пятница, 29 декабря 2017 г.

Эдуард Пекарский в жизнеописаниях. Ч. VI. Вып. 1. 2008. Койданава. "Кальвіна". 2017.




                                                           ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
    Поводом для написания этой статьи послужило мое желание восстановить родословную по линии отца, Кугаевского Андрея Леонидовича, Заслуженного учителя Якутской АССР. Составляя генеалогическое древо рода, я узнала, что сестра моего деда, Елена Андреевна Кугаевская, была замужем за поляком, известным лингвистом, академиком Эдуардом Карловичем Пекарским, отбывавшим политическую ссылку в Якутии в течении 18 лет, начиная с 1881 г. С конца 1899 г. по август 1905 г. Эдуард Карлович жил в г. Якутске, в областном центре. В этот период он и женился на Елене Андреевне, с которой в 1905 г. переехал в Петербург.
    Естественным было мое желание узнать как можно больше обо всем, что связано с именем Э.К. Пекарского и его пребыванием в якутской ссылке.
    Летом 2007 г. мне посчастливилось побывать на родине, в Якутии, посетить Черкехский историко-этнографический музей, где собрано много материалов о Пекарском. (Выражаю свою искреннюю признательность за предоставленную возможность работать с архивными материалами научным сотрудникам Черкехского историко-этнографического музея Жерготовой И. Я., Аввакумовой С. В., Охотиной Т. Е., Ушницкой Е. И.) Мне также довелось поработать с архивными источниками в Центральном национальном архиве Республики Саха (Якутия), где была возможность прикоснуться к документам 100 - 150-летней давности — безмолвным свидетельствам чужих тайн, страданий и жизненных перипетий.
    Что может быть интересного и полезного для нас, перешагнувших рубеж третьего тысячелетия, в судьбах тех людей, что жили в 19 веке, отстаивали какие-то права, боролись за какие-то идеи? Большинство из них эта борьба привела к каторге и ссылке в отдаленные места Российской империи. Лишенные свободы, всех званий, прав и состояния, с клеймом государственных преступников они шли по этапу тысячи верст к местам отбывания наказания. Некоторые из них, не выдержав тяжелейших лишений, испытаний и унижений, умирали, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством. Их можно понять... Часть из ссыльных выживала даже в этих нечеловеческих условиях и — более того — находила в себе силы трудиться, быть полезными там, куда их забросила судьба. Надеяться, мечтать, жить. Они являются для нас примером гражданского мужества, жизнестойкости, безграничного терпения; их жизнь и деятельность достойны самого подробного изучения.
    Якутия, начиная с 17 века, служила местом ссылки за государственные и уголовные преступления. Не раз среди ссыльных оказывались лучшие сыны русского и других народов России: декабристы А. А. Бестужев-Марлинский, Н. А. Чижов. А. Н. Андреев, М. И. Муравьев-Апостол и другие; вождь революционного движения 60-х годов 19 в. Н. Г. Чернышевский; народники В. Г. Короленко, О. В. Аптекман, М. А. Натансон, И. И. Папин, М. А. Ромась. В. М. Ионов; известные революционеры конца 19 — начала 20 в.: П. А. Алексеев, Ф. Я. Кон, С. И. Мицкевич, М. С. Ольминский, Ю. М. Стеклов, М. Н. Лядов, И. В. Бабушкин, Г. И. Петровский, Г. К. Орджоникидзе и многие другие.
    Среди наказанных за политические преступления и сосланных в Якутскую область в середине XIX — начале XX вв. было в общей сложности более 200 представителей польской национальности. Подавляющее большинство из них — это участники восстания 1863-1864 гг., а также те, кто примкнул к народническому движению. Многие из них оставили в местах ссылки те или иные благотворные следы своей деятельности. Некоторых из них можно считать настоящими исследователями. Среди имен польских ссыльных, сыгравших значительную роль в исследовании быта, языка и культуры народов Якутии того времени, выделяются имена Вацлава Серошевского, Эдуарда Пекарского, Николая Виташевского, Сергея Ястремского. Были и другие поляки, прибывшие в Якутию с научными целями: Александр Чекановский, Ян (Иван) Черский, но условия их жизни и сами мотивы пребывания в северном крае резко отличались от упомянутых выше.
    В исследовании языка и фольклора якутов, несомненно, особое место принадлежит Э. К. Пекарскому, создавшему в течение 53 лет самый полный и не имеющий аналогов «Словарь якутского языка» — основной труд всей его жизни.
    Как же получилось, что 23-летний молодой человек, бывший студент Харьковского ветеринарного института, оказался в якутской ссылке, а по прошествии 50 лет стал Почетным академиком Академии наук СССР, всемирного известным лингвистом?
    Эдуард (Эдвард) Карлович Пекарский родился 13 (25) октября 1858 г. в Игуменском уезде (ныне Червенский район) Минской области в семье поляка-дворянина. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт. За участие в студенческих волнениях и принадлежность к революционному движению был исключен из института и приговорен к административной ссылке в Архангельскую губернию сроком на 5 лет. Однако Пекарский скрылся от полиции и некоторое время жил под чужой фамилией. Работая волостным писарем в Тамбовской губернии, он вел агитационную работу среди местных батраков. Позже был опознан, арестован в Москве в конце 1879 г. и посажен в Бутырскую тюрьму. После годового следствия в январе 1881 г. он предстал перед Московским военным судом. Пекарского приговорили к 15 годам каторги, лишению всех гражданских прав и состояния. Но, учитывая «молодость и слабое здоровье» подсудимого, суд заменил каторгу на пожизненную ссылку в самые отдаленные места Восточной Сибири.
    В Центральном Национальном Архиве РС (Я) в период подготовки этой публикации мне встретилось дело под названием «Список государственных преступников, находящихся на причислении в Якутском округе в 1881-1883 гг.» На листе 14 под № 39 содержится следующая запись: «Эдуард Карлович Пекарский 23 лет поселенный в 1-й Игидейский наслег Ботурусского улуса; из дворян, холост. Судился за принадлежность к Тайному обществу, имеющему целью ниспровергнуть Правительство, и по лишению всех прав состояния, сослан в Сибирь на поселение. — Генерал-губернатором В. С. (Восточной Сибири — Т.Щ.) назначен в Якутский округ.
    Итак, в начале ноября 1881 г., проделав в течение нескольких месяцев огромный путь по этапу, ссыльный прибыл в определенный ему для жительства пункт, в 1-й Игидейский наслег Ботурусского улуса. Вначале его поселили в безлюдной местности «Чаран» у бедного якута Григория Васильева. Затем по просьбе ссыльного его перевели в населенное место «Дьиэрэнээх», предоставив в качестве отдельного жилья «сибирку» — тюремное помещение размером 4 на 4 метра, с мужской и женской камерами и печью-камельком.
    Здесь ему суждено было прожить безвыездно 18 лет. В письме к отцу от 6 декабря 1883 г. он писал: «Помешаюсь в карцере, который отведен для меня наслегом: от наслега же получаю дрова круглый год зимой и лед зимою... (В зимнее время в Якутии питьевую воду запасали в виде льда.) Дров тут истребляется неимоверное количество, потому что русских печей нет, а только камины, в которых огонь горит день и ночь». (Д. К. Сивцев-Суорун Омоллон. Черкесский мемориальный музей /Путеводитель/. — Якутск: Бичик, 1999, с. 85.) Позже к «сибирке» была пристроена юрта родового управления, где происходили наслеженные сходки и помешалась международная станция. Когда родовое управление перешло в новое помещение типа срубной русской избы, Пекарский занял и юрту, в которой он сложил русскую печь для выпечки хлеба.
    Создание первых условий для принятия ссыльных в местах их поселения, а также обеспечение их земельным наделом, сенокосами, тягловыми животными и т. п. падало тяжелым бременем на местное население. Тем не менее якуты относились к политическим с искренним уважением, видя в них умных, образованных людей, чаще всего справедливых и совестливых, к тому же способных оказать помощь почти сплошь безграмотному населению в вопросах, касающихся правовых отношений, медицины, ведения хозяйства, в частности, огородничества, которое начало развиваться в Якутии лишь с прибытием туда переселенцев и ссыльных из Центральной России.
    Поселившись среди якутов, Эдуард Карлович прежде всего начал изучать их язык. Первым его «учителем» был слепой якут по прозвищу «Очокун». На новом месте жительства Пекарский обзавелся хозяйством, приобрел корову с теленком, коня; местное общество наделило его землей и покосом. В летнее время он занимался огородничеством, выращивал картофель, сеял хлеб, охотился, рыбачил, что заметно улучшало его материальное положение, которое у ссыльных всегда было тяжелым. Хозяйство свое он вел умело. По архивным данным, количество рогатого скота доходило у него порой до 50 голов. С помощью соседей заготавливал большое количество сена. В Центральном Национальном Архиве РС (Я) сохранился документ, датированный 14 декабря 1891 г., в котором Э. Пекарский, желая отблагодарить общество, оказавшее ему помощь в обзаведении хозяйством, просит родовое управление принять «в дар 400 копен сена, которое должно быть раздаваемо в годы бессенницы общественникам, по преимуществу беднейшим, взаимообразно, на тех же условиях, как и наслеженное сено».
    В ведении хозяйства молодому ссыльному помогала местная девушка Аннушка, которую в 1882 году ее брат Мирон Шестаков определил К. Пекарскому на роль хозяйки-помощницы. С нею Пекарский жил как с женой, они вели совместное хозяйство и имели общих детей: сына Николая и дочь Сусанну. Примечательно, что уезжая по окончании ссылки из Ботурусского улуса, он взял с собой обоих детей в Якутск. По некоторым данным, дочь умерла в детском возрасте, а сына он впоследствии увез в Петербург, где дал ему достойное образование. К сожалению, сведения о дальнейшей судьбе сына отсутствуют. (По данным материалов экспозиции Черкехского мемориального музея.)
    Будучи человеком очень контактным, любознательным, живым и открытым, Эдуард Карлович установил дружеские отношения с местным населением, а также с другими политическими ссыльными, отбывавшими свои сроки в Ботурусском улусе: П. Алексеевым, В. Ионовым, Н. Тютчевым, Н. Виташсвским, В. Трощанским и другими. С некоторыми из них его связывала долгая преданная дружба и сердечная привязанность.
    Как уже было сказано, с первых дней пребывания в Якутской ссылке, Пекарский начинает учить и записывать якутские слова. Первоначально он делал это, как сам признается в предисловии к «Словарю», преследуя одни только практические цели, — «я хотел добиться возможным поддерживать отношения с окружающими людьми».
    По мере накопления слов Эдуард Карлович располагал их в алфавитном порядке и с помощью такого самодельного якутско-русского словарика вел беседы с местными жителями, постоянно заглядывая в него и пополняя его. В ознакомлении с теорией языка ему помогло знакомство с «Краткой грамматикой якутского языка» Д. Хитрова и пространное извлечение из «Jakutische Grammatik» (нем.) академика Бетлингка, сделанное составителем грамматики якутского языка ссыльным С. Ястремским. Пополнение словаря произошло и в ходе знакомства Эдуарда Карловича с переводами священных писаний на якутский язык. Ссыльный Н. С. Тютчев подарил ему материалы своего якутско-русского словаря, а также словарь ак. Бетлингка, включавшего 3 тысячи якутских слов. Видя серьезность намерений Пекарского в составлении якутского словаря, ссыльные Альбов, М. Натансон, А. Орлов, местный священник В. Попов также передали ему свои рукописные словари. Изучив эти источники, Пекарский пришел к выводу, что якутский язык очень богат и выразителен, и что его лексический состав намного превосходит словарь Бетлингка.
    Неоценимую помощь в составлении словаря оказали будущему академику протоиерей Ытык-Кюёльской церкви Д. Д. Попов и политссыльный В. М. Ионов, который отдал в его распоряжение весь свой материал, собранный в течение многих лет. Их ценные замечания и советы, касавшиеся расширения состава словаря, орфографического оформления записей, необходимости использования фольклорных источников и др., помогли сформировать концепцию словаря и ускорить его появление.
    Мощным источником пополнения словаря стало устное народное творчество якутов. К изучению фольклора Пекарский обратился по совету В. М. Ионова. Эдуард Карлович организовал запись пословиц, поговорок, загадок, сказок, народных песен, но наиболее богатым источником для записи материалов стали якутские героические сказания «Олонхо». В этом ему помогали выдающийся знаток якутского языка и фольклора М. Н Андросова-Ионова (жена В. М. Ионова), а также грамотные якуты Игидейского и Жулейского наслегов: К. Оросин, Р. Большаков, И. Оросин, Р. Александров, Н. Абрамов и другие. По данным якутского ученого-лексикографа Е. И. Оконешникова, в словаре содержится 17349 ссылок на 176 фольклорных источников.
    Важнейшим фактором успешной работы Пекарского по составлению словаря, определению его концепции и методологии исследования было содружество ссыльных в лице В. М. Ионова, Н. Виташевского, С. Ястремского, В. Трощанского и других, среди которых «царил высокий интеллектуальный подъем, вызываемый научными дискуссиями».
    Ссыльными были установлены контакты с двумя известными учреждениями: Восточно-Сибирским отделом Императорского Русского географического общества (ВСО ИРГО) и Якутским статистическим комитетом. В 1886 г. ВСО ИРГО предложил Пекарскому помощь в издании словаря. Первая его редакция была завершена в 1889 г., но ввиду отсутствия кредитов издание не было тогда осуществлено.
    В 1894-1896 гг. Э. К. Пекарский по предложению ВСО ИРГО участвует в Якутской экспедиции, организованной на средства И. М. Сибирякова. Вместе с И. И. Майновым Пекарский разработал план исследований и руководил работой исследовательской группы по изучению языка и духовной культуры якутов.
    Первый выпуск «Словаря якутского языка» (а в целом словарь выходил по частям в 13 выпусках) вышел в Якутске в 1899 г.; он был издан ИРГО как один из трудов Якутской экспедиции. Появление словаря облегчило помощь Академии наук и Географическому обществу в решении вопроса о проживании Пекарского в губернском городе Якутске. Хотя еще в 1895 г. ему были частично возвращены гражданские права и он получил право проживания в любом городе России, за исключением столицы и губернских городов, Пекарский предпочел остаться на месте, чтобы продолжить начатые работы.
    В конце 1899 г. Эдуард Карлович переезжает в Якутск и с начала 1900 г. хлопочет о причислении его к мещанскому обществу. Решение вопроса затянулось почти на год; 15 февраля 1901 г. Якутское областное правление вынесло решение «о переводе бывшего политического поднадзорного Эдуарда Карлова Пекарского... в мещане г. Якутска».
    В Якутске Пекарский поселился в доме купца Н. Б. Васильева, у которого работал в качестве бухгалтера. Эдуард Карлович был включен в штат канцелярии округа с постоянной ставкой в сумме 50 руб. в месяц. Ему поручили работу по подготовке Устава о правах туземцев применительно к общему положению о крестьянах 1861 г. Кроме того, в 1900-1902 гг. он участвовал в работах комиссии, готовящей проект нового раздела земли якутов — своего рода земельную реформу, и являлся соавтором исполнительной инструкции.
    В 1903 г. он становится участником Нелькано-Аянской экспедиции; совместно с В. М. Ионовым провел исследование местных тунгусов-эвенков, перепись населения и собрал экспонаты для Русского музея в Петербурге. Позже по результатам этой экспедиции Э. К. Пекарский издал книгу «Очерки быта приаянских тунгусов» (СПб, 1913 г.). В 1905 г. он подготовил и издал «Краткий русско-якутский словарь», начал обработку и подготовку к изданию работ своего умершего друга, ссыльного-исследователя В. Ф. Трощанского (1846- 1898 гг.).
    Сотрудничал с Якутским статистическим комитетом, выполняя его заказы. Собрал материалы для серии статей, которые вышли в более поздний период. В то же время он не прекращает работу над Словарем — основным трудом всей его сознательной жизни.
    Петербургская Академия наук в лице его постоянного секретаря, известного востоковеда В. В. Радлова осуществляла постоянную поддержку Пекарского и его работ. С 1904 г. он стал получать ежегодную помощь от Академии в сумме 400-500 рублей. Благодаря ходатайству Академии, он получил разрешение на жительство в Петербурге, куда переехал в 1905 г. Прощаясь с Эдуардом Карловичем в августе 1905 г., якутяне вручили ему Приветственный адрес: «Как прозрачный горный ручей ищет выхода из-под ущелья и, найдя какую-либо незаметную расщелину, низвергается широким потоком, питая засохшие поля, так и ваша жаждущая кипучей деятельности натура нашла в нашей убогой жизни достойную себе работу.
    Мы глубоко верим, что она займет подобающее место в истории нашего народа, если ему не суждено играть какую-либо роль в мировом шествии народов, то по крайней (мере — Т. Щ.), Ваша работа будет служить памятником и его былого существования, а мы будем утешаться мыслью, что наш бедный, но милый нашему наболевшему сердцу язык, которым мы выражаем редкие радости и наши многообразные страдания, останется сохраненным навсегда.
    Мы говорим о Вашей удивительной по своей кропотливости, замечательной по продолжительности работе по собиранию нашего фольклора и по составлению словаря нашего языка, над которым Вы трудились неустанно целых 24 года и провели самые лучшие годы свои. Этот капитальный труд один, не говоря уже о других отраслях Вашей деятельности среди нас, побуждает выразить Вам, при разлуке с Вами, нашу искреннюю и глубокую признательность за ваши труды и высказать наше душевное пожелание: пусть дальнейшая Ваша деятельность на новом месте... будет такою же плодотворною, как и раньше.
    Просим Вас, многоуважаемый Эдуард Карлович, и вдали не забывать наш бедный и несчастный народ, мы же сохраним о Вас в наших сердцах самые лучшие воспоминания. Август 1905 г.».
    После переезда в Петербург Э. К. Пекарский работал в этнографическом отделе Русского музея, в Академическом музее антропологии и этнографии, руководил работой галереи Петра Великого (Кунсткамеры), был избран секретарем секции Географического общества, редактировал журнал «Живая старина». После Октябрьской революции 1917 г. Э. К Пекарский продолжал работать в Академии наук. В 1924-1931 гг. он принял активное участие в работе Академии наук по исследованию производительных сил Якутии.
