой Батурусского улуса Егором Дмитриевичем Николаевым: «По обилию слов (7000), точному проведению раз принятой системы и правильности языка далеко оставляет за собой все попытки подобного рода» (40).
    Начиная с июля 1887 г. о труде политического ссыльного Э. Пекарского под грифом «секретно» устанавливается переписка иркутских и якутских властей. Якутское полицейское управление 13 февраля 1889 г. отправило рукописи словаря на 5 листах и якутские сказки Э. Пекарского в ВСОИРГО с объяснительным письмом автора под названием «Отзыв» (41). Шел уже 1891 г., распорядительный комитет ВСОИРГО не имел средств на печатание словаря и начал переговоры с Казанским братством святого Гурия, которое имело определенный опыт по изданию инородческих словарей. Братство согласилось, но ВСОИРГО решило выслушать мнение академика Радлова, который в это время должен был приехать в Иркутск (42).
    В 1892 г. на основании указа Правительствующего сената Э. Пекарскому разрешается приписаться к одному из городских мещанских обществ Сибири (43). Затем в 1895 г. иркутский генерал-губернатор на основании манифеста от 14 ноября 1894 г. (ст. IV, п. 13, л.б.) ссыльнопоселенцам Якутской области Всеволоду Ионову и Эдуарду Пекарскому разрешил выехать в европейскую часть России, с запретом жить в столице и столичных губерниях в течение 5 лет (44).
    По итогам переговоров словарь Э. Пекарского решено было печатать все же в Якутской областной типографии. Это обстоятельство позволяет теперь уже мещанину Пекарскому приезжать в областной центр для корректуры словаря (45). «Якутские областные ведомости» в 7-м номере за 1895 г. об этом пишут: «Во второй половине текущего года предполагается печатание (на средства ВСОИРГО) “Якутско-русского словаря” Э. К. Пекарского. Для издания словаря заказан в Санкт-Петербурге в словолитне Лемана особый шрифт, применительно к начертанию академика О. Н. Бетлингка. Словарь будет выходить в свет отдельными выпусками, от 5 до 10 печатных листов каждый. Ценой 1-2 руб.» Но эта информация оказалась преждевременной. Только в апреле 1897 г. И. М. Сибиряковым было ассигновано на издание словаря Э. Пекарского 2000 руб (46). Понадобилось десятилетие для издания труда Э. Пекарского, он увидел свет в 1899 г., отпечатали его в Якутской областной типографии. Подробно об этом труде написано в книге Е. И. Оконешникова «Э. К. Пекарский как лексикограф» (Новосибирск, 1982). Словарь вышел в третьем томе трудов Якутской экспедиции, снаряженной на средства И. М. Сибирякова (1894-1896 гг.) под названием «Словарь якутского языка, составленный Э. К. Пекарским (1882-97 гг.) при ближайшем участии пр. Д. Д. Попова и В. М. Ионова (WÖRTERBUCH DER JAKUTISCHEH SPRACHE VON ED. PEKARSKIJ)».
    В 1905 г. в Якутской областной типографии издается также завершенный труд Э. Пекарского «Краткий русско-якутский словарь» на средства Якутского областного статистического комитета. История этого труда подробно рассказана автором в предисловии. В 1900 г. врач П. Н. Сокольников обратился к Пекарскому с просьбой взять на себя организацию составления краткого русско-якутского словаря, так как, по мнению якутской интеллигенции и некоторых местных священников, в таком словаре давно уже ощущается настоятельная потребность. Заручившись согласием, П. Н. Сокольников и В. В. Никифоров собрали среди якутов деньги, которые были переданы для издания. Автор с благодарностью перечисляет участников в сборе материала: П. В. Оленина, С. М. Афанасьева, М. Г. Лаговского и В. Е. Гориновича. «Русско-якутский словарь» Э. Пекарского предназначался для практических целей и был адресован «как для грамотных якутов, так и для русских, особенно приезжих». Хотя на обложке стоит дата — 1905 г., но ввиду неблагоприятных условий с кадрами книга вышла из печати только в 1907 г. Над корректурой издания трудился В. М. Ионов.
    Таким образом, Якутским областным статистическим комитетом за период с 1879 по 1916 г. издано всего 88 книг.
                                                          ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
    25 НА РС(Я). Ф. 343и. Оп. 1. Д. 382. Л. 1, 2.
    26 Там же. Д. 401. Л. 1, 47.
    27 Там же. Ф. 490и. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.
    28 Там же. Ф. 343и. Оп. 6. Д. 31. Л. 22.
    29 Там же. Оп. 1. Д. 401. Л. 35.
    30 Калашников А. А. Якутия 1632-1917 гг. Хроника, факты, события. — Якутск, 2000. — С. 275.
    31 НА РС(Я). Ф. 343и. Оп. 1. Д. 491. Л. 1-3.
    38 Там же. Ф. 12и. Оп.15. Д. 62. Л. 6-12.
    39 Там же. Л. 58.
    40 Там же. Л. 55-56.
    41 Там же. Л. 67.
    42 ГАИО. Ф. 243. Оп. 1. Д. 79. Л. 18.
    43 НА РС(Я). Ф. 12и. Оп.1. Д. 62. Л. 119.
    44 Там же. Л. 128.
    45 Там же. Л. 133.
    46 Там же. Ф. 490и. Оп. 1. Д. 3. Л. 7.
    /Якутский архив. № 3-4. Якутск. 2003. С.103, 108-110, 113-114, 118./



                                ЯК БЕЛАРУС ЯКУТАМ РОДНУЮ МОВУ ВЯРТАЎ
    Унікальным, багатым на падарожжы і вандроўкі бсларусаў па сьвецс было дзевятнаццатае стагодзьдзе. Праўда, найчасьцей здаралася, што вандроўкі гэтыя ладзіліся пад прымусам. Калі хто нават і сам уцякаў за мяжу, прычына на тое была гвалтоўная - урад царскай Расіі вёў нясьцерпную барацьбу з беларускімі патрыётамі, з тымі, хто змагаўся за волю свайго народа.
    Таму і ў Сыбір - да славутых катаржных мясьцін - не перасыхаў ручаёк з Беларусі. Так, за рэвалюцыйную дзейнасьць патрапіў у Якуцію і наш зямляк Эдуард Пякарскі (нарадзіўся ён у фальварку Пятровічы Ігуменскага павета - цяпер Смалявіцкі раён Мінскай вобласьці). А арыштавалі рэвалюцыянэра ў Маскве. Да гэтага наш зямляк вёў падпольную работу ў самых розных рэгіёнах Расійскай імпэрыі. Суд прызнаў, што Пякарскі «вінаваты ў прыналежнасьці да тайнага таварыства, якое мела на мэце зьвергнуць пры дапамозе сілы дзяржаўны і грамадзкі парадак». Прысуд быў наступны: «Пазбавіць яго маёмасных правоў і выслаць на катаржныя работы ў руднікі тэрмінам на 15 гадоў». Праўда, усьлед судзьдзі ўсё ж зьміласьцівіліся - Пякарскага адправілі ў ссылку ў Якуцію.
    2 лістапада 1881 года Э. Пякарскі разам з канвоем трапіў у Якуцк. Ссыльнага адправілі ў Першы Ігідзейскі насьлег Батурскага улуса (насьлег - адпаведнік воласьці, улус - павета). За 230 вёрст ад Якуцка.
    Пазнаёміўшыся з навакольнымі мясьцінамі, Эдуард Пякарскі пачаў вывучаць культуру, побыт якуцкага народа. Паступова ўпэўніўся, што якуцкая мова надзвычай нераспрацаваная. Прыметнікі не дапасоўваюцца да назоўнікаў. Няма дакладнага ўжываньня склонаў.
    (Уявіце сабе, як нязручна было б размаўляць па-беларуску, калі б прыметнікі, назоўнікі, дзеясловы мелі не строгія, а «прыблізныя» формы). Прыблізнымі, невыразнымі былі і канчаткі. Усё гэта і занепакоіла Эдуарда Пякарскага. Паціху ён авалодаў вуснай мовай, выступаў у ролі перакладчыка. Але ж гэта быў усяго толькі пачатак працы. Сьледам за гутарковай мовай якутаў наш зямляк пачаў асвойваць і песенны, былінны фальклёр багатага на культуру старажытнага народа. Знаёмства з якуцкім песенным мастацтвам, з гераічным эпасам аланхо пераканалі Пякарскага, што мова фальклёру больш чыстая, вытанчаная. Праўда, калі ў эпасе аланхо адчуваўся арнамэнталізм (імкненьне да яскравасьці, прыгажосьці), зьмест народных песень вызначаўся прастатой: якуты сьпявалі пра тое, што бачылі, - пра дарогу, пра лес, пра коней, пра ежу...
    Для работы Пякарскі завёў два сшыткі. У адзін з іх занатоўваў якуцкія словы з перакладам на рускую мову, у другі - рускія словы з перакладам на якуцкую.
    Праца над слоўнікам складвалася не зусім проста. Каб неяк пражыць, ссыльнаму даводзілася займацца гаспадаркай. А як толькі надаралася вольная часіна, Пякарскі апантана ўваходзіў у сьвет якуцкіх слоў і гаворкі, шукаў мясцовыя адпаведнікі розным рускім словам.
    Былі ў стваральніка якуцкага слоўніка і добраахвотныя памочнікі. Сярод іх і айцец Дзьмітрый (сьвецкае прозьвішча Папоў). На той час у царкве была рэлігійная літаратура на якуцкай мове. Праўда, там было надзвычай шмат памылак, недакладнасьцей. На гэта зьвяртаў увагу і Пякарскі.
    На пачатку 1890 года наш зямляк завяршыў працу над слоўнікам і выслаў яго ва Ўсходне-Сыбірскі аддзел Геаграфічнага таварыства.
    ...Прайшло яшчэ некалькі гадоў. Працу Пякарскага, самаахвярнасьць у справе служэньня не толькі якуцкаму народу, а і Расіі ўвогуле заўважылі і дзяржаўныя чыноўнікі. У 1907 годзе Акадэмія навук Расіі выдала першы выпуск «Слоўніка якуцкай мовы». Пякарскага ўзнагародзілі залатым мэдалём Акадэміі навук. А з 1907 па 1918 год пад рэдакцыяй Пякарскага пабачыла сьвет восем выпускаў трохтомнага выданьня «Узораў народнай творчасьці». Вучоны надрукаваў і нямала артыкулаў, у якіх расказаў рускаму чытачу пра гісторыю, побыт, этнаграфію якуцкага народа. Сваёй працай Пякарскі прыцягнуў увагу дасьледчыкаў да Якуціі, яе матэрыяльнай і духоўнай культуры. Неўзабаве пачала разьвівацца літаратура на якуцкай мове. А адзін з яе пачынальнікаў - А. Е. Кулакоўскі - напісаў у лісьце да Пякарскага: «У нас не было літаратуры, а ваш слоўнік павінен служыць падмуркам для яе стварэньня... Вы сапраўды заслугоўваеце імя «бацькі якуцкай літаратуры». Без вас не знайшлося б асобы, у якой хапіла б дзёрзкасьці прыняць на сябе такую каласальную працу, як ваш слоўнік».
    Памёр Эдуард Пякарскі 29 чэрвеня 1934 года. Нэкралёг зьмясьцілі многія газэты, а таксама навуковыя часопісы. Урад Якуцкай АССР ушанаваў памяць вучонага ўстанаўленьнем дзьвюх стыпэндый яго імя. А лепшы помнік Пякарскаму - яго слоўнік. I тое, што якуцкі народ мае сваю літаратурную мову.
    Алесь Карлюкевіч
    /Краязнаўчая газета. Мінск. № 4. Чэрвень. 2003. С. 7./


                                                                       ПАМЯТЬ
    Предлагаем вниманию читателей статью белорусского и якутского поэта, прозаика, публициста, исследователя Ивана Ласкова, годовщину рождения-смерти которого друзья поэта отмечают  в эти дни (19. 06. 1941 - 29. 06. 1994). И хотя в целом статья И. Ласкова посвящена польским, белорусским общественным деятелям В. Серошевскому, Э. Пекарскому, а также вышедшей книге ленинградского историка В. Грицкевича, и издана она почти 15 лет назад в белорусском журнале, якутской общественности она незнакома и, бесспорно, будет интересна широкому кругу читателей, поскольку в ней говорится об «отцах-основателях» письменности, литературы, якутоведения В. Серошевском, Э. Пекарском и А. Кулаковском, о их непростых взаимоотношениях.
    ...Серошевский и Пекарский некоторое время в якутской ссылке жили поблизости. Оба изучали якутов: Пекарский - язык и фольклор, Серошевский - быт, обычаи, хозяйство, общественный строй, историю. Казалось бы, два таких человека, с одним родным языком, с близкими интересами просто не могли не подружиться. Но дружба не состоялась. Почему?
    В своих мемуарах, написанных в конце 1930 годов, Серошевский упомянул об этом. Отношения не сложились потому, что Пекарский, которого Серошевский называл «обруселым», и слышать не хотел про «польское дело». Серошевский это воспринял, как предательство и перестал видеться с ним, хотя знакомство с Пекарским ему ничуть не повредило бы, ибо Пекарский был отличным знатоком якутского языка, а Серошевский, как замечает В. Армон, «не имел уха» к другим языкам.
    Что Серошевский и Пекарский не дружили, есть свидетельство и из «лагеря» Пекарского, от близкого помощника Эдуарда Карловича в составлении «Словаря якутского языка» Всеволода Ионова. В 1914 году, критикуя в журнале «Живая старина» труд Серошевского «Якуты» преимущественно за небрежное написание якутских слов, В. Ионов отметил: «В. Л. Серошевский жил одно время недалеко от Э. К. Пекарского, который уже трудился над своим словарем и никогда не отказывал в указаниях и толкованиях. Все, кто интересовался той или иной стороной якутского быта... всегда обращались к нему».
    ... Подробно и интересно показаны годы учебы Пекарского, его путь в русское революционное движение, заключение, работа над «Словарем якутского языка», путешествие «сквозь туманы Джугджура» и, наконец, плоды сорокапятидесятилетней работы почетного академика.
    Но я думаю, что по-настоящему полное жизнеописание Э. Пекарского еще впереди. И хотелось бы верить что доведет его до конца сам В. Грицкевич, но для этого ему прежде всего потребуется поработать в Якутске.
    Э. Пекарский, как известно, находился в ссылке в Якутии более двадцати лет. Все это время он был под бдительным полицейским надзором. Понятно, что в Государственном архиве ЯАССР в связи с этим насобиралось немало документов, способных пролить дополнительный свет на Пекарского. Изучены они еще не полностью.
    Поработав в Якутске, более реалистически можно было бы показать отношение якутов к Пекарскому. Тут не все на поверхности, много прячется и в глубине. Почувствовать это издалека невозможно. Сам я долгое время не мог понять, почему в Якутии относятся к Пекарскому так неадекватно его заслугам перед якутской культурой. До этого времени в честь Пекарского названа только окраинная улица в Якутске да школа в далеком улусе, где Пекарский жил в ссылке. «Словарь» его переиздан только однажды, да и то... в Венгрии - говорят, с помощью известного М. Ракоши, который был женат на якутке. А главное, не раз и не два доводилось слышать намеки, что хотя Пекарский и большой ученый - составил словарь, но перед якутами есть за ним и провинность, причем немалая.
    Что же довелось узнать случайно не так давно?