    И в петербургский (ленинградский) период своей жизни Эдуард Карлович, уже признанный ученый-исследователь, продолжает изучать язык, фольклор, материальную и духовную культуру якутов. Он постоянно пополняет состав своего словаря, проводит параллели и находит соответствия якутским словам и выражениям в других языках.
    С 1907 г. по 1930 г. словарь выходит в 13 выпусках. Он включает в себя более 2 тысяч страниц и около 25 тысяч слов. «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского — это уникальное явление в мировой тюркологии, он до сих пор не имеет себе равных как по полноте и разнообразию языкового материала, так и по высочайшему уровню его лексикографической обработки, по широте сопоставительного материала, этнографических и фольклорных данных.
    В словаре представлены обширные энциклопедические сведения, охватывающие различные стороны хозяйственной, правовой, экономической, духовной и культурной жизни якутов нескольких столетий.
    Сам автор словаря, объясняя его основное назначение, писал в предисловии к изданию 1907 г.: «Исходя из того простого положения, что в языке народа всего полнее отражается его Душа, я думал, что чем больше будет собрано мною якутских слов, чем точнее будет объяснено каждое из них, тем более ценный материал я буду в состоянии дать другим исследователям для понимания «души» якутского народа. И действительно, время показало, что труд Пекарского является прочной основой для дальнейшего изучения не только якутского языка, но и других языков тюркских народов, а также для этнографов, историков, фольклористов.
    Параллельно со словарем Э. К. Пекарский издавал в Петербурге записи якутского фольклора под названием «Образцы народной литературы якутов». Три тома в 8 выпусках, включая записи В. Н. Васильева и И. А. Худякова, содержат 929 страниц якутского текста и до сих пор остаются крупнейшим фольклорным изданием, заложившим фундамент якутской фольклористики.
    В «Образцах» представлены почти все жанры якутского фольклора, среди которых основное место заняли «олонхо» (богатырский эпос). Пекарский со свойственной ему скрупулезной тщательностью выполнил огромную текстологическую редакторскую работу при подготовке фольклорных текстов к печати.
    Благодаря своим работам он заслужил научный авторитет и вошел в круги известных лингвистов-востоковедов и этнографов, которые активно интересовались его успехами в работе. Огромную помощь своими советами и непосредственным содействием по продвижению трудов оказали Эдуарду Карловичу выдающиеся академики В. В. Радлов, К. Г. Залейман, В. В. Бартольд, Б. Я. Владимирцев, С. Д. Ольденбург. В разное время сотрудничали с Э. К. Пекарским и представители якутской интеллигенции: С. А. Новгородов, А. Н. Никифоров, Е. Д. Николаев, Н. В. Говоров, Н. Е. Заболоцкая и другие. Только благодаря сотрудничеству и помощи многих людей могли появиться на свет указанные фундаментальные труды Пекарского, требующие титанических усилий по их созданию.
    Первое официальное признание своих работ в виде двух золотых медалей Пекарский получил от Академии наук в 1907 г. и от Географического общества в 1911 г. В 1927 г. Академия наук во время празднования 45-летия научной работы Э. К Пекарского избрала его членом-корреспондентом АН СССР, а 1 ноября 1931 г., в связи с 50-летием его научной деятельности, приняла в число действительных членов и присвоила звание Почетного академика. В связи с этими событиями и завершением издания „Словаря якутского языка» Правительство Якутии наградило автора словаря Почетной грамотой. Эдуард Карлович откликнулся словами сердечной благодарности: «Передайте от меня трудящимся Якутии, что несмотря на мои уже старческие годы, я еще упорно работаю для блага якутского народа, пополняя свой труд новым материалом, и впредь, насколько хватит сил, отдам свои знания для Советской Якутии».
    Живя в Петербурге, затем в Ленинграде, Эдуард Карлович до самой кончины (29 июня 1934 г.) не прекращал своей связи с Якутией, которую он называл «второй родиной»: живо интересовался ходом величайших перемен, происходивших в ней после революции. Ученый поддерживал связь с коллективом Игидейской школы, переписывался с учителями и старыми друзьями, получал из Якутска новые книги, журналы и газету «Кыым» («Искра»), откуда выписывал все новые и новые слова для дополнений в словарь. Он переслал в библиотеку Игидейской школы значительное (до 600 экземпляров) количество книг из своей библиотеки и дубликатов Академии наук.
    Часть частной переписки Пекарского с жителями и учителями Игидейской школы сохранилась. Вот одно из писем, хранящееся в Архиве АН СССР; оно написано заведующим Игидейской школы, впоследствии первым профессиональным художником Якутии, Иваном Васильевичем Поповым, с семьей которого Э. К. Пекарского связывала тесная дружба: «Здравствуйте, дорогой Эдуард Карлович! По желанию игидейцев и Игидейской ячейки ВЛКСМ я назначен заведующим Вашей школой. (Школе присвоено имя Э. К. Пекарского.) Радуюсь. Приложу свои нравственные силы к улучшению ее.
    Школа функционирует с 26/Х. Число учащихся — 74. Учащиеся очень любят Вас. «Ehеbit», «dedebit», dien attыллarejigin. («Дедушка», «дядя», — так они Вас называют. (Перевод с якутского мой - Т. Щ.) Шлют Вам письмо, исполненное наилучших пожеланий. Ждем с нетерпением Ваш портрет. Школьная библиотечка красуется Вашими книгами. Чтобы дать Вам хоть какое-нибудь наглядное представление о Вашей школе, посылаю немного из ученических работ (без поправок).
    Подробный доклад о состоянии Вашей школы представлю Вам в середине настоящего учебного года...
    Привет Елене Андреевне. Будьте здоровы, Елена Андреевна и Эдуард Карлович! Ив. Вас. Попов. 26/ХII - 28 г.»
    В этом письме Иван Васильевич сообщает Пекарскому также о себе, своей работе, семье и об общих их знакомых в улусе, полагая, что все эти подробности, касающиеся частной жизни близких Пекарскому людей, представляют для Эдуарда Карловича живой интерес.
    Жизнь и деятельность Э. К. Пекарского в Якутии, его исследования, направленные на изучение края, не забыты. Научная деятельность ученого стала предметом подробного рассмотрения в трудах якутских, российских и польских ученых: историков, этнографов, лингвистов, фольклористов. Их библиография насчитывает десятки наименований. Научный подвиг академика Пекарского получил мировое признание.
    Якутский народ свято чтит память о нем. Имя Эдуарда Карловича Пекарского в 1926 г. присвоено Игидейской школе, в том месте, где он отбывал ссылку. Его именем названа одна из улиц г. Якутска, столицы алмазного края. Юрта Пекарского, в которой он жил и трудился 18 лет (с 1881 г. по 1899 г.), в 1978 г. перевезена на территорию Черкехского историко-этнографического музея и реконструирована. Жизнь и деятельность бывшего политического ссыльного, Почетного академика Э. К. Пекарского освещается как в экспозиционном здании Черкехского мемориального комплекса, так и в его юрте, функционирующей как самостоятельный Дом-музей.
    И еще одна история, связанная с увековечением памяти академика Пекарского в Якутии. По приглашению главы администрации г. Якутска летом 2001 г. в столицу Республики Саха (Якутия) прибыла польская делегация во главе с воеводой Мазовии А. Петкевичем. Члены делегации и общественность Якутска в торжественной обстановке установили памятный знак в сквере, расположенном на пересечении улиц Курашова и Пояркова.
    Сейчас на этом месте, рядом с католической церковью, находится удивительный для обычной традиции памятник, представляющий собой расположенные рядом и образующие полукруг пять гранитных глыб. На полированной с одной стороны поверхности четырех из них высечены имена самых известных поляков — исследователей географии, истории, языка и культуры народов Якутии: Александра Чекановского, Яна Черского, Вацлава Серошевского, Эдварда Пекарского. На среднем, самом большом камне — надпись: «Памяти поляков, жертв ссылок 17-19 вв. и массовых репрессий XX в., а также выдающихся исследователей якутской земли». Эта надпись ниже повторена на якутском и польском языках и заканчивается подписью — «Rоdаcу. Роlskа».
    Поистине: время собирать камни.
    Татьяна Щербакова (Кугаевская), г. Горно-Алтайск.
    Об авторе статьи: Щербакова Татьяна Андреевна, доцент, кандидат педагогических наук. Почтовый адрес: 649000, Республика Алтай, г. Горно-Алтайск, ул. Панфиловцев, 21 кв. 1. Тел.: +7-903-919-92-10.
    Список использованной литературы
    1. Армон В. Польские исследователи культуры якутов. — М.: МАИК «Наука» / Интерпериодика, 2001.
    2. Большая Советская Энциклопедия, т. 19, изд-е 3. — М.: Советская энциклопедия, 1975, с. 930 /об Э. К. Пекарском/.
    3. Гурвич И. С., Пухов И. В. Э. К. Пекарский /К 100-летию со дня рождения/ — Ж. «Советская этнография», 1958, № 6.
    4. История Якутской АССР, тт. II, III. — М.: 1957.
    5. Материалы Черкехского мемориального музея им. Д. К. Сивцева-Суорун Омоллоона.
    6. Оконешников Е. И. Э. К. Пекарский как лексикограф. — Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1982.
    7. Охлопков В. Е. Якутский период ссылки Э. К. Пекарского. — Ж. «Полярная звезда», 1973, № 1.
    8. Пекарский Э. К. Сборник научных статей к 100-летию Э. К. Пекарского. — Якутск, 1958.
    9. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка, тт. I-III. — Якутск, 1958.
    10. Петров Н., Барашков И. Словарь Э. К. Пекарского. — Газ. «Социалистическая Якутия», 1957, № 7.
    11. Петров П. П. Памятные места г. Якутска, связанные с именами поляков. — Ж. «Якутский архив», 2007, № 2, с. 43-46.
    12. Потапов С. Э. К. Пекарский /некролог/. — Газ. «Социалистическая Якутия», 1934, № 156.
    13. Сивцев Д. К. — Суоорун Омоллоон. Черкехский мемориальный музей. /Путеводитель/. —Якутск, Бичик, 1999.
    14. Ссыльные поляки в Якутии: итоги, задачи, исследование пребывания. Сб. науч. тр. — Якутск: ИГИ АН РС (Я), 1999.
    На снимках: Э. К Пекарский; Э. К. Пекарский с женой Е. А. Кугаевской (фото не ранее 1899 г.); 3-х томный «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского. Издание АН СССР, 1959 г.; Э. К Пекарский с женой Христиной Слепцовой и детьми; Юрта Э. Пекарского, перевезенная в 1978 г. из местности Доэрэннээх на территории Черкехского историко-этнографического комплекса. Реконструкция. У юрты автор статьи с научным сотрудником музея С. В. Аввакумовой; Памятник-полякам — исследователям Якутии и жертвам политических репрессии.
    /Rodacy (Соотечественники). Pismo syberyjskie Kongresu polaków w Rosji. № 2 (43). Абакан. 2008. С. 27-30./




    М. Е. НИКОЛАЕВ
    Заместитель председателя Совета Федерации
    Федерального Собрания Российской Федерации,
    Первый Президент Республики Саха (Якутия)
                                       ЖИВАЯ ГАЛАКТИКА ЯКУТСКОГО ЯЗЫКА
                                         ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ
    Эта, овеянная вековой славой научная книга — «Словарь якутского языка», составленный Э. К. Пекарским, — во все времена остается величайшей ценностью в национальной сокровищнице духовной культуры народа саха. Очередное издание предпринятое в начале XXI в., и которое теперь у вас в руках, — убедительное тому подтверждение.
    Сам по себе Словарь является постоянно пополняемой сокровищницей, неисследимым кладезем вечно живого якутского слова из «неисчерпаемого, как море» (о. Димитриан Попов) якутского языка. От своего рождения якутско-русский Словарь занимает почетное место среди лучших образцов мировой лексикографии. Научный подвиг автора уникального труда — Э. К. Пекарского — был по достоинству оценен при его жизни и принес ему заслуженную славу, уважение и почет, а также сердечную благодарность целых поколений народа саха, всех ценителей и поклонников необычайно выразительного якутского языка.
    Идею создания Словаря поддержали лучшие представители образованной Якутии и России того времени. По прибытии в якутскую ссылку в 1881 г. Э. К. Пекарский поставил перед собой вначале сугубо прагматическую задачу: овладеть местным языком для живого общения с коренными жителями, приобрел «Краткую грамматику якутского языка», составленную русским священником о. Димитрием Хитровым, стал изучать переводы на якутский язык богослужебных книг, выполненные ранее членами переводческого Комитета по указанию архиепископа Иннокентия Венеаминова, и стал пополнять личный карманный словарик. Товарищи по ссылке Н. Виташевский, В. М. Ионов, С. В. Ястремский, М. Натансон, А. Орлов и другие, вполне овладевшие якутским языком и также собравшие ценный научный материал, щедро делились с Пекарским собственным опытом изучения языка, а впоследствии и собранными материалами. Священник Василий Попов передал ему результаты своих многолетних трудов по составлению якутско-русского и русско-якутского словарей.
    Прибывший в 1883 г. в ссылку народоволец Н. С. Тютчев подарил Э. К. Пекарскому библиографическую редкость: «Якутско-немецкий словарь» академика О. Бётлингка — первый опыт научной обработки нового для него языкового материала из 3 тыс. слов. Принявшись исправлять и дополнять его, Э. К. Пекарский увлекся и подготовил более совершенный труд на 7 тыс. слов. Востребованность такой книги обществом была столь высока, что ее объем увеличился до 20 тыс. слов, после чего она была издана в Якутске практически без проволочек. Любопытно, что в продвижении драгоценной рукописи участвовали совершенно разные люди: от политссыльных до губернатора, от священника до Иркутского губернского прокурора и смотрителя тюремного «замка». Рукопись с энтузиазмом редактировали голова Батурусского улуса Е. Н. Николаев, протоиерей Димитриан Попов, до этого давший автору словаря более 1000 письменных ответов на трудные вопросы. Издателем первого выпуска книги выступил Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества. Финансировал проект золотопромышленник И. М. Сибиряков.
    Работу высоко оценили в Санкт-Петербурге, и Академия наук взяла на себя дальнейшие заботы о выпуске академического издания словаря. Ответственность на себя взял академик К. Г. Залеман. Постоянную поддержку автору оказывал академик В. В. Радлов. По ходатайству нескольких известных русских ученых Э. К. Пекарский был переведен из якутской ссылки в столицу и полностью посвятил себя работе над словарем.
    До революции состоялось пять выпусков Словаря. Работа возобновилась, начиная с 1925 г., на средства якутского правительства и при участии якутских лингвистов. Неоценимый научный вклад внес С. А. Новгородов. Богатейший материал специально для словаря подготовил А. Е. Кулаковский. В 1930 г. состоялся 13-й выпуска, а 29 июня 1934 г. Э. К. Пекарский скончался и был похоронен в Ленинграде.
    Рассматривая теперь новое издание книги, я с восхищением и признательностью думаю о всех известных и неизвестных мне создателях этого творения культуры, оставленного нам и будущим поколениям в вечное пользование. Одни из них — лояльные властям и свободные, другие — гонимые властью и ограниченные в правах, также богатые и нуждающиеся, люди разных социальных слоев, национальностей и мировоззрений. Что заставило их свободно, без всякого принуждения, кооперироваться в неформальную творческую группу, как теперь говорят, в команду, для осуществления труднейшей интеллектуальной задачи?
    Современные исследователи доказали, что на это способны люди с высоким интеллектуальным коэффициентом (IQ). Все создатели Словаря были интеллигентами — людьми, обладающими высоким интеллектом и высоким уровнем культуры. Они добровольно объединились вокруг высокой цели и достигли ее. Спасибо им. общество всегда нуждается в высоком интеллектуальном потенциале, чтобы оставаться на высоте исторических задач. В Якутии это, слава Богу, всегда хорошо понимали и хорошо сознают теперь, открывая XXI век. Именно поэтому выполнено переиздание замечательного Словаря якутского языка.
    Особую благодарность и признательность заслуживает Константин Константинович Ильковский, генеральный директор «Якутскэнерго», стараниями, которого стало возможным осуществить этот крупный научный и культурный проект.
    «В начале было Слово» — эта великая истина, засвидетельствованная в прологе Евангелия от Иоанна, помогает понять прежде всего творческую силу человеческого слова, мысли» предложения, речи, текста — языка в целом. Язык есть творческая деятельность, а не оконченное дело (В. Гумбольдт).
    Своеобразие и разнообразие языков, а с ними культур — истинное богатство человечества. На планете сегодня звучат 6800 языков, число которых неумолимо тает. Снижается число носителей того или иного языка. Родной язык разбавляется иноязычным населением или забывается на чужбине, недостаточно закрепляется и развивается в системе образования.
    Идея соответствующей реконструкции системы образования Республики Саха (Якутия) стала центральной идеей в системном преображении жизни Якутии. Разработанный еще в марте 1990 г. проект Концепции обновления и развития национальной школы республики стал вторым по важности для укрепления якутской государственности документом после Декларации о государственном суверенитете республики.
    Концепция определила пути обновления школы, установив при этом приоритет национально-регионального компонента. Она включила в себя очень важное положение о реализации права ребенка на обучение и воспитание на родном для себя языке — якутском, эвенском, эвенкийском, юкагирском и т. д., на базе культурно-нравственных традиций этих народов.
    Жители Якутии, прежде всего коренные, имеют право и возможность получить базовые знания о родном для них крае и национальной культуре на родном языке, а в дальнейшем внести свой посильный вклад в национальную культурную сокровищницу.
    При этом только в Якутии в учебный план в качестве обязательной дисциплины включена русская национальная культура, разработана оригинальная программа преподавания предмета.
    Системный анализ более чем десятилетнего опыта работы якутских национальных школ дает однозначно положительную оценку. На Международной конференции ЮНЕСКО опыт национальной школы в Якутии был назван «якутским педагогическим чудом».