    В. Грицкевич цитирует письмо зачинателя якутской литературы А. Кулаковского к Пекарскому: «... 2). У нас не было литературы, а Ваш словарь должен послужить краеугольным камнем для ее создания; 3) Прямой и практический смысл словаря понятен каждому. Вы воистину заслуживаете названия «отца якутской литературы». Без Вас не нашлось бы лица, у которого хватило бы дерзости принять на себя такой колоссальный труд как Ваш Словарь». Эти слова повторены и К. Тарасовым в предисловии.
    Казалось бы, просто здорово: какая высокая оценка вдохновенного труда нашего одноплеменника из уст первого якутского поэта! Но, к сожалению, Кулаковскому принадлежат и другие высказывания о самом Пекарском, так и о его словаре:
    Письмо которое цитирует В. Грицкевич, было послано Пекарскому в ноябре 1912 года. А полугодом раньше, в мае, в публицистическом произведении под названием «Якутской интеллигенции» тот же самый Кулаковский писал о Пекарском (подаю в оригинале, сохраняя его особенности. Произведение написано по-русски):
    «Гостил он у нас долго: приехал молоденьким, вертлявеньким, поджареньким, а уехал стареньким, ехидненьким. Сотрапезничал он с нами десятки лет, похваливая наши «тар», «ёрэ» и «бутугас». Хвалил он и любил нашу девицу-красавицу (ныне покойницу), с которой он коротал долгие зимние вечера под музыку северной вьюги... Будучи молод и полон жизненных потребностей, он увлекался дикаркой и сильно обескураживался, когда она не понимала его мыслей и... желаний, а он - ее. Во-первых, поэтому, во-вторых, от нечего делать он стал записывать лепет своей подруги и учить ее своему языку. Но так как сам всецело подпал под ее обаятельную власть, то не смог ее научить своему языку, наоборот - сам научился от нее разговорному и любовному языку якутов, которого сделал своим коньком и на котором сначала поехал в Питер, а теперь едет вверх - по пути славы и великих почестей...»
    Далее идет сложенный самим Кулаковским грязный стишок из шести четырехстрочий, где имеется такое пророчие в отношении к словарю Пекарного: «... труд его погибнет так бесславно, ничей не радуя взор».
    Чем же так разгневал Пекарский Кулаковского, что тот опустился до грязной писанины на «отца якутской литературы»? Ответ на это содержится в произведении Кулаковского. Кулаковский, полный возмущения тем, что Пекарский на каком-то «съезде ученых в Томске» выселить якутов якобы на Крайний Север (есть, как я писал уже однажды, и в Якутии свой Север!) а на их землях устроить переселенцев из России. При этом Кулаковский ссылается на журнал «Сибирские вопросы» (без года и выпуска), в котором якобы было сообщение на этот счет.
    Довелось обратиться к этому журналу, который издавался в Петербурге с 1907 года, и один за одним просматривать все его номера аж до мая 1912 года. Откровенно говоря, если бы даже такое сообщение нашлось действительно, я бы ему не поверил. Представить, чтобы революционер, ссыльный, пошел на бесстыдный сговор с царизмом? Невозможно трудиться всю жизнь над словарем якутского языка и осудить его носителей на вымирание? Но признаюсь, был момент, когда с журнальных страниц на меня будто бы плеснули кипятком.
    1910 год. Сдвоенный номер 42-43 (25 ноября). Страница 65. «Два доклада о Якутской области»: «Якутской области повезло - в географическом обществе сделано два сообщения: г. Пекарского о «расселении якутов» (В. Грицкевич упоминает этот доклад на стр. 87. - И. Л.) и г. Островских «Новые данные по Якутской области». Если доклад Пекарского и страдает тенденциозностью и некоторой необъективностью, то во всяком случае о нем можно серьезно спорить. Тенденциозность сказывается в самой мысли расселения, т.е. удаления с искони насиженных мест, с богатых пастбищ, из районов с более мягкими климатическими и почвенными условиями на север, к вечным льдам, на промыслы, полные риска, но бедные добычей, на вечную мерзлоту с жалкой растительностью. Конечно, расселение выгодно с точки зрения современной политики (имеется в виду столыпинская политика переселения крестьян на «свободные» сибирские земли. - И.Л.): освободившиеся угодья можно пустить под колонизацию (...) Якуты такие энергичные, богатые инициативой и самодеятельностью и вдруг сидят по своим долинам, водят скот да бабятся! Надо не дать погибнуть этим ценным качествам инородца, необходимо использовать их путем приложения в борьбе с холодом, льдами, полуголодной жизнью (...) Конечно, значительный процент погибнет в борьбе за существование, но без жертв ни одно великое дело не свершалось. Зато уж кто выйдет победителем, тот станет прочной ногой в ледяной пустыне». Подписи под заметкой нет. Неужели это правда?! По предыдущим прочтениям «Сибирских вопросов» я заметил, как много опровержений печатает этот журнал на помещенные в нем материалы. Так неужели Пекарский проглотит эту язвительную статью, признает ее правдивость?
    Нет! Уже в следующем номере (44) с облегчением вижу «Письмо в редакцию»: «Сомнительно, чтобы кто-либо из присутствующих на докладе, среди которых были также и якуты, усмотрел в нем подобного рода «тенденциозность». Для того, чтобы выудить из моего доклада мысль насильственного расселения якутов, надо было не присутствовать на самом докладе или не слышать его, или просто не понимать того, что слышишь. Вероятнее всего, что автор статьи построил все свои соображения на основании неправильно истолкованного им заглавия моего доклада, предположив, что темою его был вопрос о том, как расселять якутов, между тем как в нем говорилось о том, как расселялись и расселяются якуты сами (...) Горячо протестую против приписываемой мне, выражаясь мягко, «тенденциозности».
    Нет! Никак не мог Пекарский выступить с тем, что ему приписали! Наоборот, еще за два года до того, в тех самых «Сибирских вопросах» в статье «Земельный вопрос у якутов» он писал: из-за того, что земля, на которой живут якугы, законодательно за ними не закреплена (считалась государственной), у якутов «есть неуверенность в надежности владения землями, но которых они живут...», «порождая разного рода слухи о будущем вытеснении их русским элементом. Эти слухи, при всей их преждевременности, находят для себя почву в самом законе».
    Как видим, со слов Пекарского явствует, что вопроса про переселение в Якутию «русского элемента» тогда совсем не стояло, тревога якутов была преждевременной, но Пекарский стоит за то, чтобы его не было совсем. «Было бы поэтому, - настаивает он, - в высшей степени своевременно каким-нибудь законодательным актом ясно и определенно подтвердить, в какой мере якутские общества вправе рассчитывать на неприкосновенность и неотчужденность занимаемых ими ныне земель». (1908, № 17-18, с. 16-17). В другой статье «Кочевое или оседлое племя якуты?» немного позже (1908, № 37, с. 34-40) Пекарский доказывает, что якуты - оседлые, и призывает к тому, чтобы их оседлость была признана государством. Это нужно «для доказательства, что хлебопахотные земли уже стали нужны и ценны для самих якутов и что отчуждение их в пользу русских пришельцев нанесет существенный ущерб коренному населению...»
    Таким образом, выходит; что Кулаковский не сам возводит напраслину, а только повторяет, Но это не освобождает его от ответственности. Прочитав обвинение в адрес Пекарского, он же не мог за полтора года не прочитать и опровержение! А если бы не заметил сам, то обязательно услышал про него от людей. Прогрессивные «Сибирские вопросы» в Якутске были журналом очень популярным, его читала вся интеллигенция, о чем свидетельствуют письма якутян в журнал.
    Если Кулаковский не читал опровержения, то почему, облив грязно имя Пекарского в мае, уже в ноябре 1912 года он пишет льстивое письмо, называя в нем Пекарского «отцом якутской литературы». Давайте, кстати, повнимательней присмотримся к этому письму. Выдав похвалу Пекарскому (и, сказал бы я, законную похвалу!), Кулаковский переходит к «деловой» части своего послания. Выясняется, он пишет знаменитому ученому не просто так, а из надобности. У него две просьбы: одна - уладить печатанье собственных трудов по фольклору и его художественных, произведений. Вторая - такого вида: «Не примете ли меня к себе, чтобы я работал по изданию словаря под Вашим руководством. Если мы сообща кончим издание в 2 года, то Академия неужели не выдаст целиком назначенные Вам 10 000 рублей? Я думаю, что Ваш словарь надоел ужасно. Скорее бы отвязались. Честь составления словаря все равно не убавится. Могу к Вам явиться летом 1913 г.» («Кулаковский». Сб. документов к л 85-летию со дня рождения. Якутск, 1964. С. 83).
    И действительно, летом 1914 года Кулаковский, приехав в Петербург, заглянул к Пекарскому. Но ученый его не принял. Он не мог не знать про пасквиль, написанный Кулаковским, ибо хоть тот и не был напечатан, но ходил по рукам, в Якутске же у Пекарского оставалось много дружелюбных к нему людей, которых не могла не возмутить такая несправедливая писанина...
    В письме Кулаковского обращает на себя упоминание про 10 000 рублей, которые Пекарский якобы должен был получить от академии за словарь. На самом деле эти деньги предусматривались на его издание. И были ли они получены, неизвестно. «Сибирские вопросы» (1910, № 14-15, с. 92) сообщали, что «2 марта за № 5942 Министерство народного образования внесло в Государственную думу проект об отпущении Э. К. Пекарскому десяти тысяч рублей на издание «Словаря якутского языка». Кулаковский понял сообщение, как хотел...
    Нужно сказать, что первый якутский поэт был необычайно противоречивой фигурой. Время от времени высказываясь в пользу простого народа, он в том самом произведении «якутской интеллигенции» фактически чертит план капиталистического преобразования Якутии с целью обогащения не народа, а якутских торговцев и предпринимателей. Политический путь его был далеко не простой: за 1917-1923 годы Кулаковский успел поработать на четыре контрреволюционные власти (временную, колчаковскую и две националистические), и только когда гражданская война в Якутии окончилась (1923), начал сотрудничать с советской властью.
    В жизни он был также человек сложный. Из его писем видно, что поэт жил «как поэт»: почитал вино и картеж и, видно, стремился разбогатеть. Не для этого ль первый раз женился на некрасивой и нелюбимой дочери богача Оросина, рассчитывая на большое приданое («Кулаковский», с. 14)? Но старик взял калым (800 рублей), а приданое практически не дал. За это Кулаковский заклеймил тестя в сатире «Скупой богач». В дальнейшем Кулаковский брался за разные денежные дела: участвовал в строительстве телеграфной линии Якутск-Охотск, работал домашним учителем миллионера Барашкова («Кулаковский», с. 15). Из письма к Пекарскому можно узнать, что Кулаковский строил в Якутске больницу «за 20 000 рублей» («Кулаковский», с. 80). Предложение Пекарскому своих услуг в составлении словаря было, таким образом, продолжением тех самых предпринимательств.
    Споры вокруг Кулаковского ведутся у якутов до этого времени. Есть люди, которые, принимая Кулаковского как поэта и фольклориста, критически относятся к нему как к личности и политическому деятелю (профессор Ф. Г. Софронов, доцент Г. Г. Окороков и др.). Но есть и такие, для кого Кулаковский - знамя и символ национального возрождения накануне революции. Такие исследователи стараются выбелить Кулаковского, все положительное преувеличить, а отрицательное спрятать.
    Произведение «Якутской интеллигенции» целиком до этого времени не напечатано (часть общественности требует этого). Но клевета на Пекарского, помещенная в нем, повторена в печати. Ее взновил, цитируя Кулаковского, в своей книге «Три якутских реалиста-просветителя» историк Г. П. Башарин.
    Книга Башарина вышла в 1944 году. В 1952-м (по мотивам, не связанных с именем Пекарского) она была запрещена. Но, понятно, за восемь лет, что разделяли издание и запрет, она успела полностью разойтись.
    Судя по трудам Башарина, он читал «Сибирские вопросы» не менее внимательно, чем автор этих строк. Таким образом, Башарин мог выправить Кулаковского. Но это бросило бы тень на зачинателя якутской литературы. И исследователь еще сгустил тень, брошенную на Пекарского, объявив в своей книге, будто бы Пекарский брал слово не на «съезде ученых в Томске» (как писал Кулаковский), а на каком-то специальном правительственном совещании: «Докладная Маркграфа обсуждалась на специальном совещании, куда был приглашен Э. К. Пекарский как знаток Якутии. На этом совещании господа договорились, что в Якутскую область по плану Маркграфа можно заселить около 2 млн человек, для чего стоит лишь переселить всех якутов из южных районов Якутии на север, в тундровую полосу. Этот план был одобрен Пекарским, который в качестве знатока якутов сказал, что так будет целесообразнее, т.к. якуты привыкли к холоду, к суровым условиям природы и могут жить в тундровой полосе. Это была гнусная, чудовищная, реакционная политика. Против такой убийственной для якутского народа политики Столыпина в 1910-1912 годах и выступил Алексей Елисеевич Кулаковский» (Башарин Г. П. «Три якутских реалиста-просветителя». Якутск, 1944, с. 30).
    При этом Башарин ни на какие источники не ссылается. Планов же переселить в Якутию два миллиона человек вовсе не было, командированный сюда чиновник лесного ведомства Маркграф занимался только изучением вместительности края, это значит выяснял вопрос, сколько бы туг могло людей поселиться. А 13 сентября 1912 года якутским губернатором Крафтом было официально объявлено через газету «Якутская окраина», что никакого переселения в Якутию не будет.
    Таким образом, и Кулаковский, и Башарин возводили клевету на Пекарского как бы сознательно. Возникает вопрос: зачем?
    Сложилось так, что еще и под конец XIX столетия якутский народ в подавляющей массе оставался неграмотным, и всестороннее изучение якутской культуры взяли на себя политические ссыльные, представители совсем других народов. Благодаря их заинтересованности, таланту, энергии, якутоведение сделало такие успехи, что для собственно якутских исследователей, которые пришли позже, мало что и осталось для изучения. Понятно, большая часть современных якутов глубоко благодарна иноплеменным энтузиастам, которые создали не основание, а само здание якутоведения. Но есть и такая часть якутской интеллигенции, которая воспринимает их имена с досадой. В том, что якуговедение было создано не якутами, им видится какой-то ущерб для якутского достоинства. Такие интеллигенты - историки, языковеды и т.д. - всячески стремятся принизить подвиг политических ссыльных, отыскать в их поступках корыстолюбие («научился... языку якутов, которого сделал своим коньком и на котором сначала поехал в Питер, а теперь едет вверх - по пути славы и великих почестей»), отыскать промахи в их классических трудах, бросить тень на их биографии. Так, Серошевского тот самый Башарин называет даже «идеологом польского фашизма» (Башарин Г. П. «Обозрение историографии дореволюционной Якутии». Якутск, 1965, с. 11). То же самое и с Пекарским. Если нельзя придраться к «Словарю», то хоть дискредитировать автора.
    Первыми якутоведами при этом нередко объявляются Кулаковский и составитель одного из якутских алфавитов С. Новгородов. Приведу характерный пример из предисловия к «Диалектологическому словарю якутского языка» (М., 1976, с. 10): «Начало изучению диалектной лексики положил зачинатель якутской художественной литературы А. Е. Кулаковский, который собрал по районам Якутии местные слова, что составили затем основной материал его диалектологического труда. Еще более большой материал по диалектологической лексике содержит фундаментальный «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского, что издавался в 1907-1930 гг.»
    Как видит читатель, Пекарский будто бы и не забыт и признано, что им собрано диалектной лексики значительно больше, чем Кулаковским, но Кулаковский почему-то объявляется предшественником Пекарского в этом деле, хотя обратился к собиранию якутской лексики на 20-30 лет позже Пекарского, а его единственная работа по диалектологии была написана только в 1925 году (см. Кулаковский А. Е. Научные труды. Якутск. 1979, с. 389-413).
    С момента появления книги Башарина прошло 45 лет. Но до этого времени не нашлось человека, который защитил бы честь Пекарского.
    Иван Ласков. Печатается в сокращении. Журнал «Полымя», №12 1989 г., с. 198-206. Перевел с белорусского - Алесь Барковский.
    /«Московский комсомолец» в Якутии. Якутск. 25 июня – 2 июля 2003. С. 12-13./


    Уладзімір Барысюк
                                                          ЯКУЦКІ МЭРЫДЫЯН
                                                 За  6 тысяч  кілямэтраў ад Радзімы
    Штодзень, едучы на працу ў Брэсцкі дзяржаўны унівэрсытэт, я праяжджаю праз колішні-цяперашні Трышын, і заўсёды згадваю, што тут вось недзе побач жылі Пякарскія, а іхні нашчадак Эдуард Карлавіч Пякарскі здолеў сваім талентам навечна ўпісаць сваё імя ў залатыя аналы гісторыі далёкага ад нас Якуцкага краю.
    Эдуард Пякарскі, прадстаўнік старадаўняга шляхецкага роду Пякарскіх, якому 25 верасьня спаўняецца 145 гадоў, у трынаццатым томе “Беларускай энцыклапедыі”, дзе яму прысьвечана пэрсаналія, значыцца як рускі этнограф, географ, мовазнавец, фальклярыст. Гэты пералік ягоных пасадаў і званьняў можна доўжыць і доўжыць, але папярэдне варта заглянуць у яго радаслоўную.
    Пісьмовыя крыніцы згадваюць. што яшчэ ў XVI стагодзьдзі Станіслаў Роліч-Пякарскі прыехаў у Брэст з нізоўяў Віслы і атрымаў ад вялікага князя літоўскага Сігізмунда II Аўгуста маёнтак Трышына, да нядаўняга часу веска Трышын, якая вядома з таго ж XVI ст., а ў пачатку XX ст. уяўляла сабою непасрэдна самую веску, два маёнткі, а таксама аднайменнае ўрочышча, і ўсе яны разам уваходзілі ў Косіцкую воласьць Брэсцкага павета. Цяпер Трышын уваходзіць у межы Брэста (год уваходжаньня - 1968). Ад самой вёскі захавалася вуліца Трышынская і Трышынскія, цяпер закрытыя для пахаваньня, могілкі.
    Дык вось, згаданы намі род Пякарскіх вылучыў трох выдатных асобаў. Першы. Міхаіл Пякарскі, у 1620 годзе быў пакараны за спробу учыніць замах на польскага караля Сігізмунда (Жыгімонта) III, другі, Пётр Пякарскі, зьяўляецца вядомым дасьледчыкам рускай літаратуры, акадэмікам. А трэцім стаў Эдуард Пякарскі, пра якога наш далейшы аповяд.
    Эдуард Пякарскі нарадзіўся ўжо не ў Трышыне, а ў вёсцы Пятровічы Ігуменскага павета (цяпер Смалявіцкі раён, Мінская вобласьць) у 1858 годзе. Справа ў тым, што ў XIX ст. Пятровічы належалі Вітгенштэйнам, у якіх арандатарам быў Карл Іванавіч Пякарскі, бацька Эдуарда.
    Дзяцінства і юнацтва Эдуарда Пякарскага было бязрадасным: памерла маці, і бацька аддаў сына на выхаваньне ў сялянскую сям’ю, а пасьля хлопчык апынуўся ў Мінску, куды яго да сябе забрала родная цётка. Сыстэматычную вучобу Эдуард пачынае ў Мазырскай, а затым у Таганроскай гімназіі. У Таганрозе Эдуард Пякарскі блізка сыходзіцца з рэвалюцыйна настроенай моладзьдзю, узначальваў якую Ісак Паўлоўскі (кватарант Паўла Чэхава, бацькі пісьменьніка). Неабгрунтаваныя, як аказалася насамрэч, падазрэньні сяброў вымусілі Пякарскага перавесьціся з Таганрога ў Чарнігаў, а праз два гады ён пераяжджае ў Харкаў і вырашае паступаць у вэтэрынарны інстытут. Вось як гэтыя часы прыгадвае сам Пякарскі: “У 1877 годзе я паступіў на першы курс Харкаўскага вэтэрынарнага інстытута і адразу ж прыступіў не столькі да вучобы, колькі да знаёмства з маімі новымі сябрамі, і хутка акунуўся ў студэнцкае асяродзьдзе. У большасьці студэнтаў былі прагрэсіўныя і нават рэвалюцыйныя погляды. Такі быў тады агульны настрой моладзі, і мне лёгка было знайсьці таварышаў, блізкіх на духу, тэмпэрамэнту і настрою”.
    Неўзабаве ў вэтэрынарным інстытуце адбыліся хваляваньні, адным з зачыншчыкаў якіх стаў Пякарскі.
    10-11 студзеня 1881 года ў Маскоўскім ваенна-акруговым судзе разглядалася “Справа двараніна Эдуарда Карлавіча Пякарскага”, які абвінавачваўся “у прыналежнасьці да супрацьзаконнай суполкі людзей, што мелі на мэце зьвергнуць існуючы дзяржаўны і грамадзкі лад”. Прысуд быў наступны: “Пазбавіць яго маёмасных правоў і выслаць на катаржныя работы ў руднікі тэрмінам на 15 гадоў... Канчатковае рашэньне было крыху мякчэйшым: ссылка ў Якуцію.
    Летам 1881 года Пякарскі апынуўся ў Краснаярскім астрозе, а ў пачатку лістапада таго ж года ў Якуцку. Пякарскі адбыў у месца прызначэньня ў пасёлак Ігідзейцы (за 230 вёрстаў на ўсход ад горада). Тут Пякарскага прызначылі гаспадаром міждворнай станцыі, дзе сяляне зьбіраліся на сходкі. Першую сваю якуцкую зіму Пякарскі перанясе надзвычай цяжка Сучасьнік Пякарскага, польскі ссыльны пісьменьнік В. Серашэўскі так апісваў якуцкую зіму: вятры тут “настолькі слабыя, што не могуць гайдаць лясы, адзетыя ў тоўстыя шаты сьнегу; лясы гэтыя стаяць цэлую зіму белыя і нерухомыя, нібы застылая марозная пена. Усюды пануе непарушная цішыня, спакой, маўчаньне. Усе замерла, здранцьвела, ператварылася ў лёд, які тут набывае цьвёрдасьць горнай пароды. Нават здаецца, што купал неба таксама вытачаны з лёду”.
    Эдуард Пякарскі даволі хутка пачаў абжывацца: атрымаў участак зямлі, купіў рабочага каня, пабудаваў сабе дом. У лісьце да бацькі ад 14 ліпеня 1890 года Пякарскі напіша: “Наўкола мяне таксама галеча: бедныя не толькі якуты, але і мае таварышы, такія ж ссыльныя палітычныя, як я, іншыя з жонкамі і дзецьмі; ім даводзіцца дапамагаць то тым, то гэтым, ды і знаёмствы мае з тутэйшымі рускімі і якутамі сталі больш шырокія... А сам я жыву вельмі сьціпла, нічога лішняга для сябе не дазваляю: гарэлкі не п’ю, у карты не гуляю, і хаця жыву небагата, але сыты, і апрануты, і пры ўсіх выдатках так-сяк зводжу канцы з канцамі”.
    Пякарскі пачаў вывучаць якуцкую мову, якая аказалася вельмі цяжкаю для вывучэньня: яна захавала шматлікія старажытныя асаблівасьці, на яе значны ўплыў аказалі мангольская і эвенкійская мовы. Але праз паўгода Пякарскі асільвае якуцкую мову, размаўляе на ёй свабодна. І пачынае складаць слоўнік якуцкай мовы. Яму дапамагалі многія, як з простага, так і з вучонага люду. 29 сакавіка 1898 года Пякарскі паведамляе ва Ўсходне-Сыбірскі аддзел геаграфічнага таварыства, што “збор матэрыялаў па слоўніку і фальклёру” поўнасьцю завершаны і складае ён каля 20 тысяч слоў. Картатэка слоўніка склала 15 тысяч картак, сярод фальклёрных запісаў было 26 песень, 225 загадак, 89 прыказак і прымавак. І ў тым жа годзе на сродкі Сыбіракова слоўнік Пякарскага выйшаў у сьвет. У гэты ж час заканчваўся тэрмін ссылкі, і у лісьце бацьку ад 2 мая 1894 года сын піша: “Раней, чым закончыцца друкаваньне слоўніка, мне няма чаго і думаць пра вяртаньне на радзіму, хоць нават і будзе атрыманы на тое дазвол, бо нельга кінуць работу, якой аддадзена трынаццаць гадоў лепшай пары жыцьця”.
    Па хадайніцтву Расійскай Акадэміі навук Пякарскі пасяляецца ў Якуцку, тая ж акадэмія асыгнуе яму штогадовую дапамогу ў памеры 400 рублёў, акадэмік-цюрколяг Карл Германавіч Залеман называе рукапіс Пякарскага “выдатнай працай, якая абяцае стаць сапраўдным укладам у навуку”. Менавіта Акадэмія навук узяла на сябе ўсе выдаткі па друкаваньню слоўніка і ягонай карэктуры.
    У 1900 годзе Пякарскі выдае кароткі руска-якуцкі слоўнік, які вытрымлівае два выданьні. Праз пяць гадоў па хадайніцтву вучоных Акадэміі навук Пякарскага запрашаюць у Пецярбург, дзе ён поўнасьцю аддаецца працы над якуцкім слоўнікам, сумяшчаючы яе са сталаю працай спачатку рэгістратарам калекцый у этнаграфічным аддзеле Рускага музэя, а потым працуе ў Музэі антрапалёгіі і этнаграфіі імя Пятра Вялікага пры Акадэміі навук. У 1907 годзе Акадэмія навук выдае першы выпуск “Слоўніка якуцкай мовы”, за які яе аўтар удастойваецца залатога мэдаля Акадэміі навук. З 1907 па 1918 год пад рэдакцыяй Пякарскага выйшла восем выпускаў трохтомнага выданьня “Узоры народнай літаратуры якутаў”, якія выклікалі значную цікавасьць, асабліва сярод якутаў. Тады Пякарскі за “Слоўнік якуцкай мовы” і першы том “Узораў народнай літаратуры якутаў” атрымлівае залаты мэдаль Рускага геаграфічнага таварыства. Праз усе гады Пякарскі шчыраваў над асноўнай часткай слоўніка, і 29 лістапада 1926 года аднаму са сваіх сяброў ён паведамляе, што закончыў “бясконцы слоўнік”. Такім чынам, за 45 гадоў Эдуардам Пякарскім быў зьдзейсьнены сапраўдны навуковы подзьвіг: у слоўніку было зарэгістравана 60 000 якуцкіх слоў, дадзена іх вычарпальная характарыстыка, побач з лінгвістычнымі прыводзяцца этнаграфічныя, фальклёрныя і міталягічныя зьвесткі.
    Закончыць свае развагі пра вучонага юбіляра я хацеў бы цытатаю з невялічкае кнігі Валянціна Грыцкевіча пра жыцьцё і справу мовазнаўцы: “У Эдуарда Пякарскага - дзьве радзімы. Першая. Беларусь, яго ўзгадавала. Другая, Якуція. прытуліла ў цяжкую часіну жыцьця. Не маючы магчымасьці працаваць на карысьць першай, гэты мужны чалавек прысьвяціў другой сваёй радзіме дзесяткі гадоў нястомнай працы. Прысьвяціў розум і сэрца”.
    /Вечерний Брест. Брест. 26 сентября 2003. С. 5./

                                                                  145 ЛЕТ АВТОРУ
                                                  «СЛОВАРЯ ЯКУТСКОГО ЯЗЫКА»
    В воскресенье исполняется 145 лет со дня рождения выдающегося ученого, общественного деятеля, почетного члена Академии наук СССР Эдуарда Карловича Пекарского.
    Эдуард Пекарский родом из Минской губернии, по национальности поляк, учился в Харьковском ветеринарном институте. За участие в студенческих «беспорядках» был исключен из института, арестовывался несколько раз, а в 1881 году был сослан на поселение в Якутскую область - в первый Игидейский наслег Ботурусского улуса, где прожил до 1899 года.
    Он - автор многочисленных научных работ. Мировую известность ему принес труд «Словарь якутского языка», составлению которого Пекарский отдал более 50 лет. Этот труд стал научным подвигом его жизни.
    Словарь был переиздан в 1958 году в трех томах. В «Предисловии» ко второму изданию напечатано: «Якутский народ и тюркологи получили пособие необычайной и практической ценности... Издано не просто пособие по якутскому языку, каким бывает обычный словарь, а настоящая энциклопедия всего уклада жизни якутского народа, его материальной и духовной жизни».
    /Неделя Якутии. Якутск. 24 октября 2003. С. 3./

                                    NAD MOGIŁĄ EDWARDA PIEKARSKIEGO
    Jednym z najstarszych cmentarzy Sankt Petersburga jest Smoleński Cmentarz Luterański, położony w południowej części Wyspy Dekabrystów, na brzegu rzeki Smolenki. W perspektywie ulicy już z daleka widoczne są korony drzew górujące nad ogrodzeniem nekropolii. Gdy przekroczy się starą kamienną bramę, ukazuje się obraz przygnębiający. Większa część nagrobków jest w strasznym stanie, zniszczone płyty, krzyże, rzeźby, ogrodzenia. Przejść można właściwie tylko główną aleją, alejki poprzeczne, dzielące cmentarz na kwatery, są zarośnięte. Trudno się dostać do grobów leżących w głębi. W takiej szczególnej przestrzeni, jaką jest cmentarz ma się wrażenie, że to nie kawałki granitu, czy betonu, ale ze cześć dla zmarłych, pamięć o nich zostały połamane i wdeptane w ziemię. A przecież wzniesiono tu wiele pomników będących prawdziwymi dziełami sztuki rzeźbiarskiej. Stały na grobach ludzi wybitnych, zasłużonych dla rosyjskiej nauki i kultury.
    Powstanie i historia Smoleńskiego Cmentarza Luterańskiego ściśle związane są z luterańską świątynią św. Katarzyny. Pierwsze wzmianki o cmentarzu pochodzą z połowy XVIII w., wówczas nazywano go niemieckim. Chowano na nim przede wszystkim nieprawosławnych mieszkańców Wyspy Wasilewskiej, kalwinów, anglikanów, także katolików. Rada Kościoła Ewange-licko-Luterańskiego dbała o cmentarz, utrzymywała na nim porządek i troszczyła się o artystyczny poziom pomników. Tak było przez ponad półtora wieku. W 1919 r. cmentarz znacjonalizowano i przekazano pod zarząd Komisariatu Spraw Wewnętrznych. Wreszcie w 1939 r. został zamknięty, chociaż oddzielne pochówki odbywały się do lat 50. W czasie „Wielkiej Wojny Ojczyźnianej" powstało na cmentarzu kilka mogił zbiorowych, między innymi pochowano grupę dzieci zabitych przez niemiecki pocisk w czasie blokady Leningradu.