    Язык не может не быть национальным, даже если он выполняет роль языка межнационального общения. Д. С. Лихачев писал: «Самая большая ценность народа — его язык, — язык, на котором он пишет, говорит, думает. Думает!.. Для языка нужна история, нужно хоть чуточку понимать историю слов и выражений, знать идиоматические выражения, знать поговорки и пословицы. Должен быть фон фольклора и диалектов, фон литературы и поэзии. Язык, отторгнутый от истории народа, станет песком во рту...». Словарь Э. К. Пекарского помогает не стать таким песком во рту вечно живому якутскому языку.
    Создатель якутской художественной литературы, тонкий знаток родного языка А. Е. Кулаковский с удовольствием отмечал: «Благодаря богатству и разнообразию форм якутского языка можно выразить на нем мысль легко и свободно...».
    Торжеством неисчерпаемого богатства якутского языка стал перевод на него в начале XXI в. всех книг Нового Завета, выполненный группой талантливых якутских переводчиков под редакцией народного писателя Якутии, светлой памяти духовного лидера нации, Дмитрия Кононовича Сивцева—Суорун Омоллона. Вспоминая его уроки, мы начинаем понимать, что язык и жизнь — понятия глубоко однородные и совместимые. Как и в жизни, в языке всё живет, всё течет, всё движется.
    Изучение якутского языка, проникновение с помощью этого Словаря в его глубины и просторы — это всегда и наполнение самой галактики языка жизнью вечной.
    Новое издание книги станет достойным вкладом Республики Саха (Якутия) в обширную программу Международного года языков народов мира, которому ЮНЕСКО посвящает 2008 год.
    М. Е. Николаев
    /Пекарский Э. К.  Словарь якутского языка. В трех томах. Том 1. Выпуски 1-4. 3-е издание исправленное и дополненное. Санкт-Петербург. 2008. С. V-VII./

    К. К. Ильковский
    Генеральный директор ОАО АК «Якутскэнерго»,
    народный депутат Республики Саха (Якутия)
                                                 СВЕТ ЭДУАРДА КАРЛОВИЧА ПЕКАРСКОГО
    Человеческая жизнь конечна, и так же преходяще то, что делается нами на земле. Неподвластны времени лишь культурные ценности, ставшие мировым достоянием. Именно они способны заставить трепетать человеческую душу, зажечь ее творческим, созидательным огнем.
    Одним из таких письменных памятников культуры, несомненно, является «Словарь якутского языка» великого языковеда, этнографа, фольклориста, почетного академика АН СССР Эдуарда Карловича Пекарского.
    Сосланный в 1881 г. в Якутию за участие в народническом движении, Пекарский почти 40 лет работал над созданием словаря. Ученый собрал 25 тыс. слов. В этой работе ему помогали местные знатоки якутского языка: протоиерей Д. Д. Попов, олонхосут М. Н. Андросова-Ионова, позже — лингвист С. А. Новгородов, а также многие другие, в той или иной мере участвовавшие в собирании материалов.
    В эпиграфе к первому изданию «Словаря якутского языка» автор писал: «Язык племени — это выражение всей его жизни, это музей, в котором собраны все сокровища его культурной и высшей умственной жизни». А видный деятель духовности, миссионер и просветитель протоиерей Д. Д. Попов, говоря о якутском языке, добавлял: «Он неисчерпаем, как море».
    Спустя семь с лишним десятилетий после смерти Эдуарда Карловича Пекарского проведена реставрация места его захоронения. 7 декабря 2007 г., в год празднования 375-летия вхождения Якутии в состав Российского государства, на Смоленском лютеранском кладбище города Санкт-Петербурга был торжественно открыт восстановленный памятник.
    Это значимое событие состоялось в том числе благодаря ОАО АК «Якутскэнерго». Так работники компании отдали дань памяти ученому-интернационалисту, чей груд невозможно переоценить.
    Еще одним выражением безмерной благодарности Якутии талантливому этнографу-энтузиасту стало переиздание его «Словаря якутского языка», причем в той же типографии Академии наук, где вышли в свет первые тома.
    Этот фолиант, который вы сейчас держите в руках, — энергетический подарок к 150-летию со дня рождения нашего «коллеги», ведь, по сути, великий языковед, как и энергетики, несет людям свет. Свет знаний.
    Наверное, именно в этом — высший смысл жизни: оставить после себя то, что будет вечным. Эдуарду Карловичу Пекарскому это удалось.
    К. К. Ильковский
     /Пекарский Э. К.  Словарь якутского языка. В трех томах. Том 1. Выпуски 1-4. 3-е издание исправленное и дополненное. Санкт-Петербург. 2008. С. VIIІ-ІХ./

    Н. Н. Казанский
    Директор Института лингвистических исследований РАН,
    академик РАН
                                                                       ПРЕДИСЛОВИЕ
    Каждый язык на территории Российской Федерации представляет собой национальное достояние России. Язык — среда нашего естественного обитания не в меньшей мере, чем природное окружение. Унаследованный от предков, язык отражает разные этапы истории, обычаи и особенности жизненного уклада. Но самое важное — это то, что язык подсказывает нам логику построения мысли, в которой мы чувствуем себя свободно и уютно, имея возможность точно, ясно, красиво и со вкусом выразить свою мысль, чувство и оценку.
    Происходящая в настоящий момент глобализация ставит под удар очень многие из почти полутора сотен языков, на которых думают, говорят и выражают свои чувства граждане Российской Федерации. Среди языков, которым, слава Богу, ничто не угрожает, особое место занимает якутский язык, который в Республике Саха (Якутия) имеет статус государственного языка наряду с русским языком как государственным языком Российской Федерации.
    Роль языка в сохранении своеобразия и само идентификации народа не ограничивается газетами и телевизионными программами. Только обращение ко всему накопленному за многие века языковому богатству позволяет поддерживать ту высокую свободу выражения мысли, которую человек обретает в родном языке, и тот творческий импульс, который лежит в основе любой человеческой деятельности, в том числе в основе такого обычного для нас дела, как общение на родном языке.
    Выпуская уже третье издание «Словаря якутского языка», составленного Эдуардом Карловичем Пекарским, издатели имели в виду в первую очередь способствовать сохранению самобытной культуры якутского народа. Словарь Э. К. Пекарского подтверждает в том числе и мысль о том, что для всех граждан России бережное отношение к национальным культурам и их развитие — каких бы языков и регионов это ни касалось — представляет собой общественно важную задачу. Подвижнический труд Э. К. Пекарского, начатый автором в условиях ссылки, подробно исследован в научной литературе. Но лишь сейчас, в этом новом издании Словаря впервые в полном объеме будут опубликованы воспоминания Э. К. Пекарского (см. раздел «Э. К. Пекарский. Автобиографические наброски»), посвященные обстоятельствам работы над Словарем и годам, проведенным в Якутии. Антонина Николаевна Анфертьева подготовила текст архивной рукописи к публикации, снабдив его подробными примечаниями, которые позволят значительно расширить список имен якутских и русских интеллигентов, кто был связан с Якутией в конце XIX в.
    Второе, что хотелось сделать при подготовке нового издания Словаря, это написать, по возможности просто и ясно, об уникальности якутского языка — его особенностях и отличиях от родственных ему языков тюркской семьи. Такой очерк подготовлен специально для этого издания доктором филологических наук Александром Михайловичем Певновым и кандидатом филологических наук Анной Юрьевной Урманчиевой. Сравнительно-исторический метод в языкознании позволяет во многом осветить важнейшие этапы формирования языка, прослеживая сходства и отличия по сравнению с родственными языками.
    Разумеется, мы не должны забывать о том недавнем времени, когда якутский развивался в условиях интенсивного взаимодействия с русским языком. Именно в этот период якутский язык стал языком литературным, именно в последние годы особенно расширились работы по публикации якутского фольклора, началась обработка архивов местных радио- и телевизионных станций, по которым можно проследить изменения, происходившие в якутском языке за последние десятилетия.
    Выпуская в 2008 г. Словарь Э. К. Пекарского, российская общественность отдает дань глубокого уважения этому замечательному исследователю, благодаря труду которого Россия обрела бесценный памятник якутского языка. Институт лингвистических исследований РАН, беря на себя задачу по подготовке нового издания Словаря Э. К. Пекарского, ставил перед собой в качестве основной цели способствовать развитию якутского языка и дать наиболее достоверный материал для биографии Э. К. Пекарского, а также полезный и яркий очерк о самом якутском языке.
    Книга открывается Предисловием, которое написал Первый Президент Республики Саха (Якутия), заместитель председателя Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации М. Е. Николаев.
    Н. Н. Казанский
    /Пекарский Э. К.  Словарь якутского языка. В трех томах. Том 1. Выпуски 1-4. 3-е издание исправленное и дополненное. Санкт-Петербург. 2008. С. Х-ХІ./

    А. М. Певнов,
    А. Ю. Урманчиева
                                                         О СЛОВАРЕ И О ЯЗЫКЕ
    У «Словаря якутского языка» два «героя». Первый из них — это, безусловно, автор, Эдуард Карлович Пекарский, посвящавший себя этой работе на протяжении более чем тридцати лет; словарь этот без преувеличения можно назвать главным делом и главным трудом его жизни. Второй же — это сам якутский язык, О котором ближайший сотрудник и соавтор Э. К. Пекарского о. Димитриан Попов сказал, что он «неисчерпаем, как море». В соответствии с этим замыслом мы и хотели бы построить наше предисловие, посвятив его первую часть рассказу о работе Э. К. Пекарского над словарем, а вторую — размышлениям о своеобразии якутского языка, о его необычной истории, сформировавшей его современный облик, о некоторых из того множества загадок, которые ставит якутский язык перед учеными-лингвистами.
                                                                               I
    Настоящее издание «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского отделяет от времени его написания без малого сто лет. И, удивительным образом, словарь этот сочетает в себе достоинства научного памятника, сохранившего для нас всю яркость и многообразие якутского языка той эпохи, с абсолютной актуальностью с точки зрения последних тенденций лексикографической работы.
    Надо сказать, что лингвистика — как самостоятельная дисциплина — оформилась относительно недавно и в качестве одной из «болезней роста» пережила бурный расцвет структурализма и формализма.
    Однако в последнее время значительно больший интерес вызывает не формальное устройство языка, а его функционирование, язык уже не мыслится в отрыве от Говорящих на нем людей, лингвистика в определенном отношении сближается с другими дисциплинами, изучающими социум, такими, как этнография, история, антропология. При таком подходе язык в значительной степени рассматривается как отражение жизни говорящих на нем людей.
    Весьма показательно, что совсем недавно, в 2006 г., вышел специальный номер одного из самых уважаемых в мире лингвистических журналов «Studies in Language», посвященный проблемам написания грамматик и составления словарей. Во всех опубликованных в нем статьях речь так или иначе идет о том, что лингвистическая работа должна осуществляться в более широком контексте, отражая жизнь языкового сообщества; в частности, словари должны включать информацию этнографического характера.
    Приятный парадокс состоит в том, что все эти принципы, сформулированные на рубеже нового тысячелетия, были успешно воплощены в трудах отечественных североведов. Действительно, полевая лингвистика оставалась, в общем, в стороне от бурных дискуссий, потрясавших передовой край языкознания, и ее в наименьшей степени затронули те крутые виражи, — а подчас и кульбиты, — которые проделывала лингвистическая мысль при смене одной эпохальной теории другой, не менее эпохальной. В результате в североведении никогда не прерывалась традиция, идущая от первых исследователей автохтонных языков Сибири и Дальнего Востока. Речь идет о тех ученых, которые с позиций современных узкоспециализированных наук представляются едва ли не универсальными гениями эпохи Возрождения: в их полевых дневниках лингвистические данные соседствуют с материалами этнографического характера, с описаниями традиционных обрядов и традиционного уклада жизни, с нотными записями национальных музыкальных произведений, с зарисовками предметов традиционной материальной культуры. Можно только поражаться тому обилию и многообразию информации, которую они с такой высокой точностью зафиксировали — при том, что, как правило, единственным инструментом их были перо и бумага; отсутствие в ту пору специальной аппаратуры в полной мере возмещала высокая квалификация — и высокая одаренность — этих исследователей. Подобное комплексное описание, сбалансированный интерес к языку, этнографии и фольклору этноса — всегда оставались сильной стороной отечественного североведения. Но даже на этом фоне, в этой удивительной плеяде талантливых и самоотверженных ученых Э. К. Пекарский, несомненно, является одной из самых ярких фигур, а его «Словарь якутского языка» представляет собой достойный глубочайшего уважения труд, где с максимальной полнотой и тщательностью воплощен именно этот подход.
    Кредо автора сформулировано в предпосланном словарю эпиграфе: «Язык племени — это выражение всей его жизни, это музей, в котором собраны все сокровища его культурной и высшей умственной жизни». Нельзя не поделиться общим впечатлением: словарь этот является не только инструментом перевода с якутского на русский, но в значительной степени превосходит эту чисто утилитарную цель; словарная статья не просто дает русские эквиваленты якутского слова, но, по сути дела, выступает его мини-портретом: лингвистическим, этнографическим, фольклористистическим.
    Начнем с той лингвистической информации, которую читатель может найти в словаре.
    Существует два основных принципа упорядочения слов в словаре: традиционный алфавитный и гнездовой, при котором рядом оказываются слова, производные от одного и того же корня. Первый подход — наиболее удобный на практике, второй дает больше информации о словарной единице, позволяя оценить деривационный потенциал корня и словообразовательные связи того или иного слова. Э. К. Пекарскому удалось совместить оба этих подхода: слова в «Словаре якутского языка» упорядочены по алфавиту, но при каждом производном слове дается отсылка к тому слову, от которого оно образовано. Таким образом, продвигаясь от одной словарной статьи к другой, мы можем проследить всю словообразовательную историю слова, например, от слова
    мінігäсіргäн (v) (от мінігäсіргǟ + н]
    наслаждаться
     выстраивается цепочка, позволяющая увидеть морфологическое строение слова, равно как и проследить, какие изменения значения претерпевает корень от одной производной к другой — в частности, оказывается, что в данном примере производная с достаточно абстрактной семантикой восходит к корню с вполне конкретным значением:
    мінігäсіргǟ (v) (от мінігäс + ргǟ]
        входить во вкус чего-либо
    мінігäс (от мінігäс + гäс]
        1) сладкий; лакомый; вкусный (о пище)...*
    [* Словарные статьи цитируются в сокращении.]
        2) сладость, наслаждение...
    мініі (v) [от мін + іі]
        становиться сладким, сладостным, наслаждаться
    мін
        1) щерба, мясная похлебка, суп, отвар чего-либо, бульон...
        2) сок чего бы то ни было...
    Поражают точность и подробность, с которыми в словаре описаны значения якутских слов. При этом речь идет не просто о многословном русском переводе, а об очень профессиональном отражении в словаре семантической структуры и Семантических связей каждого слова. Приведем для примера одну из словарных статей:
    лāбā
        1) ветвь, большая ветка, веточка; лоза, отрасль; хворост, сучья
        2) исток реки (ср. брус баса, сала)
        3) оконечности человека; рука (ср. ilī)
    В словарной статье отражена многозначность (полисемия) слова, причем для ее описания используются не только нумерованные подпункты, но и — для ранжирования более близких значений внутри одного подпункта — различные знаки препинания: запятая либо точка с запятой. Кроме того, отражены и внешние семантические связи слова: внутри статьи даются отсылки к близким по значению словам, причем — как в данном примере — от каждого значения отдельно. Образно говоря, если мы потянем за такую ниточку-отсылку, у нас в руках окажется целая сеть, связывающая между собою значения разных слов. Причем в отличие от словообразовательной производности, о которой мы говорили несколько выше, информация о такого рода семантических связях, пронизывающих словарный состав языка, является гораздо менее тривиальной.
    Нельзя не сказать несколько слов об одной проблеме, с которой так или иначе сталкивается каждый составитель словаря — о проблеме поиска переводных эквивалентов. Проблема эта часто представляет значительные трудности для самых квалифицированных лингвистов, поскольку она коренится в самом устройстве языка, будучи связанной с так называемой языковой картиной мира. Очевидно, что количество слов в любом естественном языке несопоставимо мало по сравнению с бесконечным многообразием объектов и ситуаций реального мира. Соответственно слово называет не единичный, конкретный объект действительности, а фактически! обозначает целый класс объектов, объединяющихся по каким-то признакам, существенным с точки зрения данного языка. Именно так и формируется языковая картина мира: упрощенно говоря, близкие с точки зрения данной культуры объекты должны быть названы одним и тем же словом, и, напротив, для обозначения объектов, которые важно различить, должны быть выработаны различные понятия. Иначе говоря, для эффективного общения говорящие не должны различать то, что различать неважно, но должны иметь языковые средства для противопоставления того, что важно различить. Из этого вполне очевидного факта следуют два вывода: 1) очень часто языки неодинаковым образом членят окружающую действительность; 2) способ этого членения зависит не только от объективных характеристик предметов и ситуаций реального мира, но в значительной степени культурно обусловлен. А именно, в языковой картине мира отражаются только культурно значимые противопоставления: хрестоматийным примером может служить наличие в языках тех народов, которые имеют развитое оленеводство, непременного противопоставления домашнего и дикого оленя, а также наличие в них более десятка специальных однословных терминов для обозначения домашнего оленя в зависимости от его пола, возраста, в зависимости от того, охолощен ли самец, телилась ли важенка и пр. — тогда как говорящий по-русски может передать эти различия только описательно, |поскольку они не являются существенными с точки зрения русской культуры. Соответственно при составлении словаря исследователь сталкивается с колоссальными трудностями: те противопоставления, которые выражены лексически в якутском языке, по-русски часто можно передать только описательно; и, напротив, единое с точки зрения якутского языка понятие при переводе искусственно разлагается как бы на несколько значений, потому что одно якутское слово может покрывать такой фрагмент действительности, описание которого поделено между несколькими русскими словами. Удивительный лингвистический дар Э. К. Пекарского позволил ему блестящим образом решить проблему выбора переводных эквивалентов: в том случае, когда якутское слово оказывается с точки зрения русского языка «слишком широким» по значению, он не ограничивается самым простым подходом — перечислением нескольких русских слов, которые «раздробили» бы единое с точки зрения якутского языка понятие, расчленив его по русской мерке. Э. К. Пекарский дает читателю возможность увидеть единство стоящего за словом понятия: он приводит различные контексты употребления слова, различные словосочетания, в которых слово как бы приоткрывает, нам разные грани своего смысла. В качестве примера процитируем одну словарную статью:
    маігы
    способ, средство; образ, образец, пример; род, вид, дух, подобие, качество, свойство, физиономия, характер, нрав; обыкновение, обычай, обряд, привычка, настроение, поведение, образ действия (ср. бысӹ, куолу); положение, состояние, отношение; олорор маігыта образ жизни; кісі сыljыбыт маiгыта суох буолан хāлбыт и следа (признака) никакого не осталось от живших людей; хаjа маiгынан кälбiккгiт? каким способом вы пришли? оннōҕу џон мігытынан на манер тамошних людей, как тамошние люди; äр кісі ідäтін маігытынан, уол оҕо оінумсаҕын маігытынан по привычке мужчин, по игривости юношей; кӱн бӱгӱӈӈä діäрі оннук ӱс хонон баран турар маігы бāр такой обычай вставать (роженицам) через три ночи существует до нынешнего дня; кірџиктǟх маігы правда; кусаҕан маігы дурной характер; худое дело; бесчинство; ӱтӱö маігы доброта, дружеское расположение, дружелюбие; благочестие; маігыта по-видимому, как видно; сабыллыбыт āна асыллыбатаҕа, тӱспӱт хāра курџуллубатаҕа ӱс тöтӱрӱк џыл буолла маігыта закрытая дверь не отворялась, падавший снег не выметали, кажется, целых три года; хаjа маiгыттан? с какой стати? бу (ол) маiгытыттан вследствие этого, поому.