    Po wojnie proces dewastacji cmentarza trwał dalej w majestacie prawa. Wiele nagrobków o dużej wartości artystycznej, mocą decyzji władz, było przenoszonych bez ekshumacji na, pełniący funkcję muzeum sztuki sepulkralnej, Cmentarz św. Łazarza przy Ławrze św. Aleksandra Newskiego. Cenne detale z metalu były sprzedawane na złom, a kamień wykorzystywany do celów budowlanych, także przez administrację cmentarza. Straty poniesione przez nekropolię są trudne do oszacowania, nadal jest niszczona, a ochrona państwa pozostaje na papierze. I nie na wiele się zdają prowadzone ponoć od 1988 r. prace restauracyjne. Nota bene sąsiedni Smoleński Cmentarz Prawosławny jest w niewiele lepszym stanie.
    Na cmentarzu luterańskim są również groby Polaków. W centralnej części, tuż przy głównej alei, w kwaterze nr 35 uwagę zwracają groby Kierbedziów. Pochowano tu rodzinę wybitnego polskiego inżyniera, budowniczego mostów Stanisława Kierbedzia - jego żonę Paulina z Montrymowiczów, córkę Paulinę i dwóch synów z drugiego małżeństwa, Waleriana i Stanisława. Na granitowych nagrobkach, według projektu samego Kierbedzia, umieszczono napisy w językach rosyjskim i polskim.
    W głębi nekropolii spoczął Maurycy Wolff - znany drukarz i wydawca, właściciel polskiej księgarni w Petersburgu. Jego pomnik nagrobny, który był ozdobiony popiersiem z brązu stojącym na granitowym postumencie i dwiema marmurowymi księgami, wielokrotnie był dewastowany. Do dziś przetrwał jedynie masywny postument z dwujęzycznym napisem.
    Trudno jest trafić do mogiły, pochowanego tam także, polskiego etnografa i językoznawcy Edwarda Piekarskiego. Nagrobek w kwaterze nr 4 ma formę pionowej kamiennej płyty, która niegdyś zwieńczona była krzyżem. Na płycie z trudem można odczytać napis w języku rosyjskim:

    Warto przypomnieć, że Edward Piekarski - wybitny badacz Jakucji - podobnie jak Wacław Sieroszewski skazany został za udział w działalności kółek socjalistycznych i zesłańczym szlakiem dotarł do odległej Jakucji. Należał do tych Polaków, którzy miejsce zesłania uczynili przedmiotem systematycznej pracy naukowej.
    Mieszkając od 1881 r. w Jakucji, Piekarski opracował początkowo dla własnych potrzeb dwa niewielkie słowniczki: jakucko-rosyjski i rosyjsko-jakucki. Nawiązał kontakt z Jakuckim Komitetem Statystycznym Wschodnio-syberyjskim oraz Oddziałem Cesarskiego Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego. Zaproponowano mu wydanie słownika. Pierwsza redakcja była gotowa już w 1889 r. W latach 1894-96 wziął udział w ekspedycji Innokientija Sibiriakowa, badającej język i folklor Jakutów. Opracowany przez Piekarskiego pierwszy zeszyt słownika języka jakuckiego został wydany jako jeden z tomów prac ekspedycji w 1899 r.
    W 1900 r. pozwolono mu na przeniesienie się do Jakucka, gdzie został pracownikiem zarządu okręgu ze stałą pensją 50 rubli. W 1903 r. uczestniczył w nelkanajańskiej ekspedycji inż. W.E. Popowa, w trakcie której prowadził badania nad Tunguzami-Ewenkami, dokonał ich spisu, a także gromadził eksponaty etnograficzne dla Muzeum Rosyjskiego w Petersburgu. W tym okresie wydał też mały słownik rosyjsko-jakucki.
    Dzięki wstawiennictwu Akademii Nauk otrzymał zgodę na zamieszkanie w Petersburgu, gdzie w latach 1903-10 zatrudniony był w Muzeum Rosyjskim i zajmował się katalogowaniem zbiorów etnograficznych. Następnie podjął pracę w Akademickim Muzeum Antropologu i Etnografii, a także został wybrany na sekretarza Działu Etnograficznego Towarzystwa Geograficznego. Po rewolucji 1917 r. nadal pracował w Akademii Nauk, początkowo w Gabinecie Turkologicznym, później w Instytucie Orientalistycznym.
    Równocześnie pracował nad słownikiem języka jakuckiego, którego całość w 13 zeszytach wydano w 1930 r. Była to jednocześnie swego rodzaju encyklopedia kultury ludowej Jakutów. Poza tym Piekarski był autorem licznych rozpraw i artykułów dotyczących kultury Jakutów, w tym antologii folkloru. W uznaniu jego naukowych osiągnięć odznaczono go złotymi medalami Akademii Nauk i Towarzystwa Geograficznego, w r. 1927 został członkiem korespondentem Akademii Nauk ZSRR, a cztery lata później jej członkiem honorowym.
    Edward Piekarski jeszcze przed I wojną światową drukował prace w „Roczniku Orientalistycznym", a w J928 r. Polskie Towarzystwo Orientalistyczne mianowało go swoim członkiem honorowym. Jak wspomina Władysław Kotwicz, jeden z jego przyjaciół i biografów, Piekarski publikował po rosyjsku, ale nigdy nie zapomniał o swym polskim pochodzeniu.
    Pamiętam, jak się cieszył, gdyśmy wspólnie redagowali po polsku swe prace i wysyłali je [...] na ręce redakcji „Rocznika Orientalistycznego”. Odtąd był jego wiernym przyjacielem i stale zasilał go swoimi płacami, pisanymi niezmiennie po polsku. Zdawało mu się, jak nieraz pisał do mnie, że w polskiej szacie myśli jego brzmią lepiej i wyraźniej niż w obcej. [* Wykorzystano m.in.: A. Kijas, Polacy w Rosji od XVII wieku do 1917 roku. Słownik biograficzny. Warszawa 2000; A. Kuczyński, op. cit; Polski Słownik Biograficzny, t. 26, biogram Edwarda Piekarskiego, Wrocław 1981.]
    Uczony zmarł w 1934 r. Leningradzie, ą wszystkie zebrane przezeń materiały zostały przekazane Akademii Nauk ZSRR. Jego wkład w światową jakutologię do dziś jest ceniony. Gdy w 2001 r. staraniem Rady Ochrony Pamięci Walk i Męczeństwa w Warszawie, przy współudziale finansowym władz Republiki Sacha, stanął w Jakucku pomnik ku czci polskich zesłańców i wybitnych badaczy ziemi jakuckiej, Edwardowi Piekarskiemu poświęcono oddzielny głaz z inskrypcją. [* A. Kuczyński, Czterysta lat polskiej diaspory. Antologia historyczno-kulturowa, Wrocław 1993, s. 411.]
    Stan grobu Edwarda Piekarskiego wpisuje się w ogólne zniszczenie Smoleńskiego Cmentarza Luterańskiego w Sankt Petersburgu. Jego pomnik nagrobny wymaga oczyszczenia, uzupełnienia o krzyż i uczytelnienia liter inskrypcji, a otoczenie należałoby uporządkować. Może w Polsce znalazłyby się środki na konserwację mogiły wybitnego rodaka, który - choć przyszło mu żyć i pracować na obczyźnie — zawsze był świadom, skąd jego ród. [* E. Ziółkowska, Polski pomnik w Jakucku, [w:] Z kraju nad Leną. Związki polsko-jakuckie dawnej i dziś, Wrocław 2001, s. 229-232.]
    Ewa Ziółkowska
                                                                          * * *
    Redakcja „Zesłańca” wpisuje się w sugestię E. Ziółkowskiej zawartą w powyższym artykule w słowach: „Może w Polsce znalazłyby się środki na konserwację mogiły wybitnego rodaka, który - choć przyszło mu żyć i pracować na obczyźnie - zawsze był świadom, skąd jego ród”. Ze swej strony apel ten kierujemy pod adresem etnografów i etnologów polskich oraz Polskiego Towarzystwa Ludoznawczego z nadziej ą, że postulat ten znajdzie wśród nich żywe zainteresowanie. Mamy również nadzieję, że Fundacja Pomoc Polaków na Wschodzie wpisze się w starania idące w kierunku zadbania o niszczejącą mogiłę tego wybitnego polskiego lingwisty i etnografa, któremu przyszło żyć poza krajem. Pracując z dala od Ojczyzny przekonany był on, że publikowane przez niego artykuły w języku polskim „brzmią lepiej i wyraźniej”. Przypomnijmy tylko jeszcze, że w roku 1928 Polskie Towarzystwo Orientalistyczne ofiarowało mu godność członka honorowego. (Red.)
    /Zesłaniec. Nr. 12. Warszawa. 2003. S. 83-86./




    В. Н. Гинев
                                  Эдуард Карлович Пекарский: от революции к этнографии
    24 декабря 1879 г. в Москве был арестован бывший студент Харьковского ветеринарного института дворянин польского происхождения, член народнической организации «Земля и воля» Эдуард Карлович Пекарский. После годичного тюремного заключения Московский военно-окружной суд 11 января 1881 г. приговорил его к лишению всех прав состояния и к 15 годам каторжных работ. Во внимание к молодости осужденного и его слабому здоровью приговор, однако, был смягчен, и каторгу заменили ссылкой в отдаленнейшие места Восточной Сибири. (1) Незадолго до суда Пекарскому исполнилось 22 года; в Сибири ему суждено было провести следующие двадцать четыре.
    Через 50 лет после того, как Э. К. Пекарскому был зачитан в Москве суровый приговор, им было получено, на этот раз в Ленинграде, на бланке непременного секретаря Академии наук СССР неизмеримо более приятное уведомление:
    «12 февраля 1931 г.
    Многоуважаемый Эдуард Карлович.
    Академия наук СССР, желая выразить свое глубокое уважение к ученым заслугам Вашим, избрала Вас в Общем Собрании АН 1-го сего февраля в свои Почетные члены». (2)
    От члена народнических кружков и «Земли и воли» до почетного члена советской Академии наук — таковы вехи жизненного пути российского революционера, а впоследствии широко известного этнографа, создателя «Словаря якутского языка» Эдуарда Карловича Пекарского (1858-1934).
                                                                           * * *
    На народническую стезю Э. К. Пекарский вступил еще в доземлевольческий период, в 1874 г., учась в таганрогской гимназии. Переехав в 1875 г. в Чернигов, он и там стал членом местного нелегального гимназического кружка, а поступив в 1877 г. в Харьковский ветеринарный институт, вошел в харьковский студенческий кружок, которым руководил Д. Т. Буцинский, приговоренный в 1880 г. Киевским военно-окружным судом к 20 годам каторги и умерший в 1891 г. в Шлиссельбургской каторжной тюрьме. (3)
    Поступив на первый курс Харьковского ветеринарного института, Э. К. Пекарский, по его воспоминаниям, «сейчас же приступил не столько к изучению наук, сколько к знакомству с <...> новыми товарищами и быстро окунулся в студенческую среду». «Большинство студентов было настроено прогрессивно, чтобы не сказать революционно; таково было тогда общее настроение молодежи — и мне легко было найти товарищей, сродных мне по духу, темпераменту и настроениям. Кружковая студенческая жизнь целиком захватывала человека, обладающего сколько-нибудь общественным инстинктом, и я, с первого же момента вступления в учебное заведение, — одно из наиболее свободных и, так сказать, радикальных, того времени — завертелся в общих студенческих интересах, не лишенных значительного революционного оттенка». (4)
    Студенческие волнения в Харьковском ветеринарном институте осенью 1878 г., в которых активное участие принял Э. К. Пекарский, начались на почве сугубо студенческих требований: студенты периодически протестовали против стеснений, введенных Министерством просвещения еще в начале 1860-х гг. Но в 1878 г. волнения студентов, начавшись в Харькове и поддержанные в Петербурге студентами университета и Медико-хирургической академии, приобрели политический оттенок — по существу они поставили вопрос о гражданских правах личности в России.
    Организация «Земля и воля» откликнулась на выступления студентов в Харькове и Петербурге двумя прокламациями: «Ко всем, кому ведать надлежит» и «К обществу». (5) Подробное описание действий студентов и противостоявших им институтских и полицейских властей появилось во втором номере газеты «Земля и воля», вышедшем в декабре 1878 г. Все это придало выступлениям студентов общероссийское звучание.
    Э. К. Пекарский написал о событиях в Харьковском ветеринарном институте много позднее, в 1922 г., будучи уже сотрудником Музея антропологии и этнографии Академии наук СССР и членом Ленинградского отделения всесоюзного Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Воспоминания Э. К. Пекарского, сохранившиеся в его личном фонде в ПФА РАН, добавляют некоторые новые штрихи к тому, что уже известно историкам. Извлечения из этих воспоминаний впервые публикуются в данной статье.
    Предоставим слово Эдуарду Карловичу Пекарскому.
    «<...> В Харьков я приехал в конце лета 1877 г., где и без труда поступил в Х[арьковски]й ветер[инарный] институт, студенты коего первые два курса проходили вместе со студентами университета по всем общеобразовательным наукам, преподававшимся на медицинском факультете, кроме анатомии человека. В вете[ринарном] и[нститу]те мы слушали лекции по сравнительной анатомии животных и сельскому хозяйству. Т[ак] к[ак] целью моего поступления в ветеринарный и[нститу]т было желание дальше развивать себя в революционном направлении, то я стал искать соответственных знакомств; вскоре я познакомился с приехавшими в и[нститу]т в то же лето из Петербурга студентами ветеринарного отделения Медико-хирург[ической] академии Бовбельским — поляком по происхождению, о котором в „Русском богатстве” довольно подробно писал О. В. Аптекман. Насколько помню, Б[овбельски]й был прислан в Харьков студентами Медико-хирург[ической] академии в качестве делегата для упрочения революционного настроения среди харьковских студентов. Действительно, первое время Б[овбельски]й производил на более молодых своих товарищей импонирующее впечатление, прежде всего своею наружностью. Серьезное лицо, со сдвинутыми бровями с развернутой перед ним книгой и устремленным куда-то задумчивым взором. При этом некоторая сдержанная молчаливость, а если что-либо им и говорилось, то говорилось довольно авторитетно. Сначала я подпал под его влияние, и мы поселились вместе на квартире у одного чиновника, куда именно ходил и что именно делал Бовбельский вне стен института и университета, я не знал и не считал удобным расспрашивать. Я заранее предположил, что человек ходит по делам важным, конспиративным, и этим своим предположением я и довольствовался. По мере моего знакомства со студентами института и университета я очутился вскоре членом студенческого кружка Дмитрия Буцинского (Митенька Буцинский), очень симпатичного, кстати сказать, человека. Собирался кружок первоначально в обширном университетском саду, но вскоре конспиративные соображения заставили кружок перенести свои собрания в частную квартиру, в одном из заседаний кружка, в котором крупную роль играл студент Михайлов (который из многих Михайловых?), Попов (имя, отчество не помню) и Василий Степанович Ефремов, был поднят вопрос о порядке вступления новых членов, причем вопрос этот решался в таком смысле, что для вступления достаточно рекомендации одного члена, я держался совершенно противоположной точки зрения и доказывал, что положиться на рекомендацию не только одного, но и 2 членов в смысле полного доверия к незнакомому еще человеку я не могу. Был поставлен вопрос, подчиняюсь ли я общему решению в данном случае; я ответил отрицательно, и мне было объявлено, что я не могу считаться членом кружка и должен буду его покинуть. Я остался при своем мнении и скрепя сердце ушел из кружка. Но это обстоятельство нисколько не повлияло на наши товарищеские отношения и не помешало мне принимать деятельное участие во всех студенческих делах и предприятиях. <...>
    Помню, на одной из сходок Бовбельский особенно горячо призывал студентов учиться тому или другому ремеслу, чтобы легче было в качестве ремесленника сближаться с крестьянами и рабочими. Обучение ремеслу рекомендовалось всем тем, кто считал себя революционно настроенным и готовящимся идти в народ. Я выступил на этой сходке в качестве оппонента, указав, что мне приходится не в первый раз уже слушать призывы к обучению ремеслу, но что я, к сожалению, вовсе не вижу, чтобы сами призывающие делали какие-либо шаги в этом направлении. Я не был опытным оратором и сбить меня с занятой позиции было нетрудно, достаточно было одному студенту Подгоевскому, издателю университетских литографированных лекций, прервать меня и сказать: „Вот вы сказали — во-первых, а что же во-вторых?”. Я смешался и конфузливо кое-как закончил свою речь.
    Тем не менее по окончанию сходки Стеблин-Каменский и Яцевич убедительно просили меня не делать подобных выступлений, так как я порчу дело. Мне вообще не нравилась фразистость в речах, чем, по-видимому, и ограничивалась революционность многих студентов. Еще вспоминаю о сходке, на которой решался вопрос о необходимости подать [петицию] ожидавшемуся наследнику о даровании студентам тех или иных свобод в виде разрешения иметь свою библиотеку, свою кассу, свою столовую и т. д., и в этом вопросе я был в оппозиции, указывая, что нужно не просить о даровании свобод как милости, а требовать как неотъемлемого права студентов свободно собираться, обсуждать и устраивать свои дела, только то будет прочно, что завоевано, а не даровано, как милость, которая всегда может быть отнята. Это не помешало, однако, подчиниться большинству и переписывать набело составленную на имя наследника петицию.
    Во многих университетах происходили так называемые беспорядки, за которые участников пересылали через Харьков в разные провинциальные города. Харьковское студенчество старалось узнать время прибытия того или другого административно ссылаемого, встретить его на вокзале, воспользоваться при этом возможностью произнести зажигательные спичи как в целях пропаганды, так и в целях нравственной поддержки ссылаемого товарища, старалось снабдить его всем необходимым (деньгами и вещами) и даже в особых случаях добиваться от администрации тех или других льгот, по одному такому случаю вся масса студенчества явилась раз ночью к дому генерала-губернатора князя Кропоткина и настояла на том, чтобы он вышел к студентам на объяснение. Под влиянием сведений о студенческом брожении и о крутых мерах, принимаемых администрацией, харьковское студенчество тоже заволновалось, и начались ежедневные сходки для обсуждения вопроса о том, как должно реагировать студенчество на меры правительства. В это время у меня поселился после Бовбельского студент-ветеринар Солонина — сын Островского Черниговской губ. станового пристава. Отправившись вместе с ним утром в университет, мы застали около входных дверей читавших вывешенное объявление, что университет закрыт и лекции читаться не будут, переговоривши с товарищами о том, что нам будет необходимо собраться и потребовать открытия университетских дверей, мы ушли в кухмистерскую, чтобы пообедать, а затем чтобы снова вернуться в университет; когда, отобедавши, мы отправились, согласно обещанию, по направлению к университету, то не доходя до него около ближайшей части заметили массу казаков, расположившихся неизвестно для какой цели. Мы поспешно и с тревогой направились к университету, но оказалось, что мы опоздали, все уже было кончено, на скопившуюся около университета толпу студентов совершенно неожиданно нагрянули казаки с нагайками в руках, и, разгоняя толпу, беспощадно избивали нагайками так, что многих пришлось унести в больницу <...>
    Почти во всех университетских городах в это время среди студентов замечалось сильное брожение, которое искало для себя исходных путей и должно было проявиться более или менее активно в какой-либо форме, иногда под влиянием, казалось бы, довольно незначительных причин. Оглядываясь назад, с трудом верится, что намерения одного из профессоров ветеринарного института в Харькове ввести в институте нечто вроде кондуитных списков, могли вызвать бурные волнения среди студентов, а между тем это было так. Профессор сравнительной анатомии Журавский решил завести наблюдения за правильностью посещений студентами его лекций и за приготовлением анатомических препаратов. Когда весть об этом распространилась между всеми студентами, главным образом, между перво- и второкурсниками, то решено было по принятому среди студентов обычаю освистать на ближайшей лекции. Сказано — сделано. Аудитория, в которой читалась анатомия, была переполнена студентами всех курсов. Едва профессор вошел в аудиторию, как начался свист и шиканье. Профессор, не входя на кафедру, стоял на одном месте, как бы выжидая окончания свиста, свист продолжался все сильнее и сильнее, но профессор продолжал стоять на прежнем месте. Начались крики: „Вон”, стучанье палками об пол, махание шляпами, но профессор стоически выдерживал свою роль. Наконец, несколько человек, сидевших на нижней скамье, самые нетерпеливые, вскочили со своих мест и подбежали к профессору с требованием, чтобы он немедленно убрался из аудитории. Когда же и это не помогло, то один из моих современников начал „заушать” профессора бывшими у него в руках [1 слово неразб.] и с помощью своих товарищей вытолкал из аудитории прямо на институтский двор. В сущности, никто из студентов не предполагал, что профессор, видя столь единодушное нежелание студентов слушать его лекцию, будет настолько нахален, что доведет себя даже до физического воздействия. По удалении профессора студенты стали обсуждать дальнейшее свое поведение по отношению к нему, решено было требовать его удаления с кафедры или во всяком случае не посещать его лекции. Студенты гадали надвое: останется ли Журавский в институте, принеся на студентов жалобу, или же, не доводя до сведения начальства о скандальном эпизоде, сам выйдет в отставку. Оказалось, что Журавский возбудил целое дело по обвинению студентов в учинении беспорядка и в нанесении ему оскорбления действием. В один из последовавших затем дней институт был окружен солдатами и хотя в институт пускали всех, кто желал в него войти, но из института обратно уже никого не выпускали. Не помню, сколько времени нам пришлось пробыть под арестом, но, вероятно, не менее трех дней, потому что мне помнится, что мы должны были при помощи фельдшерских учеников запастись кое-какой провизией и напитками. Разнеслась весть, что образуется суд из профессоров университета и института и что в числе судей будет и профессор Журавский. Студенты института полагали, что Журавский как обвиняемый нами в покушении на академическую свободу не может быть в числе наших судей, и требовали к себе для переговоров по этому поводу попечителя округа Жервэ. Хотя не скоро, но все-таки на настоятельное наше требование Жервэ явился ко всей массе студентов. Выслушав наше заявление, Жервэ требовал, чтобы мы подчинились, иначе будут жертвы. Один из студентов, стоявший ближе к попечителю, воскликнул: „Будут жертвы, будут и мстители!” „Как ваша фамилия?” — спросил попечитель. Тот назвал себя. „Вы знаете, что я могу Вас сейчас же арестовать?” — „Мы все говорим то же самое, — гаркнули студенты, — будут жертвы, будут и мстители!” Попечитель после этого моментально удалился. Не выпуская нас из здания института, начальство решило произвести следствие, допрашивая каждого из студентов поодиночке. Студенты заявили, что они не будут давать никаких показаний, если в числе допрашивающих будет находиться профессор Журавский. Тогда нам было заявлено, что Журавского на заседании не будет. Не доверяя этому сообщению, студенты послали одного из своих самых надежных товарищей для удостоверения, действительно ли Журавский не присутствует, с тем, чтобы в случае присутствия Журавского он заявил о том, что согласно общему решению студентов он давать показаний в присутствии профессора Журавского не может. Оказалось, что профессор Журавский и не думал уходить и заседает вместе с другими профессорами, долженствовавшими произвести предварительный допрос. После этого мы наотрез отказали в посылке следующего студента для дачи показаний. Не добившись от нас требуемого, нам разрешили разойтись по домам. Чуть ли не в тот же вечер разнесся слух, что среди студентов начались аресты, и мне товарищи посоветовали ни в коем случае не возвращаться на свою квартиру, что я и сделал, найдя приют в очень благонадежном доме студента Харина, сына известного миллионера, где я скрывался в течение нескольких дней, но не без вылазок с соблюдением предосторожностей в ту или другую часть города для осведомления о том, что предпринимается полицией по отношению к студентам. Всего было арестовано около 60-ти человек. Кое-кто из студентов университета бросил в упрек по моему адресу, что в то время, когда мои институтские товарищи сидят в тюрьме, я нахожусь на свободе. Об этом я счел долгом довести до сведения заключенных, прося у них разрешения мне добровольно явиться в полицию. В ответ на это мне было сообщено, что не только я не должен делать этого шага, но что среди заключенных возникла мысль собрать в мою пользу некоторый денежный фонд, чтобы дать мне возможность удрать за границу, ибо товарищи опасаются, что мое поведение во время институтских волнений повлечет за собою применение самых строгих мер по отношению ко мне. Зная из рассказов близких людей о жизни русских эмигрантов за границей, слыша, что С. В. Ястремский недавно сам явился из-за границы и добровольно явился к жандармскому генералу в Харькове, я наотрез отказался от товарищеской помощи, но решил воспользоваться предложением студента-ветеринара 4-го курса Ф. М. Снегирева уехать из Харькова в Тамбов, где меня так или иначе могут устроить на какое-либо место. Надо было все же иметь какой-либо документ, наступило время рождественских каникул, и многие студенты разъехались по отпускным билетам, выданным институтом. Такой билет при помощи товарища Боголюбова удалось получить и мне для проезда в Курскую губернию. Билеты были заранее подписаны инспектором института и выдавались канцелярией последнего лишь по включении в готовый печатный бланк фамилии того или другого студента. Очевидно, канцелярии не было известно, что я подлежу задержанию, и мне был выдан билет на мое собственное имя. Так началась для меня нелегальная жизнь. Все, что могло меня скомпрометировать, было заблаговременно вынесено из моей квартиры так, что когда на квартиру явились для производства обыска, то там ничего предосудительного не оказалось. Сам я не замедлил уехать в Тамбов через город Курск. Только впоследствии я узнал, что состоявшийся суд над виновниками беспорядков приговорил пять человек студентов, в том числе и меня, ветеринарного института к исключению без права поступления в какое бы то ни было высшее учебное заведение. Кроме того, гражданские власти хотели выслать меня административным порядком в Архангельскую губернию на 5 лет.
    Что касается других четырех товарищей, то о их судьбе мне ничего не было известно». (6)
    О своей дальнейшей революционной деятельности — до тех пор, пока она не была прервана арестом, — Э. К. Пекарский рассказал (правда, довольно скупо) в 1924 г. в журнале Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев «Каторга и ссылка».
    Скрыться в Харькове после студенческих волнений ему помог его товарищ Ф. М. Снегирев, который затем дал ему рекомендательное письмо к землевольцам, действовавшим в Тамбовской губернии. (7)
    После неудачного «хождения в народ» весной и летом 1874 г., когда показала свою неэффективность так называемая «летучая пропаганда» — мимолетные одноразовые беседы с крестьянами переодетых в мужицкую одежду интеллигентов, уцелевшие после повальных арестов участники «хождения» внесли ряд коррективов в тактику общения с народом. В частности, вместо «летучей пропаганды» было признано более целесообразным оседло устраиваться среди крестьян под видом сельских учителей, фельдшеров, волостных писарей. Завоевав своей легальной деятельностью уважение и авторитет местного населения, предполагалось переходить к осторожной пропаганде и организации революционных крестьянских групп, ждущих сигнала к выступлению. Та или иная перспективная в революционном отношении, по мнению землевольцев, губерния должна была покрыться сетью замаскированных революционеров-народников, образующих прочные деревенские поселения, имеющие связь с конспиративным центром в соответствующем губернском городе. Тамбов, куда тайно приехал Э. К. Пекарский, являлся одним из таких центров.
    Получить место учителя или писаря можно было только имея связи среди местных либерально настроенных чиновников или земцев. Таким путем был устроен и Пекарский — волостным писарем в одной из волостей Тамбовского уезда. «Первой практической задачей нашей, — вспоминал он в 1924 г., — было нащупывание между крестьянами более сознательных людей, тоже будущих пропагандистов в крестьянской среде, и затем, по достаточной подготовке их, образование земледельческих артелей для борьбы с помещиками на экономической почве; имелось в виду добиться того, чтобы помимо артели помещик не мог найти себе рабочих. Такими артелями предполагалось заполнить все уезды губернии и затем постепенно перенести пропаганду и в соседние губернии». (8)

    Участники тамбовского землевольческого деревенского поселения составили программу своей деятельности, озаглавив ее «Наша цель». Она попала в руки жандармов при аресте Пекарского в декабре 1879 г. в Москве. Ее копию, снятую жандармами, обнаружил в делах секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора известный исследователь освободительного движения в России Б. П. Козьмин еще в 1926 г. и опубликовал в журнале «Красный архив». (9)
    Деревенские поселения не оправдали надежд землевольцев. Они во многих случаях действительно смогли завоевать уважение и благодарность крестьян, выступая в ролях учителей, фельдшеров и писарей, но нигде, ни в одной губернии им не удалось образовать тайные революционные крестьянские организации. Главной причиной краха их планов являлась, как они полагали, настороженность местных властей по отношению к не совсем обычным писарям и фельдшерам.
    Участник другого деревенского поселения, в Саратовской губернии, А. И. Иванчин-Писарев в своих воспоминаниях красочно описал обстановку, обычно складывавшуюся вокруг землевольцев-«писарей»: «Вы не пьяница — „странно”! Не берете взяток — „удивительно”! Написали грамотно бумагу — показывают: „посмотрите, как пишет этот писарь!” выписываете журнал — „како-ов!” Словом, если вы, так сказать, по своим внешним признакам не уподобляетесь обыкновенному типу писаря — „загребале-пьянице”, — вы уже „не отвечаете своему призванию” и являетесь „личностью сомнительного происхождения”». (10)
    Полицейские порядки в стране, отсутствие возможности легально общаться с крестьянами привели в конце концов народников-пропагандистов к выводу, что бороться с существующим режимом возможно только путем индивидуального террора силами одной революционной интеллигенции, ибо другой силы в стране тогда не оказалось.
    Но какой-нибудь террористический акт народников в городах еще более усиливал подозрительность губернских и уездных жандармских инстанций, инициировал проверки паспортов, которые у участников деревенских поселений были, конечно, поддельными. Волна арестов, начавшаяся после убийства в феврале 1879 г. харьковского генерал-губернатора Д. Н. Кропоткина, к концу лета докатилась до Тамбова. Пекарскому пришлось срочно сниматься с насиженного места и нелегально перебираться в Москву. Но 19 ноября того же года под Москвой народовольцами было взорвано железнодорожное полотно под проходившим вслед за царским поездом составом с императорской свитой (поезд, в котором находился Александр II, благодаря ошибке устроителей покушения, благополучно первым миновал опасное место).
    Повальные облавы, обыски и аресты, начавшиеся после этого в Москве, на этот раз накрыли и Пекарского. 24 декабря 1879 г., как уже было сказано в начале статьи, он был арестован. Обстоятельства ареста Э. К. Пекарского были выяснены Б. П. Козьминым и приведены в предисловии к публикации программы тамбовского землевольческого поселения.