    Каждый язык — не только средство общения определенной группы людей в данный конкретный момент. Он существует во времени и в пространстве, развиваясь по своим законам: обособляется от родственных языков, сохраняя в то же время определенные с ними связи; взаимодействует с соседними языками, заимствуя у них слова, аффиксы и структурные особенности; по мере того как говорящие на данном языке люди расселяются на обширной территории, возникают локальные варианты языка — диалекты и говоры. Не зная всего этого, мы не знаем истории языка, самым непосредственным образом связанной с историей народа; образно говоря, мы не можем представить себе жизнь языка сколько-нибудь полно, если не нанесем его мысленно на карту, причем на такую, где привычные нам географические координаты были бы дополнены третьей — временной. Однако в случае младописьменных языков — языков, не имеющих длительной письменной традиции — у нас зачастую нет никаких исторических документов, из которых мы могли бы почерпнуть столь необходимые нам сведения о миграциях народа, о возникавших и прекращавшихся связях с соседними этносами, о сопутствовавших этому изменениях традиционной культуры. Восполнить эту информационную лакуну позволяют нам именно лингвистические данные: заимствованные слова дают возможность делать выводы о контактах этноса с иноязычными народами; сам характер заимствованной лексики (например, природные реалии; названия хозяйственных объектов) говорит достаточно много о том, является ли этнос автохтонным или пришлым в данном регионе, от кого он мог воспринять определенные элементы материальной культуры и т. д. Таким образом, сведения о происхождении того или иного слова, о его диалектной принадлежности представляют отнюдь не только узкоспециальный интерес для лингвистов-профессионалов; они оказываются бесценным свидетельством исторического пути этноса, проливая свет на те эпохи (порядка полутора тысячелетий), о которых мы не имеем никаких исторических свидетельств.
    В словаре Э. К. Пекарского оба этих измерения жизни языка — и временное, и пространственное — имеют последовательное выражение. Что касается информации о диалектной принадлежности якутских слов — процитируем выдающегося исследователя и знатока якутского языка Е. И. Убрятову, цитирующую, в свою очередь, самого Э. К. Пекарского:
    «Э. К. Пекарский и В. М. Ионов жили и собирали материалы в Ботурусском и Баягантайском улусах (ныне входят в Чурапчинский, Таттинский и Амгинский р-ны ЯАССР).
    Так как все эти и многие другие записи, сделанные в различных местах обширной Якутской области [См.: Образцы народной литературы якутов, собранные Э. К. Пекарским. Вып. I-V. СПб., 1907-1911], а частично и за ее пределами, Э. К. Пекарский использовал в своем «Словаре якутского языка», то этот «Словарь» представляет собою богатейшее собрание диалектного материала. В «Предисловии» к «Словарю» Э. К. Пекарский пишет: «Собранный мною словарный материал захватывает, главным образом, говоры Ботурусского, Баягантайского, Мегинского и Дюпсюнского улусов Якутского округа и говоры Верхоянского и отчасти Вилюйского и Олекминского округов. О каждом слове, по возможности, указывается: его производство или этимологический состав, различное произношение (по говорам), сравнение со сходно звучащими словами...» [Э. К. Пекарский. Словарь якутского языка. Предисловие. Вып. I. СПб., 1907. Стр. V]. Далее он там же указывает: «приводятся особые выражения из устной словесности якутов и из живой речи, не поддающиеся буквальному переводу, замечательные в каком-либо отношении особенности флексионных форм имени, местоимения и глагола, наконец, в исключительных случаях, местность, где записано слово, или источник, из которого само оно или его другое произношение заимствованы» [Там же. Стр. VI].
    В условиях, когда литературный язык отсутствовал, словарь якутского языка только так и мог создаваться. И несмотря на то, что он построен почти исключительно на диалектных материалах, никто не делал диалектологических исследований по «Словарю якутского языка» Э. К. Пекарского. Наличие такого богатейшего собрания диалектных материалов не оказало никакого влияния на людей, убежденных в отсутствии диалектов в якутском языке» [Убрятова 1960а: 4].
    Э. К. Пекарский отмечает слова, заимствованные из других языков, прежде всего — из монгольского, эвенкийского (в терминологии рубежа XIX-XX вв. — тунгуусского) и русского. Уже беглый просмотр словаря позволяет нам увидеть, что количество и характер заимствований дают достаточно точную картину взаимоотношения якутов с монголами, эвенками и русскими. Так, в якутском языке выделяется мощный пласт монголизмов (по некоторым оценкам, до трети якутской лексики имеет монгольское происхождение), причем в якутский проникали монгольские слова из тех семантических сфер, которые при менее глубоком и интенсивном взаимодействии языков оказываются слабо проницаемыми для заимствований. Из монгольского языка заимствовано множество таких слов, которые могут встретиться в самых разных языках, независимо от условий жизни этноса. Монголизмами являются, в частности, маӈнаі 'начало', мäнäріі 'сходить с ума', ітäҕäи 'верить', мiчil 'улыбка', Моҕотох 'робкий', моҕол 'большой', нāр 'порядок, соответствие, соразмерность', нäliäн 'многочисленный, большой', нjȳр 'лицо, облик, лицевая сторона', öтöp 'скоро', соло 'свободное время'. При столь серьезных контактах речь идет не только о добавлении к лексикону новых единиц, но уже и о вхождении в язык новых понятий; тем самым можно говорить о том, что монгольский наложил определенный отпечаток на формирование самой понятийной базы якутского языка, на способ языкового отражения внеязыковой реальности, т. е., в конечном итоге, на то мировосприятие, которое коренится в языке.
    Анализ эвенкийских заимствований рисует кардинально отличную картину: вошедшие в якутский язык эвенкийские слова всегда предельно конкретны, практически терминологичны, называя ту или иную культурную или природную реалию. Дало в том, что предки якутов, выйдя в неосваивавшиеся ранее тюркскими народами северные широты, застали на этих территориях прежде всего эвенков, успешно адаптировавшихся к местным климатическим условиям, к местному ландшафту, к местной флоре и фауне и выработавших тот тип хозяйства, который идеально соответствовал условиям данной климатической зоны. Видимо, благодаря тунгусам якуты познакомились с некоторыми животными и растениями данной местности, восприняли от эвенков некоторые приемы ведения хозяйства вместе с обозначающими их словами; ср. такие слова, как лабыкта 'ягель', моно 'сарана', сібіктä 'хвощ', мамык, мāмыкта 'аркан', олдōн 'палка для подвешивания котла'. Обобщая, можно сказать, что заимствования в якутский язык из эвенкийского — это прежде всего «адаптационные» заимствования. Интересно, что по отношению к эвенкийскому якутский занимает примерно то же положение, что монгольский по отношению к самому якутскому: лексика восточных диалектов эвенкийского языка в достаточно сильной степени насыщена якутскими заимствованиями, которые не только называют какие-то конкретные объекты внешнего мира, но и формируют определенную языковую модель мировосприятия.
    Наконец, русские заимствования отражают третий тип отношений: взаимодействие языка автохтонного этноса с языком пришлых носителей государственности — взаимодействие, начавшееся с освоением русскими Сибири в XVII-XVIII вв.: из русского языка в якутский пришли христианские имена, названия городов, религиозных праздников, названия денег, документов и т. п.; ср. воплощающее этот тип отношений заимствованное название символа российской государственности: öрӱöl 'знак орла (на рубле, на печати)'.
    Очевидно, что включение исторической информации о слове само по себе, безусловно, обогащает словарь современного языка, но хочется сказать несколько слов и о том, как именно этот «подход реализован Э. К. Пекарским. Ахиллесовой пятой этимологических словарей нередко оказывается то, что ориентация на историческую информацию заставляет авторов оставлять за скобками значительную долю сведений о современном функционировании слова: дело в том, что с течением времени звуковая, материальная сторона слова изменяется, как правило, меньше, чем его значение — если же материальные изменения происходят, то гораздо более регулярным образом в сравнении с семантическими. В результате этого первоочередное внимание уделяется поиску звуковых соответствий, а семантические изменения, которые претерпевает слово, перекочевывая из одного языка в другой или изменяясь в языке, зачастую оказываются как бы в тени. Однако, поскольку отправной точкой фундаментального труда Э. К. Пекарского стало живое слово живого языка, и в качестве одной из важных своих задач автор видит именно максимально полную характеристику значения слова, мы имеем возможность проследить и происходившие с ним семантические изменения. Иногда такие изменения, на первый взгляд не слишком существенные, могут неожиданно развернуть перед нами удивительные сюжеты, отражающие жизнь якутского этноса. Приведем несколько примеров.
    В якутском языке мы находим глагол öксöі, означающий '1) плыть на каком-либо судне против течения, вверх по реке; 2) восставать на кого-либо, идти напротив; 3) парить (об орле)'. Э. К. Пекарский указывает, что этот глагол сопоставляется с телеутским öксö 'подниматься вверх, возноситься' и с монгольским öксӱ - 'подниматься вверх, парить, воспарять'. Как можно видеть из сопоставления значений телеутского, монгольского и якутского слов, в якутском языке у глагола öксöі появился дополнительный смысл: он означает движение против течения реки. С одной стороны, наличие специальных слов, связанных с ориентацией относительно течения реки, нехарактерно для тюркских языков (в частности, мы не находим этого значения у сопоставляемого с якутским телеутского глагола), с другой, оно крайне типично для языков освоенных якутами регионов, прежде всего для эвенкийского. Таким образом, это дополнительное значение «отмежевывает» якутский от родственных ему тюркских языков, в то же время объединяя его с другими, неродственными языками сибирского Севера. Оказывается, что данная Э. К. Пекарским точная картина тех смысловых изменений, которые претерпело одно-единственное якутское слово, уже говорит достаточно много о прочном укоренении «пришлого» якутского языка среди других, более «традиционных» языков этого региона.
    Следующие несколько примеров касаются тех случаев, когда в словарной статье не содержится никаких специальных указаний на историю слова, но то подробнейшее описание его употреблений, которое дает Э. К. Пекарский в своем словаре, подготавливает превосходную почву для дальнейших исследований и интересных выводов о контактах якутского этноса, которые «отпечатались» в семантике якутских слов.
    Приведем словарную статью слова öрӱс:
    öрӱс
        1) большая река; судоходная река.
        2) река, поток.
        3) Лена, река, впад. в Ледовитый океан, называемая также: улахан öрӱс или улȳ öрӱс (большая река), āттāх öрӱс (известная, именитая река), тöбӱläх; ср. заимствованное от русских название реки: *Liäнä (*Äliäнä, Ö1ӱöнä).
        4) у вилюйских якутов: река Вилюй, впад. в Лену.
        5) у колымских якутов: река Колыма, впад. в залив Ледовитого океана.
        6) р. Чона и масса других судоходных рек, называющихся на местах öрӱс.
    Во-первых, обращает на себя внимание противопоставление большой реки и малой реки, несвойственное тюркским языкам (по крайней мере, большей их части), но характерное для многих языков восточнее Урала, в том числе — для монгольских и эвенкийского, влияние которых, несомненно, испытывал якутский язык. Во-вторых, пункты 3) - 6) ясно показывают, что в различных регионах слово öрӱс употребляется для обозначения самой крупной реки данной местности. Та же модель используется, например, в селькупском: «Qоltу — «большая река», обычно текущая в морс, основная река соответствующего района (разрядка наша. — А. П., А. У.). В Красноселькупском районе это Тōs-Qоltу — р. Таз. Аналогично Рür(уt) Qоltу - р. Пур, Рül’ — саs Qоltу («каменная морская», то есть в море текущая река) — р. Енисей. В Красноселькупе и Ратте Енисей называют также Рūšуl’ Qоltу «Русская река». Обь в Красноселькупе зовут Коrа Qоltу «Извилистая река», а в Ратте — Ńaqqyl’ Qоltу (ńaqqy «глина», то есть «глинистая река»)» [Кузнецова, Хелимский, Грушкина 1980: 60]. И далее: «Процесс перехода географического термина (нарицательного существительного) в топоним (собственное имя) в селькупском языке очень редок (...) Этот процесс отмечен едва ли не для единственного термина Qоltу. В Красноселькупском районе Qоltу употребляется как собственное название р. Таз (...) По свидетельству Э. Г. Беккер васюганские, тымские и кетские селькупы употребляют ӄолты как собственное имя для р. Обь» [Там же: 65-66]. Аналогично эвенки называли одним и тем же словом Кāтанңā несколько магистральных рек: это слово употреблялось для обозначения трех крупных правых притоков Енисея: Ангары, Подкаменной Тунгуски и Нижней Тунгуски.
    Вторая статья, на которой мы хотели бы остановиться:
   омук
        1) принадлежащий к народу (нации) или племени; люди вообще, народ, племя, род; xaja омуккунуi? из какого ты племени (рода)?; äмäрікǟн омук американец, американцы; бälǟк (пälǟк) омук польская народность, поляки; барāскаі омук буряты.
        2) принадлежащий к иному ведомству, роду, наслегу, улусу, нации; чужой, чужеродец, чужеземец, иноземец, чужестранец, иностранец, инородец, иноплеменник; омук кісі чужой, посторонний, иноплеменный человек; омук омуктан бары мунjустубуттар все собрались из всех иностранных (племен); омук нjургуннāхтара чужеземные витязи...
        3) тунгус; баiхал омук морские тунгусы; тāс омук горные тунгусы; омук äмǟхсінä тунгуска старуха.
        4) ламут.
        5) родственные тунгусам бродячие охотничьи племена юкагиров.
        6) чукча.
        7) «Остяков, самоедов, отличают только ближайшие их соседи — туруханские якуты; вообще же они известны под общим именем омук».
   То, как представители данного народа называют другие народы — очень важная у этнографической точки зрения информация. В этом случае, обращаясь к описанию слова омук, сделанному Э. К. Пекарским, мы ясно видим разделение известных якутам пародов на «ближний круг», в который входят непосредственно знакомые им автохтонные, аборигенные народы (они называются словом омук без дополнительного определения; это тунгусы — эвенки, ламуты — эвены, юкагиры, чукчи и самодийские народы) и те, с которыми они не были в непосредственном контакте (соответствующие названия, частично перечисленные в первом пункте словарной статьи, требуют дополнительного определения при слове омук).
    Наконец, еще одна словарная статья, которую мы хотели бы процитировать:
    äсä
        1) родной дед, дедушка (по отцу и по матери).
        2) почтительное обращение к божеству, старшему или сильнейшему.
        3) медведь, Ursus = äсä кӹл (ср. äбä в 4-м значении, äбігä во 2-м значении); äсäттäн харатын таӈнан одевшись из медвежин черными; хара äсä бурый, или «черный», медведь, Ursus arctos; ӱрӱӈ äсä белый, или полярный, медведь, Thalassarctos s. Ursus maritimus. — Медведю дано много кличек: арбаҕас, арҕахтāх, кіні, мä1бäр, моӈус, оjȳрдāҕы, сырҕан, тыатāҕ(ӈ)ы, тыатājы, ӱнӱгäс, хара, хараӈа тȳlǟх (см. также под кӹл, кырџаҕас, оҕонjор, тоjон, хадаччы).
    Культ медведя существовал у разных народов Сибири и Дальнего Востока — от хантов на западе до нивхов и айнов на востоке. Культ этот предполагал обязательное табуирование названия медведя. Одна из распространенных замен — использование слова, означающего «дедушка» (или «старик»). Именно такая замена представлена якутским словом äсä. Э. К. Пекарский приводит в этой словарной статье другие названия медведя: арбаҕас — ветхая, с поношенным, полинявшим мехом доха, арҕахтāх — берложный, кіні — он (местоимение 3-го лица), мä1бäр (на наш взгляд, это поразительное фонетическое преобразование русского слова «медведь»), моӈус — обжора; баснословное чудище, оjȳрдāҕы — лесной, сырҕан — голодный, алчный, ярый, тыатāҕ(ӈ)ы — находящийся (обитающий) в лесу, лесной (ср. мансийское вортолнут 'медведь (букв. в лесу живущий зверь)'), тыатājы — фонетический вариант предыдущего якутского слова?, ӱнӱгäс — 1) малолеток, подросток, леторосль (годовой побег дерева); 2) щенок; собака; 3) медведь, хара — черный, хараңа тȳlǟх — темно- или черношерстный. Такое разнообразие относящихся к медведю эвфемизмов появилось, по-видимому, уже в самом якутском языке, причем обусловлено оно было «этнографическим контекстом», формировавшимся не без влияния народов, живших в бассейне Лены еще до прихода туда тюркских предков якутов. Интересно, что и монголы некогда вроде бы называли медведя дедушкой: по всей вероятности, халха-монгольскому баавгай 'медведь' соответствует татарское бабай 'дед, старик' — слово, которым иногда пользуются русские люди, чтобы припугнуть расшалившихся детей («Бабай придет!»).