    Фальшивый паспорт на имя некоего Николая Ивановича Полунина, предъявленный Пекарским, не помешал жандармам быстро установить его настоящее имя, участие в харьковских студенческих волнениях и знакомство в Тамбове с Л. А. Гартманом — одним из главных подготовителей взрыва 19 ноября. К тому же при обыске у Пекарского были найдены нелегальные издания и рукописи «предосудительного содержания». (11) Всего этого оказалось более чем достаточно для лишения дворянства, всех имущественных прав и отправки в ссылку в Сибирь. После многомесячного следования по этапам и пересыльным тюрьмам в ноябре 1881 г. Пекарского доставили в Якутск и 21 ноября водворили на жительство в поселок Игидейчах Батурурусского улуса, в 250 километрах от Якутска. (12)
    Начался новый и, как оказалось в итоге, более значительный этап в жизни народника Э. К. Пекарского.
                                                                                   * * *
    С первых же дней поселения в Якутии Э. К. Пекарский стал изучать якутский язык, сначала с практической целью бытового общения с местным населением. Но вскоре каким-то образом к нему в руки попал семитомный словарь санскритского языка выдающегося востоковеда академика О. Бетлингка — плод двадцатилетних исследований, завершенных в 1875 г. Возможно, Пекарский знал и о более раннем труде Бетлингка, посвященном якутскому языку. Знакомство с этими трудами возбудило в 22-летнем ссыльном народнике желание использовать свое вынужденное пребывание в Якутии для научного изучения языка того народа, среди которого судьба предназначала ему жить многие годы. Была поставлена цель: составление возможно более полного якутско-русского словаря с обстоятельными разъяснениями слов и понятий и с указанием источников сведений об этом.
    Через несколько лет пребывания в ссылке в положении Э. К. Пекарского произошло значительное улучшение. Бесправный ссыльный, лишенный по суду всех прав состояния, получил разрешение приписаться к мещанскому сословию. Это дало Пекарскому возможность получить участок земли и заняться сельским хозяйством. Он предпочел зарабатывать на жизнь собственным трудом и отказался от казенного пособия, выплату которого местные власти возлагали на якутов. В личном фонде Э. К. Пекарского сохранилась стенограмма его рассказа, датированная 14 ноября 1929 г., о том, как он жил и хозяйствовал в годы якутской ссылки. Хотя в духе времени (1929-й год!) лейтмотивом выступления было повествование о борьбе с якутскими кулаками — «тойонами», притеснявшими Пекарского и своих одноплеменников якутов-бедняков, рассказ дает наглядное представление о быте и условиях существования политических ссыльных в 80 — начале 90-х гг. XIX в. (13)
    Статус мещанина расширил для Э. К. Пекарского возможности изучения якутского языка: он смог более свободно перемещаться в пределах края, сравнивать особенности местных наречий в разных улусах, обмениваться накопленным словарным запасом с другими ссыльными. Мария Костюрина, член петербургской народовольческой группы в первой половине 1880-х гг., а с 1886 г., как и Пекарский, ссыльная жительница Якутии, свидетельствовала: «Когда съезжались „улусники”, у них начинались бесконечные разговоры о лошадях, огородах, хозяйстве, и со стороны можно было подумать, что это съехались хозяйчики, но это было бы большой ошибкой: каждый из них, кроме хозяйства, был занят какой-нибудь большой работой; так, Э. К. Пекарский составлял якутский словарь, основательно изучив язык и край». (14)
    Впрочем, эти слова, по всей вероятности, можно отнести не ко всем ссыльно-поселенцам. Они справедливы по отношению к Э. К. Пекарскому, В. М. Ионову, также изучавшему язык и быт якутов, к целому ряду других ссыльных. Но были и такие, которые кисли «в мертвечине якутской действительности». (15) Думается, более верная характеристика отбывавшим сроки якутской ссылки дана в воспоминаниях социал-демократа В. Н. Катина-Ярцева: «Некоторые из ссыльных позднейшей формации, видя в ссылке непосредственное продолжение тюремного заключения, жили лишь чтением и подготовкой к дальнейшей партийной деятельности, совершенно игнорируя местную жизнь. Другие, особенно из „стариков”, были тесно связаны со всеми культурными начинаниями, являясь и душой, и рычагом их. Многие составили себе имя и пользовались широкой и заслуженной популярностью среди местного населения. Край обязан политическим ссыльным целым рядом научных исследований. При мне переселился из улуса в Якутск Э. К. Пекарский, составивший себе научное имя своим якутско-русским словарем, премированным Академией наук». (16)
    Когда точно Э. К. Пекарский переселился из Игидейского наслега в Якутск, установить не удалось. Во всяком случае такая возможность появилась у него после получения разрешения записаться в мещанское сословие. К этому времени его изыскания в составлении якутско-русского словаря привлекли внимание Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Первая редакция словаря в двух томах была закончена Пекарским уже в 1889 г. Поэтому вполне обоснованным выглядит предложение, полученное Пекарским в 1894 г. от Восточно-Сибирского отдела Географического общества, принять участие в работе этнографической экспедиции по изучению Якутского края, организованной на средства сибирского мецената И. М. Сибирякова. Инициировал приглашение Пекарскому бывший землеволец Д. А. Клеменц, так же, как и Пекарский, относившийся к категории ссыльных, считавших своим долгом посильно участвовать в общественной жизни Сибири. Не лишено интереса то обстоятельство, что именно Клеменц написал в 1878 г. упоминавшуюся выше землевольческую прокламацию «Ко всем, кому ведать надлежит» о волнениях студентов харьковского ветеринарного института. И вот спустя 15 лет и автор прокламации, и один из тех, кому она была посвящена, вместе на средства, пожертвованные Сибиряковым, с энтузиазмом изучают язык, быт, обычаи и фольклор жителей Сибири — якутов.
    «Сибиряковская» экспедиция продолжалась три года. В разгар ее деятельности, в июне 1895 г., у Э. К. Пекарского истек срок ссылки, он мог вернуться в Европейскую Россию и избрать местом жительства любой город за исключением Петербурга, Москвы и столичных губерний. Но он остался в Якутии, так как работа над словарем еще не была закончена. И. М. Сибиряков пожертвовал 2 тыс. р. на его издание, и в 1899 г. в Якутске был издан первый выпуск словаря. Денег Сибирякова, однако, не хватило на издание второго выпуска, и тогда Восточно-Сибирский отдел Географического общества, понимая ценность труда Э. К. Пекарского, стал вести переговоры с Академией наук в Петербурге. Академик В. В. Радлов позитивно оценил достоинства присланного ему изданного в Якутске первого выпуска, и по его предложению Российская Академия наук приняла издание всего словаря, подготовленного Э. К. Пекарским, на свой счет. В 1903 г., все еще оставаясь в Якутске, Э. К. Пекарский вновь приступил к обработке своего словаря, чтобы он вышел на уровне академического издания. (17)
    В Якутии Э. К. Пекарский нашел не только дело, захватившее его на всю посленародническую жизнь, но и запоздалое личное счастье. В свидетельстве о браке записано, что 26 сентября 1904 г. повенчаны первым браком якутский мещанин Эдуард Карлович Пекарский римско-католического вероисповедания и дочь чиновника Елена Андреевна Кугаевская православного вероисповедания. Жениху в это время было 46 лет, а невесте — 28. (18)
    В следующем году Э. К. Пекарский навсегда покинул ставшую дорогой его сердцу Якутию. Если словарь задержал его в Якутии на целых десять лет после окончания срока ссылки, то теперь тот же словарь настоятельно звал его в Петербург: необходимо было лично наблюдать за его печатанием в Академической типографии. Благодаря хлопотам академика Радлова Пекарскому было разрешено жить в столице, куда он и прибыл вместе с супругой в сентябре 1905 г. (19)
    Из удостоверения от 3 января 1906 г. явствует, что оно выдано «якутскому мещанину Э. К. Пекарскому» в том, что с 15 сентября 1905 г. он состоит на службе по вольному найму регистратором коллекций в Этнографическом отделе Русского музея императора Александра III и жалованья получает 75 р. в месяц. (20) Начался петербургский период жизни и деятельности Э. К. Пекарского, который четко делится на время до и после октября 1917 г.
    В делах личного фонда Э. К. Пекарского нами не обнаружено документов, которые свидетельствовали бы о каком-либо участии Э. К. в политических событиях 1905-1907 гг. Видимо, бывший землеволец был целиком поглощен музейной и научной работой, ни в чем политически «предосудительном» не был замечен, что дало ему возможность 30 апреля 1907 г. подать на имя министра юстиции прошение о восстановлении во всех прежних правах состояния, т. е. о возвращении ему дворянского статуса. Прошение Пекарского было поддержано Русским комитетом для изучения Средней и Восточной Азии (21) и было удовлетворено. Письмо правления Казанского университета от 22 декабря 1907 г. было адресовано уже «дворянину Эдуарду Карловичу Пекарскому», а извещение о принятии Пекарского в действительные члены Русского географического общества от 30 октября 1908 г. начиналось с обращения: «Его высокородию Э. К. Пекарскому». (22) Прошение о восстановлении в дворянстве аукнется Эдуарду Карловичу в 1929 г. Но до этого было еще далеко.
    Между тем работа над якутским словарем в Петербурге шла вполне успешно. В 1907 г. вышел его первый выпуск в новом академическом издании, готовились к печати следующие выпуски. В феврале 1911 г. Русское географическое общество присудило Э. К. Пекарскому золотую медаль отделения этнографии за его труды по Якутии, особо отметив «Словарь якутского языка» и «Образцы народной литературы якутов». (23)
    В апреле 1911 г. Э. К. Пекарский оставил службу в Русском музее императора Александра III и был принят в Музей антропологии и этнографии Российской Академии наук. «Во внимание к пятилетним трудам» Э. К. в Русском музее ему была выражена «глубокая благодарность» и выдана памятная бронзовая медаль. (24) В Музее антропологии и этнографии Пекарский получил должность ученого хранителя Галереи Петра Великого, которая, не особенно обременяя его, давала возможность продолжать трудиться не только над словарем, но и по более широкой тематике, связанной, однако, в основном все с той же Якутией. В машинописном списке работ Э. К. Пекарского, датированном 9 октября 1911 г., значатся 102 названия, а в списке, составленном в июле 1919 г., который заканчивается трудами, вышедшими до конца 1918 г., — уже 166 названий. (25)
    После февраля 1917 г. Э. К. Пекарский проявил лояльность и по отношению к Временному правительству. По всей вероятности, он откликнулся на просьбу директора Особенной канцелярии по кредитной части перевести на якутский язык воззвание Временного правительства с призывом подписываться на «заем свободы». (26) В бумагах Э. К. Пекарского сохранилось «Удостоверение», данное 29 июля 1917 г., в котором указывалось, что хранитель Этнографического музея при Академии наук Э. К. Пекарский состоит лектором культурно-просветительного отдела при штабе Петроградского военного округа. (27) Пекарскому предоставлялось право ношения огнестрельного оружия. (28)
    Эдуард Карлович Пекарский принадлежал к тому типу людей, которые бережно сохраняют черновики или копии, казалось бы, малозначительных записок, квитанций, расписок, заявлений, некоторых писем, пригласительных билетов и тому подобной «вермишели» — все, что обычно выбрасывается в корзину для бумажного мусора. Но со временем этот «мусор» порой превращается в ценный исторический источник, дающий, к вящей радости историков, наглядное представление как о человеке, который все это сохранял, так и о времени, в котором ему пришлось жить. Нет уверенности, что Э. К. сохранял свои бумаги и бумажки специально «для истории». Скорее для себя и на всякий случай. Но делал он это систематически и постоянно. На ряде бумаг, порою обрывков, им проставлялась дата: написано, получено или отправлено тогда-то. Сохранялись и наклеивались на бумагу вырезки из газет, порою совсем крошечные, в которых сообщалось, к примеру, об очередном выпуске словаря или о каком-либо ином событии, имеющем отношение к его составителю.
    Большинство документов такого рода сохранилось за период после октября 1917 г. В первые годы советской власти бывшему революционеру и вновь ставшему бывшим дворянину пришлось на себе испытать тяготы разрухи послереволюционных лет, специфику социалистического распределения материальных благ, непривычный для относительно обеспеченного дореволюционного ученого сословия коммунальный жилищный быт.
    Впрочем, новая власть отнеслась к Э. К. Пекарскому не самым худшим образом — он был отнесен к категории ученых, получавших посильную государственную поддержку. 24 сентября 1918 г. на бланке правления канцелярии Российской Академии наук удостоверялось, что «Эдуард Карлович Пекарский состоит на службе по Комиссариату Народного Просвещения в должности младшего этнографа Музея Антропологии и Этнографии Российской Академии наук и как ученый, достигший 50-летнего возраста, на основании декрета пользуется правом на продовольственную карточку 1 категории». (29)
    Э. К. Пекарскому в 1918 г. исполнилось 60 лет.
    9 апреля 1919 г. та же академическая канцелярия получила от Объединенного совета ученых учреждений и высших учебных заведений извещение и переправила его Пекарскому, а в нем сообщалось, что Э. К. Пекарский в числе семи перечисленных лиц зачислен «на усиленный продовольственный паек». Другая записка, бережно сохраненная Эдуардом Карловичем, конкретизировала первую, уведомляя, что явиться за продуктами надо в четверг 10 апреля, имея при себе документ, удостоверяющий личность, и посуду для подсолнечного масла. (30)
    В ноябре 1921 г. Правление РАН удовлетворило просьбу старшего ученого хранителя Музея антропологии и этнографии о выдаче дополнительных дров на ванну. Постановили: «Восстановить временно норму выдачи дров для отопления ванны, ввиду болезни Пекарского». Однако в декабре 1924 г. в дополнительных дровах отказали, хотя они нужны были для просушки квартиры после наводнения. (31)
    Осенью 1919 г. Правление РАН выделило Э. К. Пекарскому казенную квартиру на Университетской набережной, вернее, в этой квартире Пекарский занимал две комнаты, деля места общего пользования с академиком В. М. Истриным. Когда Академия построила для своих сотрудников дом на Тучковой набережной и академик Истрин получил жилплощадь в новом доме, Пекарский обратился в Правление РАН с просьбой передать ему освободившуюся комнату. «И вообще, — писал Э. К. Пекарский, — я прошу Правление предоставить мне возможность занимать обособленную квартиру без совместного с кем-либо пользования кухней, ванной и уборной». (32)
    В такой обстановке Э. К. Пекарский стал вспоминать о своей революционной юности. Вспоминал, надо сказать, без сожаления, хотя и без героизации прошлого, присущей довольно многим мемуаристам-народникам. Воспоминания Э. К. Пекарского, отрывок из которых помещен в начале этой статьи, написаны в спокойном, повествовательном стиле, но внешний вид рукописи, пожалуй, интересней ее содержания.
    На первой странице карандашом поставлена дата: 26 февраля 1922 г. Все страницы воспоминаний написаны карандашом на так называемых «оборотках», вновь вошедших в обиход в научной среде в наше время. Пекарский писал на оборотной стороне разных справок, черновиков заявлений, счетов, приглашений на заседания, даже на извещении о смерти коллеги. На обороте четвертого листа «Воспоминаний» написано: «1920 года 1 октября я, Эдуард Карлович Пекарский, по случаю внезапной болезни доверяю жене моей Елене Андреевне Пекарской получить определенный для меня костюм по дому ученых и внести за оный причитающиеся деньги. К чему собственноручно подписуюсь». На листе 7, на обороте: «Срочное. Константину Венедиктовичу Меликову от Пекарского. 28 ноября 1920. Многоуважаемый Константин Венедиктович, вчера прочел на Миллионной объявление о выдаче в среду и четверг яблок по 1 и 2 купонам. Почему очень прошу Вас вернуть мне карточку (№ 1447), которую я слишком поспешно возвратил вам на днях. Эд. Пекарский». На обороте 11-го листа: «Заявление ученого хранителя Академии наук Эдуарда Карловича Пекарского. Прошу выдать мне отрез на мужское драповое пальто, так как с наступлением весны мне не во что будет одеться». (33)
    Приведенным запискам и заявлениям придает особую пикантность то, что на оборотной стороне этих листочков та же рука писала воспоминания о борьбе за лучшее будущее России. Сейчас они образно воспринимаются как две стороны революционной медали.