    Приведенные примеры показывают, что исключительная подробность описания значения и употребления слова часто выводит нас на новый уровень, позволяя делать выводы этнографического характера.
    В словаре мы находим множество частных, но исключительно ценных заметок, касающихся материальной культуры якутов: очень часто к собственно лингвистической информации в словарной статье оказывается прибавлена информация энциклопедического характера, поясняющая, какое применение находил называемый словом объект — инструмент, оружие, растение и т. п. — в традиционной культуре якутов. Ср., например, следующую «энциклопедическо-лексикографическую миниатюру»:
    лоӈку, лоӈкȳ
        бабашка (у невода); плоский деревянный поплавок, который употребляется только при весенней неводьбе вместе с берестяным поплавком (хотоҕос), чтобы невод поднимался ко льду, так как карась весной держится подо льдом, а не на дне (ср. лабыах).
    Хотелось бы высказать свое мнение о тех примерах, которыми Э. К. Пекарский иллюстрирует употребление слова. Мы уже говорили о том, что он во множестве использует различные словосочетания и фразы, чтобы показать значение слова в контексте, в живом употреблении. Кроме того, он широко привлекает фольклорный материал: в 1890-х гг. Э. К. Пекарский собрал и впоследствии, параллельно с изданием словаря, опубликовал якутские фольклорные произведения. Эти тексты в значительном степени позволили ему обогатить словарь не только новыми словами, но и интереснейшими примерами употребления того или иного слова, взятыми не просто из непереводных текстов, но из лучших образцов якутского фольклора, так богатого выразительными языковыми средствами. Еще одно удивительное решение — включение во многие статьи в качестве иллюстративного материала якутских загадок. Загадка — особый фольклорный жанр — и, безусловно, единственный с точки зрения того, что одна фраза уже представляет собою законченное произведение. В этом смысле выбор загадок как языковых примеров является очень удачным: присущая этому жанру лаконичность позволяет использовать в качестве иллюстрации целый завершенный текст, умещающийся в одну фразу и при этом обладающий яркостью и выразительностью подлинного фольклорного произведения.
                                                                               --------
    Сама концепция этого словаря, включение в словарную статью информации различного рода отражает определенный этап развития лингвистики. И, как сейчас представляется, подход, реализованный в этом труде, был очень плодотворным —во всяком случае, на современном этапе мы наблюдаем тенденцию составления словарей именно такого типа. Труд Э. К. Пекарского значительно превосходит рамки стандартных двуязычных словарей, и это обозначено уже в заглавии самой книги: «Словарь якутского языка». Для двуязычных словарей практической направленности и во времена Э. К. Пекарского была принята привычная нам система именования: в заглавии книги упоминались названия обоих языков (ср. название составленного им же «Русско-якутского словаря» [Петроград, 1916]). Для этого же труда он избрал другое название, которое ориентирует читателя, скорее, на область энциклопедических словарей, призванных с максимальной полнотой и подробностью описать некоторую предметную область.
    «Словарь якутского языка», безусловно, характеризуется именно такой энциклопедической направленностью; его без преувеличения можно назвать «энциклопедией якутского языка», в которой в значительной степени отражена и культура якутов рубежа XIX-XX вв.
    В словаре, как уже говорилось, содержится и информация о происхождении слова, и диалектные пометы; о разнообразных и интереснейших вкраплениях в словарные статьи фольклорного и этнографического материала также было сказано выше. Словарь такого рода хочется назвать «синкретичным»: в последующие годы информацию, представленную в «Словаре якутского языка», распределили бы между несколькими специальными словарями: 1) собственно двуязычным, фиксирующим словарный состав современного исследователю языка; 2) этимологическим словарем, отражающим происхождение якутских слов, т. е. содержащим ответ на вопрос о том, является ли слово исконно тюркским или же оно заимствовано из какого-то языка; 3) диалектологическим, описывающим диалектные особенности словарного состава якутского языка; 4) наконец, так сказать, «этнографическим словарем», содержащим массу четко и лаконично толкуемых терминов, относящихся как к материальной, так и к духовной культуре якутского народа. С одной стороны, подобного рода специализация, несомненно, идет на пользу каждой из обозначенных четырех областей знания, позволяя более глубоко, детально и систематически разработать избранную тему. С другой стороны, такое разделение оказывается в значительной степени искусственным: при столь узкоспециальном подходе язык фактически оказывается оторванным и от своих корней, и от территории, на которой он контактировал с другими языками и распадался на диалекты, и от культуры, истории и менталитета пользующегося им этноса. Как кажется, Э. К. Пекарский вполне осознавал искусственный характер такого разделения. И включение в один словарь столь многообразной информации объясняется сознательным выбором его автора, а не состоянием лингвистической науки (и, шире, гуманитарных наук) того времени. И, пожалуй, точнее будет говорить не столько о синкретизме, который понимается как нерасчлененное существование нескольких отраслей знания, пребывающих в зачаточном состоянии и, так сказать, не получивших еще права на независимое существование, а о синтетическом подходе, соединяющем несколько точек зрения на предмет, несколько его проекций для получения более точного и объемного представления о нем. Синкретизм в таком понимании характеризует «донаучную» стадию изучения объекта (случайные наблюдения, путевые заметки и пр.), тогда как синтетизм уже является безусловно научным подходом. Очевидно, что Э. К. Пекарский обладал (точнее — приобрел самостоятельно!) вполне профессиональными знаниями в каждой из освещаемых им областей, и уже одно то, как системно, упорядоченно и взвешенно представлена в его словаре разнородная информация, ясно говорит о том, что он совершенно осознанно взял на себя титанический труд соединить в своей работе несколько областей, границы между которыми он представлял себе вполне четко.
    Об этом свидетельствует и то, как по мере создания словаря менялось представление Э. К. Пекарского о задачах и принципах работы. Чрезвычайно интересно проследить, как в процессе работы над словарем (первые записи по якутскому языку Э. К. Пекарский сделал в 1881 г., первый выпуск его словаря увидел свет в 1904 г. в Якутске, а первый выпуск академического издания — в 1907 г. в Петербурге) менялись представления автора о том, какие именно сведения должны содержаться в словаре. Эдуард Карлович сам написал об этом в предисловии к «Словарю якутского, языка». Опираясь на его записи, мы постараемся обозначить основные вехи становления Э. К. Пекарского как ученого, акцентировать некоторые моменты, которые, возможно, иначе ускользнут от внимания читателя, находящегося вне лингвистического мира и не представляющего, насколько существенны обозначенные самим Э. К. Пекарским этапы его работы над словарем.
    Научная судьба Э. К. Пекарского без преувеличения поразительна: это путь, начатый изгоем, в политической ссылке, и приведший его в круг самых значительных петербургских ученых-востоковедов рубежа XIX-XX вв. Как пишет сам Эдуард Карлович, к первому знакомству с якутским языком его подтолкнули сугубо практические соображения: зная, что ему предстоит провести долгое время в этих краях, он хотел получить возможность общаться с жившими вокруг него якутами, которые тогда почти совершенно не владели русским языком. Он начинал с того, что, общаясь знаками со стариком-якутом, выяснял у него названия самых насущных вещей. Эти свои записи он пополнял и данными из других источников — опубликованных работ по якутскому языку и на якутском языке. Первых тогда было ничтожно мало, и, по оценке самого Э. К. Пекарского, они не принесли ему большой практической пользы; вторые представляли собою прежде всего тексты священных книг, переведенных на якутский язык. Обе эти стадии являются, в сущности, подготовительным, донаучным этапом «некритического» сбора материала, опирающегося на наивный опрос, при помощи которого можно выяснить только самые элементарные вещи, и на обработку чужих источников.
    Переломным моментом, вероятно, следует считать знакомство Э. К. Пекарского с якутско-русским словарем Бётлингка, причем словарь этот повлиял на него двояким образом: с одной стороны, благодаря своим достоинствам он во многом помог Пекарскому обрести научную базу для его занятий якутским языком, с другой стороны, недостатки этой книги, очевидные для Эдуарда Карловича, спровоцировали его на то, чтобы начать систематизировать свои собственные записи. Как пишет сам Пекарский, из словаря Бётлингка он почерпнул сведения по якутской грамматике, которых ему так не хватало при знакомстве с языком. В то же время именно внутреннее несогласие с Бётлингком побудило Пекарского заняться обработкой собранных им материалов: получив экземпляр этого словаря от своего товарища по ссылке, Пекарский стал дописывать на полях те слова, которые отсутствовали у Бетлингка, и, как он вспоминает, «очень скоро я должен был убедиться, что у Бётлингка нет массы самых обыкновенных слов и что мне не вместить требующиеся дополнения на полях его словаря». Именно в этот период работа над словарем начинает проводиться Э. К. Пекарским уже на определенной научной основе. Образна говоря, стадия «донаучного собирательства» сменилась этапом «научного земледелия»: Э. К. Пекарский стал систематизировать и целенаправленно пополнять свой словарь, уже не столько в практических, сколько в научных целях; в частности, он начал вводить в него сведения о происхождении слов. Такое принципиальное изменение отношения Э. К. Пекарского к своей работе стало возможно и благодаря тому, что к этому времени он был уже весьма сведущ в якутском языке и мог подходить к нему не с целью практического овладения, но уже как компетентный исследователь. Удивительно наблюдать, как человек, абсолютно неискушенный в науке, знакомство которого с якутским языком было в значительной степени принудительным, становится поразительно тонким ученым-языковедом, словарь которого и сто лет спустя остается наиболее цитируемым в научных кругах словарем якутского языка. Вдвойне познавательно это потому, что в судьбе Э. К. Пекарского, как в капле воды, отразилась часть истории науки, отобразилось то, как постепенно складывались основные принципы плодотворной научной работы с бесписьменными языками. Так, первые исследователи сибирских языков собирали небольшие словники, общаясь едва ли не знаками либо через посредство переводчиков-толмачей. Следующий этап освоения русскими местных языков связан с деятельностью православных миссий, с деятельностью тех священников, которые переводили Писание на языки народов Сибири. Работа эта часто не была научной, переводы нередко были далеки от совершенства, о чем мы скажем несколько слов чуть позже. Тем не менее в определенный период именно переводы Писания были едва ли не единственным доступным источником материалов по языкам коренного населения, причем касалось это не только православных миссий на территории Российской Империи, но и миссий других христианских конфессий, осуществлявших свою деятельность в Африке или Америке: можно говорить о феномене так называемых миссионерских грамматик или словарей, которые, не опираясь на какую-либо лингвистическую теорию, тем не менее были и остаются поразительно полными, точными и интересными, отмечающими такие языковые тонкости, мимо которых может пройти вполне квалифицированный исследователь. Неудивительно, в частности, что одним из ближайших сотрудников Э. К. Пекарского, имя которого стоит и на обложке «Словаря якутского языка», стал протоиерей Д. Д. Попов. Многолетнее проживание священников в языковой среде, их близкое знакомство с культурой и обычаями тех народов, среди которых они проповедовали Слово Божие, служили залогом успешного осуществления ими пастырского служения. [* В связи с этим хочется процитировать отрывок из бесед с вл. Антонием. Сурожским; «В жизни старца Силуана, о котором некоторые из вас знают или читали, есть рассказ о том, как он обсуждал миссионерскую деятельность с одним из русских епископов, живших на Востоке. Этот епископ был очень прям, очень убежден и очень фанатичен. И Силуан его спросил: как же вы стараетесь убедить, обратить в христианство людей, которые вас окружают? Тот ему ответил: я иду в буддийское капище и обращаюсь ко всем присутствующим, говорю им: то, что вы видите, все эти статуи — это идолы, это камни, это дерево, это ничто; бросьте, разбейте, поверьте в истинного Бога!.. Силуан ему говорит: а что с вами тогда случается? Миссионер ему отвечает: эти бесчувственные, безумные люди меня выкидывают из храма и бьют!.. Силуан ему говорит: а знаете, что вы могли бы достичь лучших результатов, если бы вы пришли в их храм, посмотрели, с каким благоговением эти люди молятся, как они чтут свою веру, позвали бы нескольких из них посидеть на лестнице снаружи и сказали бы: расскажите мне о вашей вере...» [Митрополит Антоний Сурожский. Человек. Киев, 2005. С. 109].] И это во многом не только; компенсировало отсутствие у них специальных лингвистических знаний, но и было гораздо более ценным опытом, позволявшим им лучше понимать те особенности менталитета, те представления о человеке и окружающей действительности, которые находят свое отражение в языке. Надо сказать, что те же самые преимущества погружения в языковую среду (только уже не по своей воле) получил и Э. К. Пекарский, проведший в Якутии 24 года.
    Тем не менее, как мы уже упоминали выше, переводы Писания часто оказываются не вполне надежным языковым материалом — прежде всего потому, что это переводные тексты, причем задача перевода становилась неимоверно сложной, поскольку в евангельских текстах содержится множество реалий и понятий, чуждых языку, на который выполнялся перевод, а сам перевод сделан людьми, для которых язык не был родным. Вследствие этого переводы могли оказаться непонятными для тех людей, ради которых и была предпринята эта работа. Об этом пишет и сам Пекарский в предисловии к словарю: «Напр., выражение: возвел очи горе переведено через харахтарын ӱсä кöтöхтö, что по-якутски, если бы только подобное выражение могло иметь место, означало бы: взявши в руки свои глаза, он поднял их вверх».
    Пишет Пекарский и о том, что из-за таких нелепостей и ошибок перевода он в дальнейшем пожалел о своем стремлении использовать при работе над словарем как можно больше текстов Писания на якутском языке: «Признаюсь, что ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я употребил на штудирование переводов св. книг...». Таким образом, в этот период своей деятельности Эдуард Карлович уже достаточно хорошо ориентировался в якутском языке. Если вначале, на стадии своего знакомства с якутским, он был не в состоянии определить качество используемых им материалов, то впоследствии он уже мог подвергнуть их критической оценке. Вместо переводных текстов он теперь обращает все свое внимание на оригинальные фольклорные тексты. Этому этапу находится соответствие в развитии полевой лингвистики: в отечественном североведении никогда не прерывалась традиция записи фольклорных текстов, которые в дальнейшем давали материал для написания грамматик, но также и публиковались отдельными изданиями как материалы, обладающие высокой научной ценностью. Интересно, что и современная лингвистика в целом, закалившись в различных теоретических перипетиях, наконец, декларирует в качестве передовой идеи ориентацию на оригинальные тексты: приходит осознание того, что именно текст является единственной данной нам языковой реальностью, и изучая тексты, мы можем получить максимально объективные результаты. Таким образом, принципы Э. К. Пекарского, начавшего работу над «Словарем якутского языка» более чем сто лет назад, оказываются созвучны двум важнейшим современным тенденциям развития лингвистической науки: 1) опоре на оригинальные тексты; 2) необходимости соединения лингвистики с другими дисциплинами, изучающими культуру и общество, прежде всего с этнографией и историей.
    Этот уникальный Словарь стал трудом всей жизни Эдуарда Карловича Пекарского — трудом, определившим дальнейшую судьбу своего создателя: грандиозная работа была по достоинству оценена в академических кругах Петербурга, которые не только организовали издание словаря на средства Академии наук, но и способствовали возвращению Э. К. Пекарского в столицу.
                                                                               II
    В этом разделе мы хотели бы, по необходимости кратко, затронуть интереснейшую тему — своеобразие якутского языка, рассказать о его обособленном положении в семье родственных ему и относительно близких друг другу в генетическом отношении тюркских языков, о его древних более или менее глубоких контактах с соседними языками — контактах, придавших якутскому языку исключительную оригинальность и неизъяснимое лингвистическое очарование.
    Тюркские языки, и якутский в частности, восхищают удивительно красивой прозрачностью, логичностью и четкостью своей структуры. В них трудно найти исключения из правил — а ведь в некоторых языках исключений больше, чем правил. Каких-то типов склонения или спряжения, каких-то неправильных глаголов, грамматических аномалий в них просто не найти!
    Согласно справочному изданию «Языки мира», всего на лингвистической карте представлено 39 современных тюркских языков; в том же издании дается краткое описание 15 «древних и старых письменных» тюркских языков [Языки мира 1997].
    Нередко тюркскую языковую общность включают в более крупную генетическую группировку — в алтайскую языковую семью, куда наряду с тюркскими относят монгольские и тунгусо-маньчжурские, а иногда также корейский и японский. Взаимное родство алтайских языков требует еще серьезного обоснования. Но бесспорно, что какова бы ни была интерпретация отношений между алтайскими языками (либо родство, либо «сродство», либо и то и другое), тюркские языки по многим признакам ближе стоят к монгольским, нежели к тунгусо-маньчжурским. В то же время и у последних совершенно очевидны очень глубокие и древние связи с языками монгольскими.
    Тюркская семья языков возникла сравнительно недавно — вряд ли существенно больше двух тысяч лет назад (а то и меньше). Образовалась она в результате постепенного расхождения диалектов тюркского праязыка, причем наиболее вероятной причиной такого расхождения было заимствование тюркского языка нетюркскими по языку народами. По-видимому, аналогичным путем распространялась в Европе народная латынь — язык римских воинов дружно осваивали жители Пиренейского полуострова, галлы, жившие на территории нынешней Франции, предки румын и молдаван и т. д. Такое формирование языковых семей (или же их ветвей) способствует тому, что относящиеся к ним языки напоминают, образно говоря, совокупность произвольно разбросанных предметов. Иначе формировалась, например, финно-угорская или же тунгусо-маньчжурская языковые общности: они возникли в результате освоения носителями праязыка новых территорий и постепенного ослабления связей между разошедшимися в пространстве этническими группами (носителями разных диалектов). Распространение таких языков напоминает разделяющуюся на несколько рукавов реку, и классификация их, как давно было замечено, подобна дереву, более или менее ветвящемуся.
    Носители гипотетического пратюркского языка жили в Центральной Азии к северу от Китая и пришли в движение, стали «пассионарными» (по Л. Н. Гумилеву) в хунскую эпоху (II в. до н. э. — II в. н. э.). Вероятно, тюрки были одним из наиболее активных компонентов хуннского военно-этнического союза, агрессивные устремления которого через некоторое время в полной мере испытала на себе не только цивилизованная Азия (в основном Китай), но и Европа.
    История языковой тюркизации Евразии сводилась к тому, что большое число автохтонных народов, завоеванных сравнительно малочисленными тюркоязычными группами, быстро и легко меняло свой исконный язык на тюркский. Легкость языковой тюркизации феноменальна — достаточно сказать, что индоевропейцы по неведомым причинам были большими «стихийными патриотами» своих языков, тем не менее известно не так уж мало примеров перехода с индоевропейского языка (тохарского, некоторых иранских, армянского, греческого) на тот или иной тюркский: это относится соответственно к уйгурскому в Синьцзяне (Восточном Туркестане), узбекскому и туркменскому в Средней Азии, турецкому в Малой Азии. Последним и весьма ярким примером такого рода является переход на якутский язык части русских «индоевропейскоязычных» крестьян в Олёкминском районе Якутии — имеется и виду субэтническая группа, именуемая по-якутски бааһынай (< русск. пашенный). Е. И. Убрятова характеризует языковую ситуацию в этом районе в начале второй половины прошлого века следующим образом: «Из особенностей языка якутов Олекминского р-на можно отметить в лексике сильное влияние русского языка. Население здесь смешанное. Рядом с якутскими селами расположены села так называемых бааhынай. Это потомки поселенных здесь пашенных крестьян и государственных ямщиков, некогда описанных В. Г. Короленко. Взаимодействие русского и якутского языков здесь привело к тому, что теперь в Олекминском районе можно найти якутов с родным языком якутским, якутов с родным языком русским, русских с родным языком якутским (подчеркнуто нами. - А. П., А. У.), русских с родным языком русским» [Убрятова 1960а: 19].
    Якутский язык вместе с близким к нему долганским — как и очень далекий от них чувашский — выглядят в тюркской языковой семье своего рода «белыми воронами». «По степени отдаленности от родственных наречий якутский язык можно сопоставить только с чувашским» [Самойлович 1916: IV].
    На наш взгляд, в немалом количестве языковых семей имеются такие языки, которые некогда по тем или иным причинам (обычно контактного характера) существенно отклонились от общего вектора развития генетической языковой общности. Характерно, что при этом они, как правило, сохраняют некоторые весьма архаичные особенности, исчезнувшие в других родственных им языках. Такого рода отклонение (девиация) в рамках языковой семьи не позволяет отнести подобный язык к той или иной ее ветви, так что он является в ней изолированным. Разумеется, степень девиации бывает разной: в принципе все родственные между собой языки образовались в результате девиации, которую в компаративистике принято называть дивергенцией (т. е. постепенным накоплением взаимных отличий), однако позволим себе терминологически развести собственно дивергенцию, происходящую не в последнюю очередь в силу относительно медленного внутреннего изменения языка, и девиацию — обусловленное, как правило, контактным влиянием резкое удаление языка по некоторым существенным признакам от своего генетического прототипа. Примерами языковой девиации могут быть маньчжурский и его средневековый предшественник чжурчжэньский в составе тунгусо-маньчжурской языковой семьи, ительменский в составе чукотско-камчатской, саамский в составе финно-угорской, возможно, армянский и албанский в составе индоевропейской.
    Отличительным свойством языковой девиации выступает ее «всеуровневость», т. е. девиация проявляется и в фонологии — как в синхронной (современной), так и в диахронической (исторической), и в грамматике, и в лексике. Кстати, аналогичным образом «всеуровневость» выступает главным признаком языкового союза (языковой союз — объединение нескольких неродственных или родственных между собой языков, в силу территориальной смежности интенсивно заимствовавших или заимствующих друг у друга те или иные структурные особенности и материальные элементы. Такой процесс сближения языков в ситуации контакта обозначается термином «конвергенция», противоположным по смыслу термину «дивергенция»).
    По сути, девиация и конвергенция — две стороны одной медали: девиационные языки, занимающие изолированное положение внутри языковых семей, возникают, как нам представляется, прежде всего за счет контактов с другими языками — контактов, достаточно интенсивных для того, чтобы изменить вектор развития языка, определяемый его генетической принадлежностью.
    Якутский, действительно, стоит особняком в семье тюркских языков. Перечислим наиболее яркие из его отличий — они проявляются, как и должно быть в девиационном языке, на всех языковых уровнях (в звуковом строе, в грамматике и в лексике).
    Если говорить о своеобразии якутского языка в отношении звукового строя, то прежде всего необходимо отметить следующее.
    1. Наличие в нем набора среднеязычных согласных фонем (ч, дь, нь, ль, й, й назальный). Как принято считать, якутский назальный й имеет соответствие в языке (языках) тюркских рунических памятников; кроме якутского, этот звук встречается из современных тюркских только в тофаларском и тувинском языках, которые сохранили его как наследие, по-видимому, пратюркского языка. Набор среднеязычных согласных отличает якутский от большей части остальных тюркских языков; судя по имеющимся описаниям фонологических систем, среднеязычные согласные характерны для очень близкого к якутскому долганского языка, а также для тофаларского (близкого родственника тувинского); есть среднеязычные в азербайджанском, саларском, сарыг-югурском языках. Существенно, что среднеязычные фонемы имеются во многих языках восточнее Урала, в частности в тунгусо-маньчжурских. Среднеязычные обладают удивительной устойчивостью: они могут «мигрировать» из «побежденного» языка в «язык-победитель»; невольно возникает мысль о былом переходе какой-то части тунгусов на якутский язык, обогатившийся в результате серией среднеязычных согласных. По этому поводу читаем у Е. И. Убрятовой:
    «Очень интересно также и появление среднеязычных смычных согласных, которых, как правило, нет в фонетической системе большинства других тюркских языков.
    Но наличие среднеязычных смычных согласных, симметричность системы смычных согласных вообще и слабое развитие проточных согласных — характерные черты консонантизма большинства тунгусо-маньчжурских языков (эвенкийского, эвенского, негидальского, орочского, удэйского, нанайского). И хотя слов эвенкийского (и эвенского) происхождения в якутском языке немного, все же, по-видимому, смещение в системе согласных якутского языка произошло именно под влиянием тунгусо-маньчжурских языков (и в первую очередь эвенкийского)» [Убрятова 1960а: 68-69].
    2. Отсутствие в нем звуков ш, з, имеющихся в большей части тюркских языков (з отсутствует в чувашском; в языке барабинских татар согласный з употребляется «ограниченно — в определенных позиционных условиях и в заимствованиях» [Языки мира 1997: 200]), в саларском, сарыг-югурском, тофаларском, тувинском и в чулымско-тюркском языках з не имеет фонематического статуса [Там же: 338, 347, 374, 385, 492]. Для якутского языка Е. И. Убрятова находит объяснение «выпадения» звуков ш и з в эвенкийском влиянии [Убрятова 1960б: 10]; возможно, это правильное решение, хотя, надо сказать, в целом для сибирских языков, за исключением тюркских и монгольских, эти звуки нехарактерны.
    3. Звуки с и һ в нем существуют как позиционные варианты одной фонемы (һ бывает только между гласными, с в этой позиции недопустим (впрочем, есть крайне редкие исключения); в словаре Э. К. Пекарского интервокальный с встречается постоянно, но это совершенно условное написание, за которым стоит фарингальный звук һ). Е И. Убрятова в этой связи пишет: «Появление в якутском языке һ, вероятно, связано с общей перестройкой системы проточных согласных, которая была вызвана воздействием эвенкийского языка... Выпадение ряда проточных (з, ж, ш) сделало естественным включение в эту систему фарингального һ для противопоставления с, что было характерным для эвенкийского языка» [Убрятова 1960а: 74].
    4. Наличие в нем сложных правил ассимиляции и диссимиляции согласных, при этом ассимиляция возможна не только прогрессивная (маска 'на дереве' < мае + = га), но и регрессивная (тахсыы 'выход' < таҕыс + = ыы), и прогрессивно-регрессивная (аппар 'моей лошади' < ат + = бар) [Убрятова 1972: 574)]. «Особенно своеобразный характер придает якутской фонетике сильно развившееся в ней явление обратного уподобления (ассимиляция) согласных; представителя любого турецкого племени должны прямо озадачить такие формы, как аппар «моему коню», аккыттан «с твоего коня», образованные от общепонятных форм ат-ы-м «мой конь» и ат-ы-ӈ «твой конь»» [Самойлович 1916: V-VI]. Наличие регрессивной и прогрессивно-регрессивной ассимиляции подтачивает агглютинативную сущность якутского языка, поскольку граница между морфемами в словоформе нередко становится не столь явной; примером может быть ряд словоформ, частично только что приведенных: ат 'лошадь', акка 'лошади', аппар 'моей лошади'. Ничего подобного, во всяком случае, в таких масштабах, нет ни в монгольских языках, ни в эвенкийском, поэтому можно предполагать, что здесь мы видим результат воздействия на праякутский некоего неизвестного и давно исчезнувшего языка, оставившего свой вполне отчетливый след в лексике и даже, вероятно, в морфологии (см. об этом ниже).
    5. Наличие в нем дифтонгов (ыа, иэ, уо, үө); другим тюркским языкам, кроме долганского, дифтонги на фонемном уровне несвойственны. Отметим, что в эвенкийском языке дифтонгов нет.
    Весьма своеобразные законы сочетания звуков в слове (фонотактика) и не менее оригинальные исторические звуковые изменения в якутском языке привели к тому, что многие тюркские по происхождению слова далеко не сразу, а то и вряд ли вообще могут восприниматься как тюркские, например, тувинцами, казахами, татарами или турками. Вместе с тем в силу тех же обстоятельств огромное количество слов, заимствованных якутским в разное время из разных языков, осваивалось быстро и легко и воспринималось как безусловно своё, а не чужеродное. Иногда нелегко бывает узнать русский прототип в каком-либо якутском заимствованном слове, приведем ряд характерных примеров: мälбäр 'медведь' (из «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского; как было уже сказано выше, это, по нашему мнению, сильно измененное русское слово «медведь»), нjадырал 'генерал', орососпо 'Рождество', олбуор 'двор', лук (лук маc) 'дуб' (эти четыре слова взяты из «Краткого русско-якутского словаря», составленного Э. К. Пекарским (Петроград, 1916)), буоhа ~ муоhа 'вожжа; вожжи', хаhаас 'запас, запасы', хартыыhа 'горчица', истии 'щи из кислой капусты', дьааhык 'ящик', дьууппа 'юбка', быраабыла 'правило', бырааhынньык 'праздник', дьаарбаҥка ~ дьаарбаҥ 'ярмарка', чүмэчи 'свеча' (все эти слова приведены по «Якутско-русскому словарю» (М., 1972); далее, если отсутствует ссылка, то якутская лексика дается именно по этому словарю), хобордоох 'сковорода', сылабаар 'самовар' (два последних примера заимствованы из «Краткого грамматического очерка якутского языка» [Убрятова 1972: 603]). Замысловатые звуковые трансформации некогда претерпели в якутском языке русские имена: Дарабыан 'Илларион', Куома 'Фома', Намыын 'Наум', Сэлипиэн 'Ксенофонт', Алаапыйа 'Агафья' (см. «Краткий русско-якутский словарь» Э. К. Пекарского). В некоторых случаях заимствование из русского языка трудно определимо по причине существенного изменения значения на якутской почве, например: харчы 'деньги' (< русск. харчи 'еда, пища'), холуода 'дверная рама' (< русск. колода), кирилиэс 'лестница' (< русск. крыльцо), мөһөөх 'сто рублей' (< русск. мешок), биристээҥки 'перчатки' (< русск. перстянки) (три последних примера взяты из очерка [Убрятова 1972: 603]).
    Грамматическая девиационность якутского языка в сравнении с другими тюркскими проявляется прежде всего в отсутствии родительного падежа.
    На наш взгляд, есть достаточные основания считать, что родительный надеж в якутском языке исчез под влиянием эвенкийского, в котором, как и в якутском, для выражения посессивных отношений между двумя именами существительными используется изафет (например: якут, киһи таба-та 'олень человека', букв, 'человек олень-его'). Следует подчеркнуть, что родительный падеж свойствен всем монгольским языкам, так что монгольское влияние на якутскую грамматику в данном случае исключено. Есть родительный падеж и во всех тюркских языках (в том числе и в древних), за исключением якутского, а также долганского, так что говорить о консервации им(и) древнего «безродительного» состояния не представляется возможным (тем более что в самом якутском есть подобие родительного падежа в изафетных конструкциях типа Саха республикатын Санкт-Петербургдааҕы бастайааннай бэрэстэбиитэлистибэтэ 'Постоянное представительство республики Саха в Санкт-Петербурге'). Таким образом, наиболее вероятное объяснение отсутствия в якутском языке родительного падежа, — это влияние на него эвенкийского языка, причем влияние это следует относить к временам очень давним, т. е. к периоду интенсивных обоюдных (а не односторонних, как в наше время) контактов на той сравнительно небольшой территории, на которой продвигавшиеся на восток русские люди в начале XVII в. застали предков нынешних якутов.
    Е. И. Убрятова полагала, что якутская форма совместного падежа («аффикс -наан при терминах родства, аффикс -лыын в остальных случаях») заимствована из эвенкийского [Убрятова 1960б: 10-11].
    Е. И. Убрятова считала также, что под влиянием эвенкийского языка в якутском произошло «переосмысление местного падежа в частный (аффикс -та)» [Там же: 10]. Действительно, эвенкийский винительный неопределенный падеж в какой-то степени напоминает своим употреблением якутский частный. Однако последний, в отличие от эвенкийского, представляет собой «форму прямого дополнения при сказуемом, выраженном повелительным наклонением» [Убрятова 1972: 577]. (В целом особое падежное оформление объекта при императиве свойственно, например, самодийским языкам, где в этой функции выступает номинатив.) Точное семантическое и формальное соответствие имеет якутский частный падеж в тофаларском языке, о чем пишет В. И. Рассадин [1978: 40-41]. По мнению Валентина Ивановича, «в таких изолированных языках, как тофаларский и якутский, это архаичное выражение партитивности показателем -dа могло законсервироваться и дожить до наших дней» [Там же: 41-42]. Если бы частный падеж из всех тюркских языков был только в якутском, то можно было бы считать, что он появился под эвенкийским влиянием. Однако существование аналогичного падежа в тофаларском заставляет нас рассматривать наличие частного падежа в якутском не как инновацию, развившуюся под влиянием эвенкийского языка, а как относительно архаичное явление, сохранившееся лишь в двух тюркских языках (а также в долганском).
    В якутском языке произошло существенное изменение в падежной системе: функции местного падежа принял на себя дательный (оҕолор-го 'детям', ойуур-га 'в лесу, в лес'). Дательно-местный падеж характерен для монгольских и тунгусо-маньчжурских языков. Можно предполагать, что якутский в этом случае подвергся воздействию со стороны либо эвенкийского, либо какого-то монгольского языка.
    По-видимому, под эвенкийским влиянием была расширена семантика якутского винительного падежа, который в результате приобрел значения винительного места и винительного времени («пройти столько-то километров», «пролежать, болея, столько-то времени»).
    Якутскому языку (а также очень близкому к нему долганскому) свойственна отсутствующая в других тюркских конструкция именного отрицания. Приведем пример: таба-та суох 'без оленя, «безоленный», не имеющий оленя (оленей)'. По всей видимости, якутское именное отрицание получило оформление под эвенкийским влиянием (перпой высказала мнение о заимствовании данной якутской конструкции из эвенкийского языка Е. И. Убрятова [1960б: 10]). Имя отрицания суох сочетается в этой конструкции не только с именами существительными и личными местоимениями, но также с прилагательными (харата суох 'не черный', улахана суох 'небольшой'). Два последних примера взяты из краткого грамматического очерка Е. И. Убрятовой; отметим, что аффиксы -та и -а в такой конструкции Елизавета Ивановна, как и все другие специалисты по якутскому языку, считала показателями принадлежности 3-го лица ед. числа [Убрятова 1972: 580]. Однако то, что в якутском языке в конструкции именного отрицания выступает не притяжательный показатель 3-го лица, наглядно видно в таких формах, как миигинэ суох 'без меня', эйигинэ суох 'без тебя' и т. д.; ср. также примеры из словаря Э. К. Пекарского: аҕабына суох 'без моего отца', аҕабытына суох 'без наших отцов' (жирным шрифтом обсуждаемые здесь аффиксы в конструкции именного отрицания выделены нами. — А. П., А. Ю.).
    В якутском (и долганском) имеется деепричастие предшествующего действия на -ан, заимствованное, возможно, из какого-то монгольского языка (ср. бурятское и халха-монгольское «слитное» деепричастие с показателем -н) — во всяком случае, во всех остальных тюркских языках такого или близкого по форме и значению деепричастия нет, как нет и в якутском имеющегося во всех иных тюркских языках деепричастия на -(ы)п, по своему употреблению аналогичного якутскому деепричастию на -ан. Сама идея о монгольском происхождении якутского деепричастия на -ан не нова: ее высказывали (или поддерживали) и В. Раллов, и Г. Рамстедт, и М. Рясянен, и С. Калужиньский.
    Монгольское происхождение имеет и якутское деепричастие на -аат — оно «выражает действие, непосредственно предшествующее главному» [Там же: 584] (ср. бурятское и халха-монгольское «разделительное» деепричастие на -аад).