    Желание писать воспоминания о своем народническом прошлом возникло у Э. К. Пекарского, очевидно, в связи с активизацией контактов с бывшими политкаторжанами и ссыльными, с той средой, которая окружала его во времена землевольчества и в якутской ссылке. Время от времени он с ними контактировал и раньше, до революции. В архивной описи его переписки встречаются фамилии бывших народников. В 1920-е гг. ветераны революции, в первое время независимо от прошлой партийной принадлежности, почувствовали потребность в личном общении, потянулись друг к другу, стали сорганизовываться — так возникло Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев с центральным правлением в Москве и с отделениями в ряде других городов. Главными целями Общества были — пропаганда традиций революционного движения в России, побуждение членов Общества к написанию воспоминаний, помощь в их издании, материальная поддержка нуждающимся членам. В Петрограде оно поначалу организовалось как Общество изучения истории освободительного и революционного движения в России. В бумагах Пекарского сохранился его первоначальный устав, на первом листе которого рукою Э. К. написана дата: 17 июня 1920 г. Вероятно, это дата получения Пекарским экземпляра устава, поскольку неделей ранее, 10 июня, он получил «Уведомление» Распорядительной комиссии Общества о том, что устав прошел все инстанции и на 10 июня в помещении Историко-революционного архива назначается первое собрание членов-учредителей. На этом машинописном листке рукою Э. К. Пекарского отмечено: «На заседании присутствовал. Выбран вместе с Тютчевым в члены ревизионной комиссии». (34)
    На заседании Совета Общества, на котором присутствовал и Э. К. Пекарский, П. Е. Щеголев поставил вопрос о том, что Общество в первую очередь должно взять почин составления биографического словаря русских революционных деятелей. (35) Возможно, на этом заседании впервые была высказана идея, начавшая блестяще осуществляться в конце 1920-х гг. А. А. Шиловым и получившая воплощение в нескольких томах биобиблиографического словаря «Деятели революционного движения в России», начиная с декабристов и кончая социал-демократами. Издание было прервано по идеологическим причинам в начале 1930-х гг.
    Любопытно, что уже на следующем заседании 22 июня 1920 г. Е. В. Тарле просил только что образованное Общество ходатайствовать о беспрепятственном получении им заграничных газет и журналов из редакции «Коммунистического Интернационала». На том же заседании Пекарский и Шилов подняли вопрос о ходатайстве перед Главархивом об облегчении доступа к материалам по истории революционного движения. (36)
    В протоколах первых заседаний Общества, сохранившихся в личном архиве Э. К. Пекарского, летом 1920 г. упоминается фамилия известного в будущем историка освободительного движения в России, многолетнего сотрудника Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР Ш. М. Левина. По уставу Общества, кроме действительных членов, в него могли приглашаться члены-кандидаты, так называемые «соревнователи». По этому вопросу, в частности, было записано: «Спросить <...> Ш. М. Левина <...> о желании <...> вступить в Общество в качестве членов-соревнователей и в случае <...> согласия поставить на повестку для выборов». (37)
    В июне 1923 г. Э. К. Пекарский получил извещение, что он включен «в список получающих пенсию от Совета Общества как ветеран революции». (38) В том же звании ветерана революции Э. К. Пекарский, по сообщению «Красной газеты» (от 30 ноября 1926 г.), присутствовал на торжественном открытии выставки о «Народной воле». Поименно перечислялись «старейшие народовольцы» «Морозов, Перовский (брат Софьи Перовской), Прибылев, Пекарский и др.». Из перечисленных газетой народовольцами в свое время были только Николай Морозов и Александр Прибылев, но для Пекарского, по-видимому, это было не суть важно. Наклеив вырезку из газеты на бумагу, он приписал чернилами: «27 ноября, в субботу». (39)
    Э. К. Пекарский вместе с другими членами Общества хлопотал о назначении пенсий нуждающимся в дополнительной материальной поддержке больным бывшим каторжанам и ссыльнопоселенцам независимо от их партийности. В архиве имеются подписанные Пекарским ходатайства о назначении пенсии бывшему народнику И. И. Майнову и социал-демократу В. Н. Катину-Ярцеву. Причем в последнем случае подчеркиваются его заслуги именно как революционера-марксиста. (40)
    В заслугу Э. К. Пекарскому как члену Общества бывших политкаторжан следует записать не только заботу о больных и нуждающихся товарищах. В его бумагах имеется черновик письма во ВЦИК, подписанный им и еще несколькими бывшими народниками, с протестом против предполагаемых смертных приговоров участникам судебного процесса по делу социалистов-революционеров.
    Протест бывших революционеров-народников начинался следующими гордыми и смелыми словами: «Мы, нижеподписавшиеся, ветераны революции, ныне стоящие вне политической деятельности партийной борьбы, старые деятели Народной воли, заветы которой дороги и коммунистической партии, мы считаем своим революционным и нравственным долгом в связи с проходящим ныне процессом с-ров, среди которых есть лица, в свое время самоотверженно боровшиеся со старым режимом, высказать следующее...» (41)
    На черновике перечислены фамилии подписавшихся, но, вопреки обыкновению, Э. К. Пекарский почему-то в этот раз не поставил даты. Можно предположить, что протест написан в 1922 г., когда проходил известный процесс над руководством партии эсеров. Но был ли он переписан набело и отослан во ВЦИК?
    В дневнике Э. К. Пекарского, политически нейтральном, с короткими записями о тем или иным образом проведенном дне довольно часто упоминается о встречах с бывшими ссыльными, наклейки с вырезками из газет о кончине того или иного товарища по давней борьбе с царским режимом (по отношению к которому, напомним, в ссылке и после нее он держался вполне лояльно). Сохранился также целый ворох приглашений на деловые или культурные мероприятия Общества политкаторжан. Эдуард Карлович в 1920-е гг. был желанным и своим как в обществе бывших революционеров, так и в обществе активно работающих в советских научных учреждениях этнографов.
    Но якутский словарь был для него, без сомнения, на первом месте. Выпуски его следовали один за другим. В 1926 г. вышел из печати 13-й выпуск, как тогда казалось — последний. Событие это получило общественно значимый характер и отмечалось торжественно и широко как в Якутии, так и в Ленинграде. 21 ноября 1926 г. для Э. К. Пекарского наступил «звездный час»: 21 ноября 1881 г. он был водворен на место своей якутской ссылки в поселок Игедейчах и тут же приступил к изучению якутского языка и ровно через 45 лет после этого 21 ноября было устроено чествование Э. К. Пекарского по случаю окончания работы над якутским словарем.
    «Ленинградская правда» и «Красная газета» 3 и 9 ноября в кратких заметках (аккуратно вырезанных и наклеенных на лист бумаги Эдуардом Карловичем) сообщили о выходе «первого якутского словаря». 21 ноября «Красная газета» уведомила читателей о том, что «сегодня Ленинградское Общество политкаторжан и якутские общественные учреждения в Ленинграде чествуют 45-летнюю научную деятельность ссыльнопоселенца Э. К. Пекарского. На фото тов. Пекарский в арестантском костюме в 1880 г. перед отправлением его в,Сибирь». На следующий день был помещен отчет о чествовании, где, в частности, сообщалось, что в адрес юбиляра «получено до 500 телеграмм». 26 ноября этот отчет перепечатала газета «Автономная Якутия». (42)
    «Торжественное заседание», посвященное окончанию 45-летнего труда Э. К. Пекарского по составлению словаря якутского языка, состоялось В Ленинградском институте живых восточных языков. (43) От якутского ЦИК и Совнаркома пришла телеграмма, в которой «от имени Правительства Якутии» Э. К. Пекарского поздравляли «с знаменательным юбилеем — завершением 45-летнего упорного героического труда над составлением научного словаря якутского народа. Якутский трудовой народ в лице его Советского правительства глубоко ценит громадное научное и практическое значение Вашего монументального труда, выходящего далеко за пределы одной Якутии. Словарь Ваш — гордость всей всесоюзной науки». (44)
    Далее сообщалось, что в честь юбиляра его именем названа школа в поселке Игедейчах, где он первоначально отбывал ссылку и начал изучать якутский язык. Правительство Якутии выделило 2 тыс. р. на издание трудов Пекарского и 500 р. в качестве единовременного личного пособия. (45)
    11 января 1927 г. общее собрание Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества единогласно избрало Э. К. Пекарского своим почетным членом. (46)
    15 января 1927 г. Э. К. Пекарский был избран членом-корреспондентом Российской Академии наук, а 27 февраля «торжественное заседание по случаю завершения членом-корреспондентом Академии Эдуардом Карловичем Пекарским его 45-летней работы по составлению Якутского словаря» состоялось в стенах Академии. Приглашение участвовать в заседании, отпечатанное типографским способом, было составлено от имени президента Академии, который, согласно объявленной повестке дня, произнес вступительное слово. (47)

    Между тем, казалось бы, прочное положение Э. К. Пекарского как выдающегося советского ученого-этнографа и одновременно уважаемого ветерана революционного движения в скором времени подверглось серьезной угрозе. В обстановке подготовлявшегося широкого наступления социализма по всему фронту в архивах, очевидно, шел развернутый поиск компрометирующих материалов на лиц, социальное происхождение которых требовало, по мнению «компетентных органов» или просто бдительных товарищей по Обществу бывших политкаторжан, более тщательного знакомства с их дооктябрьской биографией.
    23 февраля 1929 г. Центральный совет Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев прислал Э. К. Пекарскому справку из Центрархива, датированную 4 декабря 1928 г., в которой сообщалось, что 23 сентября 1907 г. Пекарский подавал прошение о восстановлении в правах происхождения, т. е. о возвращении ему дворянского статуса. По сведению Центрархива, ходатайство Пекарского было удовлетворено, и «по высочайшему повелению» ему было даровано помилование. Э. К. Пекарского вежливо просили дать объяснения по существу выявленных фактов. (48)
    Разумеется, Эдуард Карлович сохранил в своем архиве копию ответа. Он написал, что инкриминируемое ему прошение составлялось по предложению покойного директора Музея антропологии и этнографии академика В. В. Радлова, поскольку иначе нельзя было занять предложенную ему, Пекарскому, должность в музее. Никаких просьб о помиловании прошение не содержало, в нем ничего не говорилось об отказе от прежних народнических убеждений. Э. К. Пекарский добавлял к этому, что он никогда не давал показаний, которые могли бы отягчить участь ссыльных товарищей, и утверждал, что его прошение следует расценивать как акт не политический, а юридический. (49)
    Нам неизвестно, насколько эти объяснения были признаны удовлетворительными, но ни арестован, ни уволен Э. К. Пекарский не был. Правда, 25 мая 1929 г. Управление делами Академии сообщило Пекарскому, что он снят с «академического обеспечения», так как его заработок превышает установленный для этого минимум. Возможно, уведомление об этом не было связано со справкой из Центрархива, но просьба Э. К. Пекарского восстановить «академическое обеспечение», дававшее ему «возможность сводить концы с концами», не принесла положительного для него результата. (30)
    В этой ситуации Э. К. Пекарский был рад небольшому пособию, полученному из Якутии. 4 июля 1929 г. он написал по этому поводу благодарственное письмо «Николаю Николаевичу» — вероятно, это был Н. Н. Грибановский, автор «Библиографии Якутского края», действительный член Якутского отдела Русского географического общества.
    «Благодарю Вас за высылку денег (30 рублей), которые пришли как нельзя более кстати ввиду снятия меня с академического обеспечения под предлогом, будто мой „заработок” превышает норму, при которой таковое выдается, — писал Э. К. — Сокращение моего бюджета на 60 рублей в месяц является для меня очень ощутимым». (51)
    Вообще вопрос о пособии Э. К. Пекарскому от якутского правительства за его научные заслуги перед Якутским краем был возбужден еще в 1922 г. Представительством Якутии в Москве, но первые 25 р. Э. К. Пекарский получил только в июне 1924 г. Впоследствии, как явствует из переписки Пекарского с Представительством Якутской АССР в Москве и из его дневника, пособие из Якутии поступало нерегулярно и с перерывами. (52)
    Лучше обстояло дело с научно-культурными контактами. Они начались еще до революции: за 1916 г. имеются сведения о переписке Э. К. Пекарского с Якутской городской Публичной библиотекой и Якутской национальной библиотекой: откликаясь на просьбу из Якутии, Э. К. отправил туда несколько своих трудов и Краткий словарь якутского языка. (53)
    Наибольшая интенсивность его научно-культурных связей с якутской общественностью пришлась на несколько лет после юбилейных торжеств 1926 г. В январе 1929 г. Российская Академия наук взяла шефство над Игидийской школой имени Э. К. Пекарского — в школу были отправлены книги и выделено 150 р. на лабораторное оборудование. Сохранились благодарственные письма «Дедушке Эдуарду Карловичу» от учеников; писали и учителя. Местное население, используя имя Пекарского и высокое покровительство Академии наук, добилось от руководства Якутской АССР принятия решения о преобразовании Игидийской школы из четырехлетки в семилетку и придания ей статуса «опорной школы», т. е. методически базовой для рядовых близрасположенных школ. Однако создание материальной базы для этого и строительство нового здания, очевидно, затянулось. Статья Н. Егорова в газете «Социалистическая Якутия» в номере от 27 июля 1932 г. называлась: «Год борьбы за реализацию решений ЦК и обкома ВКП(б) о школе». Зато с социально-классовым составом учителей и учеников было все в порядке. В духе времени Пекарскому сообщали, что 70% учащихся — дети бедняков, а из трех учителей — два середняка и один бедняк. (54)
    Э. К. Пекарский периодически посылал в «свою» школу общественно-политическую и художественную литературу, а сам просил библиотеки Якутска регулярно присылать ему местную прессу, необходимую для продолжения работы над Словарем якутского языка. Переписка об этом велась еще с первой половины 1920-х гг. После юбилея 1926 г. на его обращения стали откликаться более активно: в 1928 г. он получил из Якутской национальной библиотеки шесть бандеролей, в 1929 г. — 19, но затем количество посылок стало уменьшаться. В 1930 г. было получено 7, в 1931 г. — 5, в 1932 г. — всего две. (55)
    Э. К. Пекарский интенсивно работал над продолжением и совершенствованием Словаря якутского языка и после чествования 1926 г. по случаю «завершения» работы. В действительности работа продолжалась. И если в 1926 г. отмечали выход в свет восьмого выпуска, то в 1930 г. появился уже тринадцатый. В предисловии к тринадцатому выпуску академик С. Ф. Ольденбург писал: «Заканчивается большое научное дело, имеющее и широкое практическое применение. Якутский народ получает прекрасный, вполне научно обработанный словарь, достигающий объема до 25 000 слов. Немного народов Востока имеют еще такие словари. Задуманный и выполненный в значительной мере в обстановке политической ссылки старого времени, он служит ярким доказательством того, как много может сделать, при соответствующих знаниях, систематический труд и любовь к делу». (56)
    В связи с выходом тринадцатого выпуска словаря Э. К. Пекарский получил в январе 1931 г. приветствие от Отделения Академии наук, опять-таки «по поводу окончания его труда». Но далее продолжалось: «Признать необходимым напечатать подготовляемое... дополнение к этому Словарю в виде отдельного выпуска». (57) В феврале того же года Эдуард Карлович получил извещение, о котором говорилось в начале этой статьи, об избрании его почетным членом Академии наук.