    Те формы, которые специалисты по якутскому языку, следуя тюркологической традиции, именуют условным наклонением («если ...») и условно-временным наклонением («если..., ...», «когда..., ...»), тунгусоманьчжуроведы без колебаний назвали бы деепричастиями. По-видимому, и само появление в якутском языке условно-временного наклонения (условно-временного деепричастия) не обошлось некогда без эвенкийского влияния: указанная якутская форма по своему значению очень близка двум эвенкийским деепричастиям: условно-временному постоянно разно-субъектному деепричастию на -рак- и односубъектному условно-временному деепричастию на -ми.
    Скорее всего, заимствованием из монгольских языков можно объяснить появление в якутском несвойственного другим тюркским языкам повелительного наклонения отдаленного будущего времени (якут, бар- 'идти, уходить' — бар-аар 'иди, уйди потом', ср. халха-монгольск. яв- 'идти, ехать' — яв-аарай 'иди(те) потом'). Происхождение весьма оригинальной формы императива на -аар неоднократно привлекало внимание тюркологов (О. Бётлингк, В. Радлов, Е. И. Убрятова), но этимологии предлагались исключительно на тюркской почве. Интересно, что и в эвенкийском языке есть формы отдаленного будущего времени повелительного наклонения (подробно о них см. в работе [Хасанова 1936]), однако формально показатель 2-го лица ед. и мн. числа (-даави, -даавар) не имеет к соответствующему по семантике якутскому аффиксу -аарай никакого отношения.
    Как видим, контактировавшие с якутским языки как бы поделили между собой «сферы грамматического влияния»; эвенкийскому «досталось» главным образом имя существительное, а монгольскому — большей частью глагол.
    В дополнение нам хотелось бы привести еще одну ссылку на работу Е. И. Убрятовой, касающуюся контактных связей якутского языка: «...в грамматическом строе якутского языка, тюркского в своей основе, есть явно нетюркские элементы. Некоторые из них могут быть отнесены к воздействию тунгусо-маньчжурских языков (совместный и частный падежи, личное оформление деепричастий, оформление словосочетания, выражающего отрицание обладания), другие — к монгольским языкам (оформление однородных членов предложения числительным икки 'два', словообразование образных и звукоподражательных глаголов и пр.). Это заставляет сделать предположение, что было время, когда предки якутов, эвенки и какое-то монголоязычное племя жили в непосредственной близости и были взаимно многоязычны. Что это многоязычие было и у тюркоязычного племени — предка якутов — говорит, кроме указанных выше особенностей грамматического строя, и наличие в якутском языке большого числа монгольских глагольных основ» [Убрятова 1960а: 11].
    Лексические отличия якутского от других тюркских языков весьма значительны. В. В. Радлов считал даже, что лишь треть якутских слов имеет тюркское происхождение, треть — монгольское, а еще одна треть пришла из какого-то неизвестного источника. В настоящее время соотношение этих трех блоков представляется несколько иным, к тому же никак нельзя не учитывать большого количества лексических заимствований из русского языка. Однако лексических монголизмов в якутском языке много, причем, как подчеркивает Е. И. Убрятова (см. цитату в предыдущем абзаце), в нем имеется «большое число монгольских глагольных основ». Отметив, что можно привести «только один пример заимствованного эвенкийского глагола в якутском языке: второй компонент парного глагола ытаа-соңоо- 'рыдать', самостоятельно не употребляющийся» [Убрятова 1960а: 11], Е. И. Убрятова пишет: «...монгольских глаголов в якутском языке очень много. Существуют они на равных нравах с тюркскими глагольными основами. Причем с глагольными основами в якутский язык вошло монгольское внутриглагольное и отглагольное словообразование. Это могло случиться только при длительном взаимном двуязычии» [Там же: 11]. И далее Елизавета Ивановна вполне аргументированно пишет о том, что на территории Усть-Алданского района, т. е. там, где распространено так называемое аканье, некогда «проживала какая-то монголоязычная группа населения» [Там же: 42].
    Г. В. Попов пишет по поводу заимствований:
    «Заимствованная лексика в якутском языке занимает почти третью часть корневых и неразложимых основ.
    Самыми многочисленными являются монгольские заимствования. Они составляют, по нашим данным, около 28,7 % якутских корневых и неразложимых основ» [Попов 1986: 73].
    Любопытно мнение Г. В. Попова о якутских словах неизвестного происхождения Таких слов он насчитал более 600 («10% общего числа корневых и неразложимых основ»). При этом Г. В. Попов считает, что «основная масса слов неизвестного происхождения в современном якутском языке редкоупотребительна или вовсе не употребительна и представлена архаизмами или узколокальными диалектными словами, то есть стоит вне пределов современного литературного языка. И поэтому в результате учета сравнительных штудий якутской лексики и собственных дополнительных изысканий по так называемым словам неизвестного происхождения мы ставим на повестку дня вопрос о снятии данной проблемы, так как она возникла в дореволюционное время как результат недостаточной изученности якутской лексики в сравнительно-историческом плане» [Там же: 89].
    Мы бы воздержались от столь категоричного суждения относительно слов неизвестного происхождения в якутском языке. «С повестки дня» этот вопрос не снимается хотя бы потому, что некоторые весьма употребительные, вовсе не периферийные и не «узколокальные диалектные слова» в якутском языке не имеют удовлетворительной этимологии. Назовем лишь несколько наиболее ярких: дьиэ 'дом', дьахтар 'женщина', оҕо 'ребенок', олоҥхо 'олонхо (якутский героический эпос)', баттах 'волосы (на голове); кожа, шерсть (на голове домашнего животного, зверя); кожа с перьями (на голове птицы)', мас 'дерево', өрүс '(большая) река', батас 'пальма (старинное холодное оружие в виде большого ножа, насаженного на длинную рукоятку)', маҥан 'белый', буруо 'дым', ардах 'дождь', бэс 'сосна', отон 'брусника; ягода вообще', тыы 'ветка (маленький легкий якутский челн)', хайыһар 'лыжи', таба 'олень' (принято считать, что слово это связано по происхождению с названием верблюда в тюркских и монгольских языках, однако, скорее всего, это не более чем остроумное заблуждение — хотя бы потому, что название верблюда (тэбиэн) у якутов есть, причем заимствовано оно у монголов; к тому же якутское слово таба обозначает не только домашнего оленя, но и дикого — трудно себе представить, что предки якутов могли перенести название такого домашнего животного, как верблюд, на дикого северного оленя), тайах (й носовое) 'лось', куобах 'заяц', суор 'ворон', кутуйах 'мышь', кулу 'дай', кини 'он', ити 'этот', төһө 'сколько?' туох 'что?', гын- 'делать, поступать' (в такой якутской фразе как Тугу гынаҕын! 'Что делаешь?' исконно тюркскими являются только аффиксальные морфемы; глагол гын- формально интересен тем, что это единственное якутское слово, начинающееся звуком г, — приведенные в словарях заимствования из русского (герой, гимнастка, глобус.) совершенно не освоены якутским языком фонетически; семантически глагол гын- соответствует эвенкийскому н'экэ-, эвенкийская конструкция -даа-ви/-вар н'экэ- 'собираться ...' и якутская -аары гын- с аналогичным значением имеют, по-видимому, неслучайное сходство; заслуживает внимания также тот факт, что в обеих конструкциях употреблено целевое деепричастие.
    Среди слов неизвестного происхождения есть семантически весьма своеобразные, на иные языки, в том числе и на русский, они переводятся описательно — при помощи нескольких слов: куйаар 'бескрайняя даль, бескрайний простор; безвестная даль', тааҥ 'надледная вода', дьэргэлгэн 'спектр отраженных от снега весенних солнечных лучей (видимый в воздухе в ясную погоду)'.
    С неидентифицированным источником заимствований в якутском языке связана не только лексика, но и некоторые немногочисленные, однако весьма существенные особенности фонетики и морфологии. Нет, скажем, ясности с причиной появления дифтонгов, а также регрессивной ассимиляции согласных. Не может считаться решенным вопрос о появлении элемента -(и)ги- в личных местоимениях (миигин 'меня', эһиги 'вы' и т. п.).
    Крайне интересен тот факт, что «подавляющее большинство якутских заимствований из тунгусо-маньчжурских языков — это имена существительные. Они составляют более 80% всех тунгусо-маньчжурских элементов якутского языка (почти 220 слов из 250)» [Попов 1986: 60]. Если говорить точнее, то «тунгусо-маньчжурскими элементами» выступают слова почти исключительно эвенкийского происхождения.
    Таким образом, эвенкизмы и монголизмы в якутском языке распределены на грамматическом и лексическом уровнях удивительно сходным образом: якутские Эвенкизмы явно тяготеют к имени существительному, в то время как намного более многочисленные монголизмы «предпочитают» глагол. Впрочем, такая «преференция» относится в большей степени к морфологии, поскольку среди заимствованных якутских имен существительных доля монголизмов не так уж мала.
    Интересно, что при языковом смешении (примерами могут быть язык медновских алеутов, язык мичиф в Канаде), а также при речевом смешении, которое ныне модно называть смешением кодов, обнаруживается в чем-то сходная избирательность: так, в медновском алеутском все грамматические категории имени имеют алеутское происхождение [Головко 1997: 120], в глаголе же категории лица-числа и времени-наклонения «передаются русскими по происхождению морфологическими показателями» [Там же: 122]. Далее Е. В. Головко пишет: «Однако лексика неравномерно распределяется по частям речи. Абсолютное большинство глагольной лексики унаследовано из алеутского языка. (...) Процент существительных, унаследованных из русского языка, значительно выше, хотя и меньше половины» [Там же: 124].
    Наше внимание привлекло отмеченное впервые С. Калужиньским заимствование из эвенкийского языка вовсе не периферийного по семантике слова ǯэγиҥ 'левый' |Каłużyński 1961: 39]. В якутском оно существует на правах синонима слова хаҥас, употребляющегося в словосочетаниях, аналогичных тем, в которых встречается в речи слово ǯэγин: хаҥас илии ~ ǯэγин илии 'левая рука', хаҥас өттө ~ ǯэγин өттө 'левая сторона', хаҥас киһи ~ ǯэγин киһи 'левша'. Лингвистическая интрига заключается в том, что в принципе не очень склонное заимствоваться слово со значением 'левый' проникло сначала из монгольского источника в тунгусо-маньчжурский праязык (т.-м. ǯэγин 'левый', ср. письм.-монг. ǯэγgün 'левый; восток, восточный'), а затем, спустя 1000-1500 лет, было заимствовано, правда, в качестве синонима из эвенкийского языка в якутский.
    В целом же заимствованная в якутский язык (особенно в его диалекты, см. [Диалектологический словарь... 1976]) эвенкийская лексика не только немногочисленна (что уже неоднократно отмечалось), но и далека от базисного лексического ядра — в основном это весьма специфические культурные слова, например, куйаабыл 'сачок для сбора ягод' (< эвенк, гуйаавун 'биток (конусообразная берестяная посуда для] сбора ягод — голубики, черники, брусники — путем обивания их краем битка)' [Сравнительный словарь... 1975: 168]), ньамарҕана 'трехгодовалый олень' (< эвенк. н'ооγаркана 'олень-бык (3-4 лет)' [Диалектологический словарь... 1976: 178, 181], [Сравнительный словарь... 1975: 641]), куйукта '1) личинка насекомого (обычна овода) под кожей животного; 2) свищ, червоточина (на шкуре)' (< эвенк. куйиикта '1) личинка (овода); 2) отверстие (на коже оленя — от личинок овода); 3) шкура (с дырками от личинок овода)'), лабыкта 'ягель (олений мох); ягельник' < эвенк, ланикта 'ягель', маамыкта 'аркан (для ловли оленей)' (< эвенк, маавут 'аркан'?), а также термины, заимствование которых из эвенкийского языка в якутский было обусловлено адаптацией предков якутов к новым для них географическим условиям: дьэбэ 'жидкая, вязкая грязь; топь' (ср. также лээби 'болото, топь') < эвенк, лэвээ ~ лэбээ 'топь, трясина, болото', дьэбэрэ 'глубокое, вязкое болото; болотный' < эвенк. дэвээрээ 'болотистое место; болотистый'; дьааҥы 'скалистые горы, гольцы; каменная гряда': < эвенк. jаң 'сопка-голец (с не тающим снегом на вершине), гора (безлесная)'.
    Можно говорить о том, что при немногочисленности и периферийности лексики, заимствованной из эвенкийского языка в якутский, историческое влияние эвенкийского языка на звуковой строй и грамматику якутского языка весьма заметны (примеры такого влияния приведены выше).
    Хотелось бы особо подчеркнуть, что якутский язык принципиально отличается, например, от эвенкийского или, скажем, юкагирского, кетского и многих других «дорусских» языков Сибири (за исключением тюркских и бурятского) тем, что в нем есть слова с весьма абстрактными значениями, такими, например, как 'вещь; вещи, имущество' (мал), 'причастность к чему-либо, участие в чем-либо' (кытык), 'характер, нрав, поведение' (майгы), 'возможности; возможность; способность' (кыах), 'значение, значимость, важность' (суолта), 'воздействие чужого примера; почин, начинание, инициатива' (көх), 'пример' (холобур), 'свобода, воля, независимость; свободный, вольный, независимый' (көҥүл), 'надежда' (эрэл), 'порицание, выговор; осуждение' (сэмэ), 'пренебрежение; пренебрежительность' (сэнэбил), 'коварство' (уодаһын), 'сожаление' (харыһык), 'исследовать, изучать; распознавать, определять' (чинчий-).
    На другом лексическом полюсе якутского языка находится нечто противоположное — так называемые образные слова, резко отличающиеся от основного массива слов предельно конкретной «изобразительной» семантикой. Приведем примеры: кэкэй- '1) напряженно выпрямлять шею; 2) сидеть согнувшись и опустив голову (обычно о хрупких и длинношеих детях)', сонтой- 'иметь большой мясистый нос', быгдай- 'иметь приподнятые широкие плечи и очень короткую шею', быдай- 'выпячивать, выставлять живот (о низкорослом человеке)', мэрбэй- 'напряженно растягивать губы, опуская углы книзу (собираясь заплакать)', дьоппой- 'вытягивать губы трубочкой', мэрэй- 'иметь широкое плоское лицо с широко растянутым ртом', мөлөөрүй- 'медленно поворачивать удлиненное выпуклое лицо', мадьардаа- 'энергично вышагивать слегка кривыми ногами', малахаччый-, малаҕалдьый- 'делать быстрые и резкие движения, бросаясь в глаза широким и полным лицом', талкый- 'бесцельно и неумело возиться (с каким-либо механизмом, например, бесконечно лязгать затвором ружья)', сур 'подражание звуку, возникающему при моментальном обвале, провале, скольжении сыпучих тел, с силой проносящегося, пролетающего предмета', талыр 'резко обрывающийся дробный стук небольшого деревянного предмета', дьип (дьип гын-) 'со стуком плотно примкнуть друг к другу (обычно о двух плоскостях)', был (был курдук) 'мягкий, вязкий', дьар 'об ощущении мелкой дрожи'.
    Язык способен много рассказать о народе, который им издавна пользуется. Даже ничего не зная об удивительной истории якутов, мы только по одному якутскому словарю — тем более по такой лексической сокровищнице, как словарь якутского языка Э. К. Пекарского — можем сделать весьма существенные выводы. Так, словарь однозначно указывает на то, что предки якутов (или, скорее, какая-то часть этих предков) были знакомы с письменностью (якут, суруй- 'писать', сурук, сурук-бичик 'письменность'); впрочем, об этом свидетельствует и исключительно богатый якутский фольклор. Интересно, что при многовековом отсутствии у якутов письма «лексическая память» о нем не была утрачена, чего нельзя сказать об иных культурных терминах, которые были в древнетюркских языках. Мы имеем в виду забытые якутами и заимствованные у русских названия города, денег, телеги, колеса и т. д. (в современном языке это соответственно куорат, харчы, тэлиэгэ, көлөһө). В то же время, как ни странно, лексическая память якутов сохранила название таких несеверных животных, как верблюд (тэбиэн) и лев (хахай). Якуты почему-то «забыли» исконное тюркско-монгольское название золота (алтун ~ алтын ~ алтан) и стали древнее тюркское название серебра применять не только к серебру, но и к золоту, различая оба драгоценных металла при помощи определений — үрүҥ көмүс 'серебро (букв, белое серебро)', кыһыл көмүс 'золото (букв, красное серебро)'. В отличие от многих народов, заимствовавших слово, обозначающее ружье, якуты «приспособили» для этих целей свое название лука (саа). Интересно, что якуты научились курить вроде бы у русских, о чем говорит заимствование из русского языка якутского слова табах 'табак' (впрочем, название курительной трубки (хамса) у них заимствовано от монголов); как ни странно, в многочисленных эвенкийских диалектах, в том числе и в находившихся в контакте с якутским языком, название табака (дамга) имеет как будто монгольское, но никак не русское происхождение (в западных диалектах эвенкийского языка табак называется иначе — саар ~ һаар, причем слово это сравнивают с ненецким сяр 'табак'). Что касается еще одного популярного интернационального продукта, то он имеет как древнее название (арыгы 'алкогольный напиток: водка, вино'), пришедшее к тюркам в незапамятные времена эстафетным путем чуть ли не от арабов и некогда дошедшее до самой Индонезии, так и относительно повое, заимствованное у русских (якут, буокка 'водка').
    Итак, мы могли убедиться в том, что якутский заимствовал в древности немало и охотно, причем из самых разных источников — из какого-то монгольского языка, из эвенкийского, а также из некоего давно исчезнувшего и неизвестного науке языка. В последние три столетия большое влияние на якутский оказал русский язык, причем влияние это очень заметно в лексике, чего нельзя сказать ни о звуковой, ни о грамматической системах.
    Русских по происхождению слов в якутском очень много — немалая их часть была заимствована еще на начальных этапах языковых и культурных контактов русских с якутами. Как мы уже писали выше, особенностью якутского языка является основательная фонетическая адаптация — так сказать, глубокая фонетическая переработка (освоение) заимствуемой лексики. «Многозаимствуемость» вовсе не свидетельствует о какой-то слабости языка — скорее, наоборот. Известно, например, что в письменном английском или в письменном японском доля лексических романизмов в первом случае и лексических китаизмов во втором значительно превышает процент исконной лексики обоих этих языков.
    На наш взгляд, изменения, происходящие в языковой системе, свидетельствует о жизнеспособности языка в меняющихся условиях его функционирования. Заимствования нередко являются защитной реакцией языка на культурное и социальное давление со стороны иноязычного этноса. Очевидно, чем больше язык заимствует, тем выше его сопротивляемость такому давлению (о «конвергенции» с доминантным языком как о признаке жизнеспособности говорится в работе [Eung-Do Cook 1995]). Язык, который не в состоянии выдержать натиск другого и находится на грани исчезновения, имеет в своей системе минимальное количество освоенных «свежих» заимствований из побеждающего языка при обычном в таких случаях окказиональном использовании в речи очень многого из того, что свойственно этому самому победителю.
    Явным предвестником приближающейся смены языка является то, что один перестает реагировать изменениями своей системы на вызов другого. Язык, способный в условиях жесткой конкуренции к дальнейшему существованию и развитию, сопротивляется смене его другим языком, как правило, путем частичного уподобления последнему. Это относится в полной мере к якутскому языку — и к его удивительной истории, и к его современному не менее достойному функционированию.
                                                                  ЛИТЕРАТУРА
    Головко Е. В. Медновских алеутов язык // Языки мира. Палеоазиатские языки. М, 1997.
    Диалектологический словарь якутского языка. М., 1976.
    Коркина Е. И. Наклонения глагола в якутском языке. М., 1970.
    Кузнецова А. И., Хелимский Е. А., Грушкина Е. В. Очерки по селькупскому языку: Тазовский диалект. Т. I. М., 1980.
    Попов Г. В. Слова «неизвестного происхождения» якутского языка (сравнительно-историческое исследование). Якутск, 1986.
    Рассадин В. И. Морфология тофаларского языка в сравнительном освещении. М., 1978.
    Самойлович А. Н. Предисловие к «Краткому русско-якутскому словарю» Э. К. Пекарского // Пекарский Э. К. Краткий русско-якутский словарь. Петроград, 1916.
    Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков. Т. I. Л., 1975.
    Убрятова Е. И. Опыт сравнительного изучения фонетических особенностей языка населения некоторых районов Якутской АССР. М., 1960а.
    Убрятова Е. И. Якутский язык в его отношении к другим тюркским языкам, а также к языкам монгольским и тунгусо-маньчжурским. М., 1960б.
    Убрятова Е. И. Краткий грамматический очерк якутского языка // Якутско-русский словарь. М, 1972.
    Хасанова М. М. Повелительное наклонение в эвенкийском языке. Л., 1986. Языки мира: Тюркские языки. М, 1997.
    Eung-Do Cook. Is there convergence in language death? // Journal of Linguistic Anthropology. 1995. Vol. 5, № 2.
    Kałużyński S. Mongolische Elemente in der jakutischen Sprache. Warszawa, 1961.
    /Пекарский Э. К.  Словарь якутского языка. В трех томах. Том 1. Выпуски 1-4. 3-е издание исправленное и дополненное. Санкт-Петербург. 2008. С. XLIV-LXVIII./

    Петр Слепцов,
    доктор филологических наук, профессор
                                                            СЛОВАРЬ ВСЕЙ ЖИЗНИ
                                                      К 150-летию Эдуарда Пекарского
    Этот фундаментальный труд пользуется непререкаемым мировым авторитетом и по справедливости считается подлинной энциклопедией жизни якутского народа ХIХ-начала XX вв. Специалисты находят в нем исходный материал для исследования всех вопросов якутской филологии и культуры. Научное значение «Словаря» в этом отношении будет еще более возрастать.
    Декабрьским морозным днем 1881 года в глухой наслег Ботурусского улуса в сопровождении конвоя казаков был привезен «государственный преступник» и выдворен для «вящего наблюдения» за ним в юрту наслежного схода. Это был двадцатитрехлетний Э. К.Пекарский. Он родился 25 октября 1858 г. в Игуменском уезде Минской губернии в семье разорившихся дворян. С конца 1878 г. Э. К. Пекарский состоял членом революционного общества «Земля и воля», вел активную пропаганду в народническом духе. В конце 1879 г. его арестовывают по обвинению в распространении книг революционного содержания и в принадлежности к партии социалистов-революционеров, имеющей целью ниспровержение существующего государственного и общественного строя. Так с клеймом «государственного преступника» молодой Пекарский прибыл в далекую Якутскую область.
    Э. К. Пекарский быстро приспособился к тяжелым условиям ссылки и сдружился с местным населением. Женился на якутке из бедной семьи, имел детей, в совершенстве овладел якутским языком. О нем говорили, что «он для богачей как смерть, а для бедняков как бог». Бедняки любовно и уважительно звали его «Хаарылабыс» («Карлович»).
    Пекарский вошел в историю отечественной и мировой тюркологии прежде всего как создатель фундаментального «Словаря якутского языка». Вся плодотворная работа по собиранию, исследованию и редактированию этнографических, фольклорных и других материалов была подчинена главной цели его жизни - созданию «Словаря». Этот выдающийся труд стал итогом 50-летнего беспрестанного, кропотливого труда.
    Корифеи российского и мирового востоковедения высоко оценивали сей труд. Академик А. Н. Самойлович в 1934 г. определил место словаря в тюркологии так: «И поныне еще ни один язык тюркской системы не получил в законченном печатном виде столь полного словаря, как «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского».
    Выдающийся академик В. В. Радлов, принимавший участие в просмотре корректурных листов, подчеркивал, что такой полный словарь мог составить только человек, который всесторонне и глубоко изучил язык, фольклор, этнографию якутского народа и его духовную жизнь. «Я не знал ни одного языка, не имеющего письменности, - писал В. В. Радлов, - который может сравниться по полноте своей и тщательности обработки с этим истинным thesaurus (сокровище) linguae Jakutorum, да и для многих литературных языков подобный словарь, к сожалению, остается еще надолго pium desiderium» (благим пожеланием). На заседании Президиума Академии наук в честь избрания Э. К. Пекарского членом-корреспондентом АН СССР в 1927 г. выступил с речью президент АН СССР, академик А Карпинский, определивший место «Словаря» среди значительных работ академии следующими словами: «По мнению специалистов, словарь Пекарского достоин занять место рядом с другими созданиями нашей академии, которой именно в этой области принадлежит одно из почетных мест в кругу европейских академий».
    Известный тюрколог Е. И. Убрятова, отмечая мировую известность «Словаря» как необходимого пособия для советских и зарубежных востоковедов, писала: «Без преувеличения можно сказать, что сейчас «Словарь» позволяет исследователю, работающему, над якутским языком, поставить и разработать любой вопрос из области фонетики, морфологии, синтаксиса, лексики и даже истории и диалектологии якутского языка». Польский востоковед, профессор Варшавского университета Станислав Калужинский отмечает, что обширнейший материал «Словаря» обработан «с необычайной скрупулезностью». Он особо выделяет превосходное знание Э. К. Пекарским религиозных воззрений якутов и считает, что его «Словарь» является источником, на который «ссылаются все серьезные исследователи сибирского шаманизма».
    Мы полностью присоединяемся к следующим словам нашего учителя, крупнейшего тюрколога-якутоведа профессора Л. Н. Харитонова: «Лексикография как особая область языкознания непрерывно развивается. Изменяются принципы учета и методы обработки лексического материала, улучшается техника составления словарей. Однако это обстоятельство ни в какой мере не может уменьшить научного значения словаря Э. К. Пекарского как замечательного исторического памятника языка и культуры якутского народа».
    Такова общая оценка «Словаря» тюркологами и всеми якутоведами. В наше время авторы фундаментальной многотомной сравнительно-исторической грамматики тюркских языков обнаружили еще одну грань этого великого труда и на этом основании признали Э. К. Пекарского «одним из проницательных отечественных тюркологов-лексикографов, предвосхитившим современные сравнительно-исторические и этимологические исследования. Историческая грамматика якутского языка, особенно морфология, до сих пор не подвергалась специальному исследованию. В разработке этой проблемы «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского будет иметь огромное, основополагающее значение». Огромный трехтомный труд Э. К. Пекарского ныне стал библиографической редкостью. Отрадно, что «Словарь» в эти дни переиздан благодаря спонсорской помощи генерального директора ОАО «Якутскэнерго» К. К. Ильковского.
    «Образцы народной литературы якутов» - три тома в восьми выпусках содержат около тысячи страниц якутского текста и до сих пор остаются крупнейшим фольклорным изданием, заложившим прочный фундамент якутской фольклористики. Это, безусловно, самое богатое по содержанию и образцовое по исполнению дореволюционное издание на якутском языке. В «Образцах» представлены почти все жанры якутского фольклора, среди которых, естественно, основное место заняли Олонхо, записанные со слов выдающихся олонхосутов, составлявших гордость народа: Т. В. Захарова-Чээбия, И. Г. Теплоухова-Тимофеева, М. Н. Андросовой-Ионовой, Н. Абрамова-Кынат и других. Недаром такие знаменитые Олонхо, как «Нюргун Боотур», «Кулун Куллустуур», в наше время переизданы (второй – дважды) и переведены на русский и другие языки.
    Э. К. Пекарский со свойственной ему скрупулёзностью выполнил огромную и кропотливую текстологическую и редакторскую работу по подготовке фольклорных текстов к печати: исправил бессчетное количество фактических ошибок тогдашних полуграмотных собирателей, уточнил, скрупулезно выискивая подлинные формы и смысл многочисленных «неизвестных и сомнительных слов, необычных оборотов и своеобразных форм». Великолепно зная язык фольклора, Э. К. Пекарский иногда даже вторгался в текст подлинника, предлагая свои варианты, как правило, в смысловом отношении более точные, в стилистическом - более уместные. При большом числе слов, форм даны параллели или исправления - в тексте или выносках с непременным сохранением формы оригинала. В одном только Олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» Э. К. Пекарский сделал свыше 900 различных исправлений, замечаний, вариантов. В тех условиях это был наиболее приемлемый, оптимальный вариант записи и публикации образцов фольклора. На обширном материале поставлена и решена важнейшая проблема фольклорной текстологии.
    Э. К. Пекарский является и общепризнанным этнографом, давшим в этой области ряд ценных и интересных работ. Так в первой из них, написанной с Г. Осмоловским, «Якутский род до и после прихода русских» впервые показана возможность использования хорошо подобранных фольклорных, этнографических и языковых материалов в качестве первоисточников для описания общественной жизни бесписьменного народа. Э. К. Пекарский совместно с И. И. Майковым разработал «Программу для исследования домашнего и семейного быта якутов», состоящую из десяти разделов. Программа была широко использована и опубликована в 1897 г. Она не потеряла своего методологическою значения и по сей день.
    В 1903 г. Э. К. Пекарский изучил жизнь и быт приаянских тунгусов, собрал большое количество коллекций. Результаты исследования были изданы отдельной книгой. Впервые детально описано назначение отдельных частей и деталей шаманского костюма, бубна и колотушки. В статье «Среди якутов» представлена весьма ценная сводка материалов о космогонических, антропологических и зоологических понятий якутов. Все этнографические работы Э. К. Пекарского несут в себе всю прелесть первозданной новизны фактического материала.
    Вклад Э. К. Пекарского в якутскую филологию трудно переоценить. А если принять во внимание и то, что он является крупным этнографом и одним из первых теоретиков якутского языка и фольклора, то следует признать, Эдуард Карлович занимает особое место в якутоведении и тюркологии в целом. Научные заслуги выдающегося ученого Академия наук России отметила его избранием членом-корреспондентом, затем своим почетным членом.
    /Якутия. Якутск. 24 октября 2008. С. 16./

    Елена Степанова,
    наш соб. корр.
                                            ОТЧЕГО ПОЛЯКИ ТАК ЛЮБЯТ ЯКУТИЮ
    В Москве, а затем и Польше, группа якутских ученых отметила 150-летие Вацлава Серошевского и Эдуарда Пекарского, научные труды которых продолжают способствовать дружественным якутско-польским отношениям.
    В Польском посольстве в Москве якутян встречали очень радушно.
    Уж на что директор Культурного центра Иероним Граля поначалу был строг в вопросах организации «На выступление пять минут, не больше, потом выключаю микрофон!»), но и он не смог устоять перед обаянием руководителя Департамента по делам народов и федеративным отношениям Афанасия Мигалкина, подкупавшего своей искренностью. В своем выступлении о прошлом и настоящем он воздал должное профессору Георгию Башарину, который, собственно, и раскрыл роль трудов польских ученых, а на десерт преподнес потрясающую историю о том, как на войне побратались якут и поляк.
    Казалось бы, какое отношение это имеет к Пекарскому и Серошевскому? Никакого, конечно. Просто еще раз подчеркивает тот факт, что для настоящих людей не существует препятствий в виде границ, времени, расстояний и национальностей. Зато Афанасий Васильевич поднял такую важную тему, как увековечивание памяти якутских солдат на польской территории: известно, что в годы войны там сражались около семисот якутян. И еще его история - свидетельство благодарной человеческой памяти, которая относится и к двум упомянутым персонажам - главным фигурантам вечера.
    Что касается памяти, то здесь Чрезвычайный и Полномочный Посол Польши г-н Ежи Артур Бар прав как никто - этому надо учиться. Если до приезда в Якутию он, может, и не совсем понимал, почему его соотечественников так тянет сюда, то теперь убедился в этом сам, побывав в ноябре на научной конференции. Вот что он сказал (стилистику сохраняю):
    «У меня просто нет возможности, но, поверьте, очень хотелось бы написать мемуары о том, какое огромное влияние произвело на меня пусть и короткое пребывание в Якутии несколько недель тому назад. Я восхищен и всем об этом рассказываю.
    Так получилось, что я там, далеко от своей родины, учился Польше от них, от якутов: когда вдруг узнаешь, что представитель твоего народа в таких суровых условиях помог другому народу прославиться, лучше узнать самого себя, тогда и ты неожиданно учишься своей собственной стране, своему народу. Тогда и появляются оптимизм и вера в будущее, уверенность в том, что так и нужно шагать по жизни - помогая другим и давать другим помочь себе. Вот и сейчас вы помогаете нам уже тем, что собрались здесь, чтобы вспомнить. Серошевского и Пекарского - вспомнить историю...»
    Его уважение к якутянам в этот вечер выразилось и в том, что время на выступления никто уже не ограничивал, и в том, что он, несмотря на то, что его ждали в Румынском посольстве, пожал каждому руку, сказал что-то доброе, задержался у раритетов конца XIX — начала XX веков, прибывших из Якутского государственного объединенного музея истории и культуры народов Севера им. Е. Ярославского и теперь уютно расположившихся во главе зала на круглом столе. Тех самых, которые попали в книгу Вацлава Серошевского о якутах: чоронах, рукавицах; головных уборах.:. А еще для того, чтобы непременно, поднять бокал с шампанским и сказать тост.
    Надо ли после этого говорить, какая по-настоящему теплая атмосфера царила в Польском посольстве?! В довершение всего не могу не привести вам рассказ Иеронима Граля о том, что больше всего впечатлило его в воспоминаниях г-жи Шиловской о торжестве своих соотечественников в Якутии, не так давно опубликованных (видимо, в Польше):
    - Как человек, который воспитывался еще в те времена, когда повсюду висели портреты классиков, она вошла в зал и в глубине его увидела два портрета, с которых на нее взирали два бородатых лица. Первый момент - негодование: везде Маркс и Энгельс! Но подойдя ближе, она сообразила: отцов нации здесь представляют не Маркс и Энгельс, а Серошевский с Пекарским!
    Это ли не доказательство того, как мы с вами близки?!
    Как говорится, без комментариев.
    В этом контексте совершенно справедливо в выступлении заместителя Постоянного представителя РС(Я) при Президенте РФ Людмилы Павловой прозвучала мысль о добросердечии коренного населения Якутии, что, в общем-то, всегда понимается всеми как особое, северное гостеприимство. Именно оно и помогало людям выжить в тяжелых условиях, и более того - обрести себя. И сейчас, когда Якутия давно перестала быть «тюрьмой без решеток» и в экономическом развитии завоевала передовые позиции, отношение людей друг к другу ничуть не изменилось: все то же внимание, все та же, по выражению Афанасия Мигалкина, «длинная память» о благих делах.
    Как утверждает Айталина Захарова, в Национальном архиве РС(Я) хранится более миллиона документов, но дела поляков занимают особое место. Они, во-первых, весьма активно исследуются, во-вторых, сотрудники ведут кропотливую работу по приобретению все новых и новых документов. Так, в 1999 году был выявлен список сосланных в Якутию участников польского восстания (в нем 308 (!) человек), и только к нынешней дате по Серошевскому и Пекарскому было поднято более трехсот документов (часть из них можно было лицезреть на стендах в Польском культурном центре). Сколько же еще предстоит поднять?
    После того, как отбыл посол Польши, якутяне смогли пообщаться друг с другом и познакомиться с поляками, которые прибыли на этот вечер из любопытства. В уютном зале транслировался великолепный фильм польских кинематографистов о далекой, загадочной и суровой Земле шаманов; где жили и живут их соотечественники...
    А на другой день якутяне отбыли в Польшу на VII международную конференцию в Пултуске «Вацлав Серошевский. Ссыльный-этнограф-писатель-политик. Польско-якутские связи. Традиция и современность», которую организовали общество «Сполнота Польска», Институт истории науки Польской академии наук, кафедра этнологии и антропологии Вроцлавского университета культуры и где присутствовали потомки Серошевского, среди них внук Анджей.
    В Пултуске исследователи договорились обмениваться архивными документами, материалами научных исследований и выпустить сборник не опубликованных в России воспоминаний, и статей польских ссыльных о Якутии.
    Вспоминал свои поездки в Якутию и заместитель председателя Комитета по внешней политике Павел Коваль. С удовлетворением он отметил, что связи между Россией и Польшей в области культуры, науки и гражданами всегда были на высоком уровне, а саха-польские отношения только на пользу делу укрепления российско-польского сотрудничества.
    Москва.
    /Якутия. Якутск. 17 декабря 2008. С. 4./