    К сожалению, при оформлении объявленного Э. К. Пекарскому решения Академии академические чиновники проявили недопустимую волокиту. Цитированное в начале статьи извещение непременного секретаря Академии имеет на том же бланке продолжение. «Считая для себя приятным долгом уведомить Вас об этом, — говорилось далее, — сообщаю, что диплом на означенное звание, по изготовлении, будет вам своевременно доставлен. Уважающий Вас...» (58)
    Эдуард Карлович терпеливо ждал два с лишним года, но наконец не выдержав, позвонил в секретариат. На том же бланке сделана его рукой карандашная приписка: «Секретариат АН, т. 1-47-55, на мой запрос ответил по телефону, что диплом будет прислан в ближайшие дни. 12. III 1933». На этот раз секретариат АН действовал оперативно. На том же бланке Э. К. Пекарский приписал: «Получил 22. III 33». (59)
    Со своей стороны правительство Якутской АССР в 1932 г. наградило Э. К. Пекарского Почетной грамотой. Газета «Автономная Якутия» славила его как «героя выдающегося словарного труда». (60) Материальное положение «героя», однако, оставляло желать лучшего. Тем же летом 1932 г., когда Э. К. Пекарский получил якутскую Почетную грамоту, Председатель Правления землячества Якутской АССР в Ленинграде сообщал Председателю ЦИК ЯАССР: «В данное время Э. К. Пекарский не получает того якутского пособия, утвержденного ему...» (61)
    Из материалов личного фонда Э. К. Пекарского не ясно, как скоро и в каком размере после июля 1932 г. возобновилось поступление «якутского пособия», но через год, в июле 1933 г., Э. К. Пекарский получил копию письма Представителя Якутской АССР при Президиуме Ленсовета Председателю ЦИК Якутской АССР. В письме, в частности, говорилось: «В 1932 г. ... мною было отослано письмо о урегулировании вопроса о персональной пенсии почетному академику Академии наук СССР тов. Пекарскому Э. К.
    Описывать заслуги и другие качества тов. Пекарского считаю излишним, ибо это известно не только Правительству, но и каждому трудящемуся Якутской АССР.
    В данный момент (7 июля 1933 г.) тов. Пекарский обратился ко мне с просьбой о вторичной постановке данного вопроса перед Вами... Эдуард Карлович в силу материального затруднения просит увеличить ему пенсию до 150 руб. ...Со своей стороны, зная лично материальное и другое положение т. Пекарского, считаю необходимым удовлетворить его просьбу в самом срочном порядке...» (62)
    Нам неизвестно, как в оставшиеся месяцы 1933 г. решился вопрос об увеличении размера пенсии Э. К. Пекарскому, но в январе 1934 г. его срочно известили о том, что за «долголетнюю научную деятельность... в области исследования якутского языка и этнографии Якутии», а также учитывая его «материальную необеспеченность» персональная пенсия ему с 1 января 1934 г. назначается в 250 р. в месяц. (63)
    Жить Эдуарду Карловичу оставалось, однако, недолго, 29 июля 1934 г. он скончался.
    Нетленным памятником Э. К. Пекарскому стал его словарь — «самый полный из словарей живого тюркского языка». (64)
    В 1959 г. все тринадцать выпусков Словаря якутского языка Э. К. Пекарского были переизданы в Венгрии. Якутия в 1958 г. отметила столетний юбилей со дня рождения Э. К. Пекарского сборником статей о нем. В 1972 г. в Москве под редакцией П. А. Слепцова вышел более современный Словарь якутского языка, но в предисловии к нему в полной мере оценен предшествующий труд Э. К. Пекарского. Его словарь, отмечалось в предисловии 1972 г., — «подлинная сокровищница лексического богатства якутского языка, включающая не только общеупотребительные, но и диалектные, фольклорно-обрядовые, редкие слова, а также собственные имена и названия. Словарь содержит обширный сравнительный материал из тюркских, монгольских и тунгусо-манчжурских языков. Словарь Э. К. Пекарского и поныне служит бесценным источником для историков и филологов, незаменимым справочником для учителей и работников печати...».
    Сбылось предвидение С. Ф. Ольденбурга, высказанное им в 1930 г. по случаю выхода из печати тринадцатого выпуска словаря Э. К. Пекарского: «Новые материалы по якутскому языку уже прибавляются и будут еще прибавляться. Методы словарной работы тоже будут уточняться и со временем возникнет новый якутский словарь, но словарь Пекарского послужит ему основой и исходной точкой и никогда не потеряет своего исторического значения». (65)
    Якутский язык «таит в себе чрезвычайно много интересного, —писал профессор С. Малов в одной из якутских газет в июле 1939 г. в заметке «Памяти Э. К. Пекарского». — В своей структуре якутский язык содержит в себе такие древние элементы и явления, которых почти нет ни у одного из турецких языков». Это — пласт почти полутора тысяч лет. «Древности якутского языка старее языка древнетурецкой рунической письменности седьмого века». (66)
    С. Малов подчеркивал, что, «будучи поляком по происхождению... Э. К. Пекарский остался у нас в СССР, желая закончить труд всей своей жизни, дорогой для него Якутский словарь». С другой стороны, в некрологе польского коллеги Э. К. Пекарского Владислава Котвича отмечалось, что, хотя Пекарский писал свои труды преимущественно по-русски, он никогда не забывал о своем происхождении, с 1914 г. сотрудничал в польском журнале «Ежегодник востоковедения», куда посылал статьи на польском языке. В 1928 г. по случаю семидесятилетия он был избран почетным членом польского общества востоковедов. (67)
    В памяти коллег Э. К. Пекарский запечатлелся как «прекрасный отзывчивый сослуживец, человек редкой аккуратности. Утром его можно было видеть в галерее Петра Великого, где он был заведующим, а по вечерам же дома, всегда и неизменно с гусиным пером в руке за исправлением корректур своего словаря или других своих статей». (68)
    В «Истории моего современника» В. Г. Короленко есть краткое упоминание о Э. К. Пекарском: «Попав в Якутскую область, Пекарский и Ионов стали серьезными исследователями якутского быта, и, может быть, в этом было их настоящее призвание». (69)
    Слова Короленко вызывают размышления о непредсказуемости человеческих судеб. Если бы Э. К. Пекарский не посвятил большую часть своей сознательной жизни якутскому языку, то, будучи рядовым участником народнического движения, он, скорее всего, затерялся бы среди более чем пяти с половиной тысяч народников 70-х гг. XIX в., учтенных составителями словаря «Деятели революционного движения в России», идея которого возникла на первых заседаниях Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, проходивших при участии Пекарского. Но если б не его народническая деятельность, не попал бы он в Якутию...
    Поистине мудра народная поговорка — «Нет худа без добра и добра без худа».
    =================
     1. Деятели революционного движения в России: Биобиблиографический словарь. М., 1931. Т. 2, вып. 3. Стб. 1155-1157.
    2. ПФА РАН, ф. 202 (Э. К. Пекарский), оп. 1, ед. хр. 114, л. 2.
    3. Там же, ед. хр. 12, л. 1-28 (Воспоминания Э. К. Пекарского. Автограф); Троицкий Н. А. Народная воля перед царским судом. Саратов, 1983. С. 364.
    4. Пекарский Э. К. Отрывки из воспоминаний // Каторга и ссылка. 1924. Кн. 4. С. 79.
    5. Опубликованы в сборнике документов «Революционное народничество семидесятых годов XIX века» (М.; Л., 1965. Т. 2. С. 71-76).
    6. ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 12, л. 27-58.
    7. Пекарский Э. К. Отрывки из воспоминаний. С. 81.
    8. Там же. С. 83.
    9. Красный архив. 1926. Т. 6. С. 167, 171-174.
    10. [Иванчин-Писарев А. И.] Из деревни: Литература партии Народной воли. Раris, 1905. С. 17.
    11. Красный архив. Т. 6. С. 167-170.
    12. ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 114, л. 3-6, 441-441 об. (Некролог и биографическая справка о Э. К. Пекарском).
    13. Там же, ед. хр. 107.
    14. Костюрина М. Молодые годы (Арест, тюрьма, ссылка) // Каторга и ссылка. 1926. Кн. 3. С. 192.
    15. Виленский В. Последнее поколение якутской ссылки // Там же. 1923. Кн. 7. С. 137.
    16. Катин-Ярцев В. И. В тюрьме и ссылке // Там же. 1925. Кн. 3. С. 138.
    17. ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 114, л. 3-6, 441-442 об.
    18. Там же, л. 293.
    19. Там же, л. 442-442 об.
    20. Там же, л. 72.
    21. Там же, л. 73-76.
    22. Там же, л. 82, 83.
    23. Там же, ед. хр. 89, л. 237 (газетная вырезка, сделанная, очевидно, самим Э. К. Пекарским).
    24. Там же, ед. хр. 114, л. 93, 441-442 об.
    25. Там же, л. 301-309, 425-434. В машинописном перечне 1911 г. рукой Э. К. Пекарского сделана приписка: «Маловажные заметки и статейки, кроме рецензий, отмечены звездочкой».
    26. Там же, ед. хр. 107, л. 14.
    27. Там же, ед. хр. 114, л. 105.
    28. Там же, л. 107.
    29. Там же, л. 448.
    30. Там же, л. 117.
    31. Там же, л. 118.
    32. Там же, л. 128.
    33. Там же, ед. хр. 12, л. 4 об., 7 об., 11 об.
    34. Там же, ед. хр. 105, л. 1.
    35. Там же, л. 9.
    36. Там же, л. 11-13 об.
    37. Там же, л. 14.
    38. Там же, ед. хр. 107, л. 15.
    39. Там же, ед. хр. 114.
    40. Там же, ед. хр. 86, л. 107, 157-160, 195.
    41. Там же, ед. хр. 107, л. 278.
    42. Там же, ед. хр. 114, л. 475, 476, 478.
    43. Там же, л. 355.
    44. Цит. по кн.: Эдуард Карлович Пекарский. Якутск, 1958. С. 8.
    45. Там же.
    46. ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 89, л. 214.
    47. Там же, ед. хр. 114.
    48. Там же, л. 287-288 об.
    49. Там же, л. 289, 289 об.
    50. Там же, л. 176, 177.
    51. Там же, ед. хр. 108, л. 160.
    52. Там же, ед. хр. 106, л. 9, 9 об., 28, 40; ед. хр. 114, л. 157-157 об.; ед. хр. 126, л. 3.
    53. Там же, ед. хр. 103, л. 1-3.
    54. Там же, ед. хр. 106, л. 11, 17;. ед. хр. 111, л. 41, 46, 55, 62, 66, 71.
    55. Там же, ед. хр. 103, л. 4; ед. хр. 114, л. 437.
    56. Там же, ед. хр. 114, л. 437, 441-442 об.; Словарь якутского языка, составленный Э. К. Пекарским при ближайшем участии покойных Д. Д. Попова и В. М. Ионова. Л., 1930. Вып. 13. Предисловие.
    57. ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 114, л. 593.
    58. Там же, л. 2.
    59. Там же.
    60. Там же, ед. хр. 106, л. 42; ед. хр. 114, л. 438.
    61. Там же, ед. хр. 106, л. 40.
    62. Там же, ед. хр. 114, л. 157, 157 об.
    63. Там же, л. 357, 359.
    64. Так словарь был оценен в «Венгерских летописях» (Берлин, 1927. Т. VII, вып. 3/4). В бумагах Э. К. Пекарского сохранился машинописный текст перевода рецензии на русский язык (ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 114, л. 6).
    65. Якутско-русский словарь. М., 1972. Предисловие. С. 5; Словарь якутского языка, составленный Э. К. Пекарским... Вып. 13 (Предисловие С. Ф. Ольденбурга).
    66. ПФА РАН, ф. 202, оп. 1, ед. хр. 114, л. 368.
    67. Там же, л. 441-442 об.
    68. Там же, л. 368.
    69. Короленко В. Г. История моего современника. Л., 1976. Т. 3. С. 208 (выделено мною. — В. Г.).
    /Деятели русской науки. Русская наука в биографических очерках. Вып. 3. С.-Петербург. 2003. С. 249-271./




                                        САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ФИЛИАЛ АРХИВА РАН
                                                       Ф. 253. Майнов Иван Іванович


                                        САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ФИЛИАЛ АРХИВА РАН
                                                       Ф. 202. 1867-1933 гг., 648 ед. хр.
                                                          Пекарский Эдуард Карлович
                                                           (13. 10. 1858 – 29. 06. 1934).








    /История Якутии в документах архивов г. Санкт-Петербурга. (Краткий справочник) Сост. А. А. Калашников. Якутск. 2003. С. 132-139./

    ПЯКАРСКІ Эдуард Карлавіч [13(25).10.1858, фальварак Пятровічы Ігуменскага пав. Мінскай губ., цяпер Смалявіцкі р-н Мінскай вобл. — 29.6.1934, Ленінград], географ, лінгвіст, этнограф. З сям’і арандатара. Вучыўся ў Мазырскай, Мінскай і Чарнігаўскай гімназіях; у 1877-78 у Харкаўскім вэтэрынарным інстытуце. У сьнеж. 1878 за ўдзел у народніцкім руху выключаны з інстытута і прыгавораны да 5 гадоў адміністрацыйнай ссылкі ў Архангельскую губ. Але прысуд не быў выкананы, таму што П. скрыўся ад паліцыі, пад чужым прозьвішчам паехаў у Тамбоўскую губ., дзе працаваў валасным пісарам. 24.12.1879 арыштаваны ў Маскве і заключаны ў Бутырскую турму. Асуджаны на 15 гадоў катаргі. Потым катаргу замянілі на пасяленьне ў Якуціі. Там пачаў складаць якуцка-рускі і руска-якуцкі слоўнікі. У 1894-96 удзельнік экспэдыцый Усх.-Сыбірскага аддзяленьня Рускага геаграфічнага таварыства. У 1903 браў удзел у Аяна-Нельканскай экспэдыцыі. З 1905 жыў у Пецярбургу. У 1914-17 сакратар аддзяленьня этнаграфіі Рускага геаграфічнага таварыства. Рэдагаваў час. “Живая старина”. Працаваў у Інстытуце ўсходазнаўства АН СССР. Адзін з аўтараў «Слоўніка якуцкай мовы» (вып. 1-13, 1907-30). Аўтар многіх прац па этнаграфіі, лінгвістыцы, фальклярыстыцы, геаграфіі. Член-карэспандэнт АН СССР з 1927, ганаровы акадэмік з 1931.
    Літ.: Э. К. Пекарский: (К 100 летию со дня рождения). Якутск, 1958; Оконешников Е. П.  Э. К. Пекарский как лексикограф. Новосибирск, 1982; Грыцкевіч В. Эдуард Пякарскі: Біяграфічны нарыс. Мн., 1989.
    /Маракоў Л.  Рэпрэсаваныя літаратары, навукоўцы, работнікі асветы, грамадскія і культурныя дзеячы Беларусі 1794-1991. Энцыклапедычны даведнік у трох тамах. Т. 2. Мінск. 2003. С. 166-167./